Актив по имени Блэк: Пробуждение

Большой Зал гудел — знакомый, ежегодный гул предвкушения, наполнявший пространство под заколдованным потолком. Тысячи свечей парили в воздухе, их пламя отражалось в золотых кубках и глазах сотен студентов, собравшихся за четырьмя длинными столами своих факультетов. Всё было на своих местах, всё было точно так же, как и год назад, и за сотню лет до этого. Ритуал был неизменен. Тяжёлые дубовые двери распахнулись, и в зал вошла процессия первокурсников во главе с профессором МакГонагалл. Они выглядели так, как и должны были: маленькие, ошеломлённые, с широко раскрытыми глазами, в которых благоговейный трепет боролся с первобытным страхом. В центре этого упорядоченного хаоса, как всегда, стояла неподвижная константа — сама Минерва МакГонагалл. Её строгий пучок, её изумрудная мантия, её вечно поджатые губы — всё это было таким же неотъемлемым элементом Церемонии Распределения, как и сама говорящая шляпа. Она была воплощением порядка, дисциплины и нерушимых традиций. Но в этом году в отлаженном механизме что-то сбилось. Когда она прошествовала к помосту, её спина была прямой, как стальной стержень, но в её движениях не было привычной плавной уверенности. Была жёсткость. Когда она водрузила на табурет старую, потрёпанную Шляпу, её пальцы на мгновение дрогнули. Но главным было её лицо. Под полями остроконечной шляпы оно казалось высеченным из мела. Это была не бледность усталости. Это была пепельная бледность человека, который столкнулся с чем-то глубоко неправильным. Её поджатые губы были почти белыми. Шляпа, как и положено, исполнила свою песню. Зал, как и положено, вежливо похлопал, вполуха слушая очередные туманные предостережения. Всё шло по сценарию. Но константа дала сбой, и это вносило в атмосферу едва уловимый, но ощутимый диссонанс. МакГонагалл развернула длинный свиток пергамента. — Когда я назову ваше имя, — произнесла она, и её голос, обычно просто строгий, прозвучал резко и почти надтреснуто, — вы наденете Шляпу и сядете на табурет для прохождения Распределения. Акерли, Стюарт! Гарри сидел за гриффиндорским столом, делая вид, что с интересом наблюдает за Церемонией. На самом деле его взгляд скользил по рядам испуганных первокурсников, пытаясь угадать, кто из них — тот самый мальчик, Альтаир. «Бедный малыш Альтаирчик», как с приторной нежностью назвала его та рыжеволосая женщина. Его мысли были в полном беспорядке. Часть его души, унаследовавшая сострадание Лили Поттер, рисовала в воображении трагическую картину: маленький, хрупкий ребёнок, ослепший в результате ужасного несчастного случая, теперь вынужден один пробираться по огромному, незнакомому замку. Эта мысль вызывала инстинктивное желание помочь, защитить, как он защищал бы любого, кто слаб и одинок. Но другая, более прагматичная и уже закалённая столкновениями с реальностью часть его натуры, испытывала глубокое недоверие. Он слишком хорошо знал, что за фасадом аристократической трагедии может скрываться надменность Драко Малфоя. Что, если этот «бедный мальчик» окажется ещё одним избалованным чистокровным волшебником, который будет использовать свой недуг как щит и оружие одновременно? И самое главное, он был сыном тех двоих. Воспоминание о мужчине с драконьими крыльями и женщине, чья улыбка сеяла безумие, вызывало у Гарри неконтролируемую дрожь. В их силе не было ничего от той магии, которую он знал. Она была абсолютной, холодной и чуждой. Мысль о том, каким может быть ребёнок, рождённый и воспитанный такими существами, вызывала у него смесь почтительного страха и жгучего, тревожного любопытства. Он искал в толпе ответ на свой невысказанный вопрос: кого он должен встретить — жертву или монстра? Пока Гарри тонул в своих противоречивых догадках, его друзья, сидевшие по обе стороны от него, реагировали совершенно по-разному. У Гермионы же сердце сжалось от искренней, тёплой жалости. Мысль о слепом первокурснике в огромном замке, полном движущихся лестниц и скрытых опасностей, заставила её по-настоящему заволноваться. Её деятельный ум, всегда ищущий решение, тут же начал выстраивать план помощи: она могла бы зачаровать для него книги, чтобы они читали вслух, могла бы сопровождать его между уроками, помочь освоиться… Но это деятельное сочувствие боролось в ней с другим, не менее сильным чувством — почти благоговейным трепетом. Она не могла забыть магию, которую видела на Чемпионате. Магию без палочек, без слов, что играла с самой реальностью. Этот мальчик был ключом к пониманию чего-то великого и пугающего, и её жажда знаний, такая же искренняя, как и её доброта, требовала ответов. Рон же был абсолютно глух к переживаниям друзей. Его не интересовал ни таинственный новичок, ни тревоги Гарри. Всё его существо было сосредоточено на одной, всепоглощающей мысли: голод. Он с откровенной ненавистью смотрел на пустые золотые тарелки, словно они лично его оскорбляли. Вся эта церемония, все эти испуганные дети, вся эта болтовня Шляпы — всё это было лишь досадной, бессмысленной преградой между ним и горами жареной курицы. — Надеюсь, он хотя бы не будет очередным плаксивым слизнем, — буркнул он, когда Гарри попытался поделиться с ним своими мыслями. В его голосе не было ни капли сочувствия, лишь глухое, эгоистичное раздражение. — Главное, чтобы он не висел на тебе весь год, а то с этими аристократами вечно одни проблемы. И чтобы пир уже наконец начался. Он демонстративно отвернулся, снова уставившись на свою тарелку, и его желудок издал громкое, требовательное урчание, полностью заглушив имя следующего первокурсника, которого вызвала профессор МакГонагалл. — СЛИЗЕРИН! — выкрикнула Распределяющая Шляпа, и за столом в дальнем конце зала раздались жидкие, аристократически-сдержанные аплодисменты. Драко Малфой лениво хлопнул в ладоши два раза, не отрывая своего холодного, оценивающего взгляда от толпы первокурсников. Эта ежегодная ярмарка грязнокровок, предателей крови и прочего сброда всегда вызывала в нём лишь скуку, но в этом году всё было иначе. Он искал. Искал не просто новичка, а ключ к настоящей власти. Его отец был предельно ясен в своих инструкциях перед отъездом. «Это не школьные дружбы, Драко, — чеканил Люциус, прохаживаясь по своему кабинету. — Это политика. Эти... люди, Ворлак и Долороза, — фигуры совершенно иного уровня. Если их протеже будет считать тебя своим покровителем, перед нами откроются двери, о которых Дамблдор и его шайка сброда могут только мечтать». От этих мыслей по телу Драко пробежала сладкая дрожь предвкушения. Он уже видел это. Видел, как Поттер со своими нищими дружками бледнеют, когда он проходит по коридору в сопровождении не только Крэбба и Гойла, но и нового, могущественного союзника. Видел, как сам Дамблдор вынужден говорить с ним с уважением, зная, какие силы стоят за его спиной. Весь этот замок, вся эта жалкая школа станет его личной игровой площадкой. Он окинул взглядом своих приспешников. Крэбб и Гойл, как всегда, ловили каждое его движение, а Пэнси Паркинсон смотрела на него с обожанием. Чуть поодаль сидел Блейз Забини, сохраняя скучающее выражение лица, но Драко заметил, как тот внимательно прислушивается. Аудитория была готова. — Помните тех двоих из «Пророка», телохранителей Дамблдора? — вполголоса начал Драко, и его соседи тут же пододвинулись ближе. — Мастер Ворлак и Леди Долороза. Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Отец с ними давно знаком, разумеется, — небрежно бросил он, словно говорил о погоде. — Они пару раз гостили в Малфой-мэноре. Дела Ордена, сами понимаете. Сказав это, Драко на мгновение осёкся. Он заметил, как Блейз Забини чуть прищурился, услышав незнакомое слово. Драко мысленно выругал себя — отец убьёт его за такую болтливость. Он тут же поправился, махнув рукой с пренебрежительным видом. — ...ну, вы понимаете. Высшие круги, международная политика. Не для школьных ушей. — Так вот, — продолжил Драко, возвращая себе уверенность. — Их подопечный, этот Альтаир, поступает в этом году. Ужасная трагедия с ним, ослеп после несчастного случая. Они были так обеспокоены... — он самодовольно усмехнулся. — И они лично попросили меня присмотреть за ним. Объяснили, что мальчик хоть и из достойной семьи, но сейчас совершенно беспомощен. Ему нужен проводник в Хогвартсе, кто-то влиятельный, кто введёт его в правильный круг. Он откинулся на спинку скамьи, скрестив руки на груди, и окинул своих слушателей покровительственным взглядом. — Разумеется, я согласился. В конце концов, кто, если не я? Малфои всегда заботятся о тех, кто в этом нуждается. Дафна Гринграсс не обращала на первокурсников никакого внимания. В отличие от остальных, она не искала в их толпе ни жертву, ни союзника. Её прадед был предельно ясен: её «жених» уже давно не ребёнок, пусть ему и всего четырнадцать. Он — Маг Цитадели. А значит, он не будет маршировать в одном строю с этими детьми. Она сидела, прямая как струна, являя собой образец аристократического самообладания. Внутри неё всё ещё горел холодный огонь ярости на отца, на этот нелепый контракт, на весь мир, который посмел решать её судьбу за неё. Но внешне она была абсолютно спокойна. Эмоции — инструмент, а не хозяин. Она ждала. Ждала, когда объект её ненависти появится, чтобы она могла начать свой анализ, найти его слабости и понять, как превратить эти брачные цепи в поводок. Её размышления прервал самодовольный шёпот Драко Малфоя. Дафна с трудом подавила желание закатить глаза. Его обычное позёрство было утомительным, но она заставила себя слушать. Мать Драко была урождённой Блэк, а значит, в его болтовне могли содержаться крупицы полезной информации. Она слушала его хвастовство с лёгким презрением, пока одно слово не заставило её внутренне замереть. «Дела Ордена, сами понимаете». Идиот. Мысль была холодной, острой и окончательной. Она знала это слово. Она слышала его от своего прадеда, и произносилось оно всегда вполголоса, за стенами, защищёнными самыми сложными чарами приватности. Это было слово из другого мира, мира истинной власти, о котором такие, как Драко, не должны были даже знать. А он бросил его за обеденным столом, чтобы произвести впечатление на Пэнси Паркинсон. Не просто хвастун, а опасный, некомпетентный идиот, — заключила она. Её презрение к нему в этот миг переросло из обычной аристократической неприязни в глубокое, почти физическое отвращение к его глупости. Она продолжила слушать, и её изумление только росло. «Беспомощен». «Тяжёлый недуг». «Маленький мальчик». Этот словесный портрет никак не вязался с тем образом, что нарисовал ей прадед — образом наследника чудовища, чья жестокость заставила мир забыть его имя. Когнитивный диссонанс был почти болезненным. Мог ли Лорд Элдрик преувеличивать? Мог ли Драко, при всей его глупости, говорить правду? Мысль о том, что её будущий муж может оказаться не монстром, а слабой, больной марионеткой, была… неожиданно приятной. Слабого можно контролировать. Беспомощного можно использовать. Холодная ярость внутри неё на мгновение отступила, сменившись ледяным расчётом. Первоначальные данные были неполными. Она не будет делать выводов, пока не увидит объект своими глазами. Возможно, всё было не так страшно, как она себе представляла. Возможно. За преподавательским столом Альбус Дамблдор с вежливой улыбкой аплодировал вместе со всеми, когда очередной первокурсник отправлялся в Пуффендуй. Его глаза, скрытые за стёклами-половинками, казалось, с отеческой добротой следили за церемонией. Но его разум был далеко. Он не искал Альтаира среди детей. Он знал, что его там нет. План «А» — незаметная интеграция через стандартную процедуру — провалился ещё до своего начала. Его внимание было приковано к фигуре, стоявшей у табурета. К Минерве МакГонагалл. Он знал её почти полвека. Она была его самым надёжным ресурсом, его самым верным союзником. Непоколебимая, несгибаемая, предсказуемая в своей эффективности. Именно поэтому он отправил её встречать гостя. Он ожидал получить от неё полный, бесстрастный отчёт о первой оценке актива. Вместо этого он получил… это. Её плечи, обычно такие прямые, были напряжены до предела. Её взгляд, всегда острый и внимательный, был расфокусирован; она смотрела не на детей, а сквозь них. Её голос, зачитывающий имена, был механическим, лишённым даже привычной строгости. Он был просто… пустым. Дамблдор нахмурился, его пальцы незаметно сжались под столом. Минерва пережила две войны. Она смотрела в лицо Волан-де-Морту. Она имела дело с разъярёнными родителями, что порой было куда страшнее. Что, чёрт возьми, мог сказать или сделать четырнадцатилетний мальчишка, чтобы так выбить её из колеи? Простая юношеская наглость? Она бы поставила его на место одним ледяным взглядом. Угроза? Она бы сочла её детским лепетом. Демонстрация силы? Возможно. Но какой силы? Какой трюк мог пробить броню самообладания, которую она выковывала десятилетиями? Именно этот вопрос заставил беспокойство Дамблдора, до этого бывшее лишь тихим фоновым шумом, перерасти в нарастающую тревогу. Непредсказуемость. Самая опасная переменная в любой стратегии. Актив из Цитадели уже в первые часы своего пребывания в Хогвартсе начал сеять хаос, даже не появившись в поле зрения. Дамблдор отвёл взгляд от своего заместителя и уставился на тяжёлые дубовые двери в конце зала. Церемония была уже не важна. Это была лишь увертюра. Настоящее представление ещё даже не началось. — Роули, Эван! Шляпа едва коснулась его головы, прежде чем выкрикнуть: «СЛИЗЕРИН!». Мальчик с довольной усмешкой отправился к своему столу. Профессор МакГонагалл свернула свой пергамент. Церемония была окончена. Как и положено, зал взорвался аплодисментами, приветствуя новых учеников. Но аплодисменты были какими-то скомканными, неуверенными, и быстро стихли. В воздухе повисла странная, неловкая тишина. Процедура была завершена, протокол выполнен, но что-то было не так. Словно в идеально сыгранной симфонии пропустили одну, самую важную ноту, и теперь в тишине звенело её отсутствие. За гриффиндорским столом Гарри, Рон и Гермиона переглянулись. Их лица выражали одно и то же недоумение. Мальчик так и не появился. За столом Слизерина самодовольная ухмылка сползла с лица Драко Малфоя, сменившись растерянностью, а затем и плохо скрытым раздражением. Его «протеже», его «ключ к власти», его «беспомощный мальчик» просто не явился. Крэбб и Гойл непонимающе смотрели на него, ожидая объяснений, которых у Драко впервые в жизни не было. Дафна Гринграсс оставалась невозмутимой, но её глаза сузились. Её слабая надежда на то, что всё окажется проще, чем она думала, испарилась, сменившись ледяной уверенностью. Это не было случайностью. Это было заявление. Нарушение правил с самого начала. Её прадед был прав. Это не жертва. Это хищник. Дамблдор медленно поднялся со своего кресла-трона. Он широко развёл руки, на его лице появилась фирменная добродушная улыбка, но она не достигала глаз. Он собирался произнести свою традиционную приветственную речь, наполненную эксцентричными шутками и мудрыми наставлениями, чтобы вернуть вечер в привычное, безопасное русло. Тяжёлая, вопросительная тишина, повисшая после Церемонии, была наконец нарушена. Дамблдор, чья улыбка так и не коснулась глаз, заговорил. Его голос, усиленный магией, разнёсся по Большому Залу, объявляя о двух новостях, каждая из которых вызвала волну ропота среди студентов: отмена межфакультетского чемпионата по квиддичу и, что было куда интереснее, возрождение легендарного Турнира Трёх Волшебников. Зал взорвался возбуждёнными криками и спорами. Перспектива славы и тысячи галлеонов призовых мгновенно стёрла из памяти учеников неловкую паузу в начале вечера. — ...Однако, в свете грядущих событий, Министерство Магии сочло необходимым усилить меры безопасности, — продолжил Дамблдор, дождавшись, пока шум немного утихнет. — В связи с этим, я с особым чувством представляю вам нашего нового преподавателя Защиты от Тёмных Искусств... Аластора Грюма! Имя, словно раскат грома, прокатилось по залу. Даже самые юные студенты знали его. Аластор «Грозный Глаз» Грюм. Легендарный аврор, который, по слухам, заполнил половину камер в Азкабане. В этот момент двери в Большой Зал снова распахнулись. На пороге стоял мужчина, чья внешность полностью оправдывала его репутацию. Его лицо напоминало кусок старого, грубо вырезанного и испещрённого шрамами дерева. Доброго куска носа не хватало. Но самым жутким были его глаза. Один был маленьким, тёмным и проницательным. Второй же — большой, круглый, ярко-голубой, — жил своей собственной жизнью, вращаясь в глазнице независимо от первого и сканируя зал с неестественной, механической скоростью. Он тяжело вошёл в зал, и каждый его шаг отдавался глухим, деревянным стуком — одна нога была протезом. Опираясь на посох, он проковылял к преподавательскому столу, и гул в зале сменился настороженной тишиной. Реакция была мгновенной и полярной. За гриффиндорским столом Гарри и Рон смотрели на него с откровенным, почти благоговейным восторгом. Это был не политик, не аристократ. Это был настоящий воин, живое воплощение борьбы со злом. Каждый его шрам был историей, медалью, доказательством того, что он смотрел в лицо тьме и выжил. За столом Слизерина атмосфера была иной. Драко Малфой скривил губы в брезгливой усмешке. Он видел не героя, а уродливого, покалеченного старика. Цепной пёс Министерства, грубый и лишённый всякого изящества. Сила без статуса и красоты в его глазах была просто уродливой аномалией. Дафна же, холодно проанализировав нового преподавателя, лишь мысленно отметила его как предсказуемую, хотя и мощную, фигуру на доске. Он был опасен, но его опасность была понятна, она вписывалась в известные ей правила игры. Аластор Грюм доковылял до преподавательского стола и тяжело опустился на стул, который тут же жалобно скрипнул под его весом. Дамблдор, с лёгкой, но явно наигранной улыбкой, продолжил свою прерванную речь, но его слова тонули в той гнетущей атмосфере, что принёс с собой новый профессор. Взгляды сотен студентов были прикованы к изуродованной фигуре аврора. Минерва МакГонагалл должна была убрать табурет и Распределяющую Шляпу. Это был следующий шаг в вековом ритуале. Дамблдор бросил на неё короткий, вопросительный взгляд. Но она не сдвинулась с места. Её пальцы, костлявые и бледные, лишь крепче вцепились в поля старой шляпы, словно та была единственным устойчивым предметом в этом зале. Церемония не окончена. Она это знала. Её взгляд скользнул по залу. Она видела всё как на ладони. Гриффиндорцы, предсказуемо восхищённые грубой силой и боевыми шрамами. Слизеринцы, смотрящие на аврора со смесью опаски и аристократического презрения к его неотёсанности. Они все смотрели на Грюма и видели воплощение опасности. Она мысленно усмехнулась. Какая наивность. Они видели волка. Да, матёрого, опасного, непредсказуемого. Волка, чьи повадки, хоть и пугали, но были понятны. Он рычал, скалил зубы, защищал свою территорию. Он принадлежал этому миру, этому лесу. Но то, что ждало её этим вечером у ворот замка… не было волком. Это был хищник совершенно иного, непостижимого порядка, и воспоминание об этой встрече было таким ярким и холодным, что звуки Большого Зала начали таять, уступая место другому шуму…

* Воспоминание МакГонагалл *

Дождь лил стеной. Холодные, безжалостные потоки воды обрушивались с почерневшего неба, превращая дорогу к Хогвартсу в грязное месиво. Профессор МакГонагалл стояла у главных ворот, абсолютно сухая и сдержанно-раздражённая. Капли разбивались о невидимый барьер её Импервиуса и скатывались с полей шляпы, не оставляя и следа. Инструкции Директора были, как всегда, туманны и нетерпящи возражений: «Встретьте нового ученика у ворот ровно в семь, Минерва. Будьте с ним... осторожны». Ровно в семь из пелены дождя и вечерних сумерек появилась одинокая фигура. Она двигалась неспешно, с уверенностью, которая совершенно не вязалась с образом потерявшегося новичка. Фигура была выше, чем она ожидала, но разглядеть детали было невозможно из-за плотной стены ливня. И тут МакГонагалл, как эксперт в области трансформации материи, заметила аномалию. Дождь не отскакивал от фигуры. Он не скатывался по ней. Он просто... исчезал. За несколько дюймов до столкновения с тёмным силуэтом капли воды с тихим, едва уловимым шипением превращались в пар, окутывая фигуру тонкой, почти невидимой дымкой. Её Импервиус были щитом. Они отталкивали. Это же было полем аннигиляции. Пассивным, постоянным, не требующим, казалось, ни малейшей концентрации. Это была не Трансфигурация в чистом виде. И не магия Стихий. Это было нечто иное. Нечто более совершенное. Раздражение мгновенно сменилось настороженностью. Её профессиональный интерес смешался с холодным, неприятным чувством, которое она не испытывала со времён войны. Это не мог быть просто ученик. Фигура двинулась вперёд. Беззвучно. Не было ни плеска воды, ни шороха мантии — лишь плавное, хищное скольжение тени сквозь ливень. Он остановился не перед ней, а рядом, в глубокой, непроглядной тьме под сводами ворот, где даже тусклый свет из окон замка не мог его достать. МакГонагалл чувствовала его присутствие, но по-прежнему не видела ничего, кроме сгустившегося мрака. И в этот момент всё изменилось. Резко, без предупреждения, барабанная дробь дождя по её шляпе и плечам прекратилась. Наступила абсолютная, противоестественная тишина. Прохладная, влажная сырость вечера сменилась сухим, нейтральным теплом. Её собственные Чары Непромокаемости, до этого исправно служившие ей, стали бесполезными, их магия была попросту поглощена чем-то неизмеримо более сильным. Она оказалась в коконе тишины и тепла. Буря бушевала в паре футов от неё, но внутри этого невидимого поля царил полный покой. На долю секунды она ощутила чувство абсолютной, несокрушимой защищённости, какого не давала ни одна стена Хогвартса. Но в этой защищённости не было и намёка на заботу. Это было не тёплое объятие дружеского заклинания. Это была холодная, безупречная работа некоего механизма. Тепло не грело душу, оно лишь констатировало факт отсутствия холода. Тишина не успокаивала, она давила своей стерильностью. И сквозь это физическое удобство её пронзило ледяное, интуитивное понимание: для существа, стоящего рядом с ней, она была абсолютно безразлична. Она не была объектом защиты. Она просто попала в радиус действия его силы, как случайный камень на дороге попадает в свет от фар. Тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за пределами магического поля, стала невыносимой. Собрав всю свою волю, МакГонагалл заставила себя заговорить. — Мистер Блэк, я полагаю? — её голос прозвучал на удивление твёрдо. — Я профессор МакГонагалл. Директор просил меня проводить вас в замок. Ответом ей была короткая, почти ленивая пауза. А затем голос из темноты. Он не был громким, но в нём звенела сталь и ощущалось полное отсутствие терпимости к ошибкам. — Наследник Блэк. Это была не просьба. Это была коррекция. Унизительная в своей простоте. МакГонагалл почувствовала, как вспыхивает её знаменитый гриффиндорский гнев, и тут же подавила его. Она была на своей территории. Здесь действовали её правила. — В стенах этой школы, мистер Блэк, — отчеканила она, делая акцент на обращении, — титулы внешнего мира не имеют значения. В Хогвартсе ценятся лишь личные заслуги и знания. Мы обращаемся к ученикам «мистер» или «мисс», а к преподавателям — «профессор». Я ожидаю, что вы будете соблюдать эту субординацию. Тень молчала несколько секунд, и МакГонагалл уже решила было, что одержала верх. Но ответ, когда он последовал, был не защитой, а смертоносной контратакой. — Знания и субординация... какая похвальная философия, — в голосе послышались нотки ледяного сарказма. — В таком случае, следуя вашей же логике, вы, как Подмастерье Гильдии Трансфигурации, должны обращаться ко мне «Мастер Блэк». МакГонагалл замерла, её сердце пропустило удар. Откуда он мог знать её ранг в Гильдии? — Ваша монография о принципах межвидовой трансформации была весьма проницательной, — продолжил безжалостный голос, — для работы вашего уровня. Впрочем, вы не учли фактор астральной кондуктивности при работе с магическими суще...ствами. Критическая ошибка, из-за которой ваши выводы в тринадцатой главе становятся несостоятельными. Не так ли, Подмастерье МакГонагалл? Это был шах и мат. Он не просто заявил о своём статусе. Он доказал его, растоптав её научную работу, дело нескольких десятилетий её жизни, одной короткой, убийственно точной фразой. Вся её гордость, весь её авторитет, вся её гриффиндорская спесь рассыпались в прах. Она была не профессором, встречающим ученика. Она была подмастерьем, отчитываемым Мастером. Побеждённая и униженная, МакГонагалл смогла лишь кивнуть. Её голос был едва слышен на фоне шума ливня. — Пройдёмте в замок, Наследник Блэк. — Я воздержусь, — последовал ровный ответ из тени. Она замерла. — Но Церемония... все студенты должны... Голос прервал её, на этот раз в нём отчётливо слышался холодный, безжалостный сарказм. — Профессор, я ценю ваше беспокойство о традициях, но позвольте напомнить, что мои нынешние глаза — это, на данный момент, не более чем декоративный элемент. Вся эта зрелищность с яркими цветами и восторженными лицами будет потрачена впустую. Церемония для меня бесполезна. Он сделал паузу, словно давая ей осознать всю глубину его пренебрежения. — Прежде чем я присоединюсь к этому представлению, я намерен оказать уважение истинной силе этого места. Этот замок строили великие маги, и я хочу «познакомиться» с их творением должным образом. Я дам вам знать, когда закончу. Не дожидаясь ответа, тень, в которой он скрывался, просто растаяла. В тот же миг кокон тепла и тишины, окружавший МакГонагалл, лопнул. Холодный ливень снова обрушился на неё, заставив вздрогнуть. Она стояла одна у ворот, испытывая странное, противоречивое чувство: облегчение от того, что этот давящий разговор окончен, и укол почти инстинктивного сожаления о потере той абсолютной, несокрушимой защищённости.

* Конец воспоминаний МакГонагалл *

...Шум Большого Зала вернулся, оглушая её, вырывая из холодной тишины воспоминания. Минерва МакГонагалл сидела за преподавательским столом, но её взгляд всё ещё был устремлён на тёмные ворота под проливным дождём. Она чувствовала фантомный холод сырости на своей мантии. Внезапно что-то изменилось. Тихое, почти неслышное шипение. Она подняла глаза. Прямо над её головой, над её участком стола, заколдованный потолок начал сбоить. Десятки капель иллюзорного дождя, вместо того чтобы растворяться в общей магии неба, начали испаряться с тихим шипением, не долетая до неё. Она оказалась в небольшом, противоестественно сухом пятне посреди общей бури. Это был он. Это был сигнал. Личный, безмолвный и полный насмешки. Паника, холодная и острая, пронзила её насквозь. Она поняла, что больше нельзя ждать. Нельзя позволить ему войти на своих условиях, взорвав этот зал своим появлением. Нужно было хоть как-то перехватить инициативу, хоть как-то вписать его прибытие в рамки протокола. Дамблдор как раз закончил свои объявления о Турнире и широко улыбнулся залу. — А теперь, когда все формальности улажены... — Прошу прощения, Директор! — голос МакГонагалл прозвучал так резко, что даже Грозный Глаз Грюм вздрогнул. — Боюсь, Церемония ещё не окончена! Дамблдор удивлённо посмотрел на неё. Весь зал замер, уставившись на преподавательский стол. Минерва МакГонагалл выпрямилась во весь рост, её лицо было бледным, но решительным. Она больше не была заместителем директора. Она была глашатаем, объявляющим о прибытии силы, которую этот замок ещё не видел. — У нас ещё один студент поступающий на четвёртый курс! — громко и чётко произнесла она, заставив каждое слово звучать как удар молота о наковальню. — Наследник Альтаир Арктур Блэк! Но прежде чем первое слово успело сорваться с губ Дамблдора, тяжёлые дубовые двери в дальнем конце Большого Зала пришли в движение. Они не распахнулись от порыва ветра и не были открыты чьей-то рукой. Без единого скрипа, плавно и неотвратимо, они разошлись в стороны, повинуясь безмолвной воле. В проёме, очерченный тусклым светом свечей из Большого Зала, на фоне тьмы вестибюля, стоял он. Тишина, до этого лишь неловкая, стала тяжёлой, плотной, почти осязаемой. Тысячи свечей над головами студентов дрогнули, их пламя на мгновение сжалось, словно от недостатка воздуха. Заколдованный потолок, до этого имитировавший лишь облачное небо, потемнел, превратившись в грозовую, почти чёрную тучу. В зале не стало холоднее, но каждый, от первокурсника до директора, почувствовал, как по спине пробежал ледяной озноб — отголосок первобытного инстинкта, который заставляет замереть перед лицом чего-то неизмеримо более древнего и сильного. Он не был похож на студента. Он был одет в идеально скроенный чёрный костюм аристократического покроя. Поверх него был накинут изысканный плащ из тёмной, тяжёлой ткани, отделанный по краям тонкой серебряной вышивкой. Длинные, ухоженные чёрные волосы падали на плечи, обрамляя лицо с тонкими, аристократическими чертами, в которых безошибочно угадывалось наследие рода Блэк. Он был высок и хорошо сложен; под дорогой тканью угадывалась атлетичная, тренированная фигура, делавшая его похожим скорее на молодого дуэлянта, чем на ученика. Он выглядел на шестнадцать, может, семнадцать лет. На глазах у него была тугая чёрная повязка. Но она не могла полностью скрыть старый, грубый шрам, вертикальной линией пересекавший его правую бровь и уходивший под ткань. На шее, на прочной серебряной цепочке, покоился кулон — цельный кусок полированного обсидиана, искусно вырезанный в форме строгого, геометрического символа Трёх Пиков. На его правой руке тускло поблёскивали три кольца: массивное кольцо-печатка из чёрного обсидиана с кроваво-красным рубином, на котором был выгравирован Зазубренный Щит; старинное серебряное кольцо в форме черепа ворона, чьи ониксовые глазницы, казалось, вглядывались в душу; и гладкое чёрное кольцо без камня, испещрённое тонкими красными прожилками, что, казалось, впитывало в себя свет. Он просто стоял на пороге, неподвижный и спокойный, и этой абсолютной, безмятежной неподвижности было достаточно, чтобы парализовать волю целого зала. Он двинулся вперёд. Его походка была единственным, что было ещё более неправильным, чем его появление. Он шёл по центральному проходу абсолютно бесшумно, его шаги не производили ни единого звука на каменном полу. Он двигался по идеальной прямой, с безупречной осанкой и уверенностью зрячего, словно чёрная повязка на глазах была не более чем эксцентричным украшением. Паника, которую Гарри испытал при виде его, была не похожа ни на что, с чем он сталкивался раньше. Это был не страх перед физической угрозой, как от василиска. Не леденящий душу ужас дементоров. Даже не зловещая аура Волан-де-Морта. Это было нечто иное, более глубинное. Инстинкт. Первобытный вопль внутри, который кричал, что в комнату вошло нечто, стоящее на вершине пищевой цепи, и это нечто заметило тебя. Это было хуже, чем Ворлак и Хильда. Те были бурей. Этот же был тишиной, которая наступает после неё, — тишиной, в которой не остаётся ничего живого. Рядом с ним Гермиона сглотнула. Все её тщательно выстроенные планы помощи «бедному мальчику» рассыпались в прах. Этот человек не нуждался в её помощи. Эта мысль сменилась другой, совершенно неуместной и подсознательной — он был симпатичен, пугающе, но симпатичен. Она тут же с силой отогнала это, чувствуя, как краснеют щеки. «Он точно попадёт в Слизерин», — с холодным разочарованием заключила она, понимая, что теперь ей вряд ли удастся задать ему свои вопросы. Рон же просто молчал, его рот был приоткрыт от изумления. Он ожидал увидеть «слизня», а вместо этого в зал вползла матёрая змея в дорогой одежде. Зависть, едкая и привычная, кольнула его в груди. Джинни, в отличие от остальных, уже оправилась от первого шока, и в её глазах загорелся хищный, расчётливый огонёк. Она бросила быстрый взгляд на Гарри, а затем снова на Альтаира, инстинктивно сравнивая и оценивая двух самых могущественных самцов в её поле зрения. За столом Слизерина Драко Малфой сидел бледный как полотно. Его хвастливая речь застряла в горле. Унижение было почти физически болезненным. Этот... этот человек не был ни беспомощным, ни мальчиком. Драко понял, что его использовали, разыграли, и теперь он выглядел полным идиотом перед всем своим факультетом. Дафна Гринграсс была единственной, кто не выглядел шокированным. На её лице застыла маска холодной сосредоточенности. Она смотрела на Альтаира, и слова её прадеда эхом звучали в её голове: «...по сравнению с его яростью Волан-де-Морт и Гриндевальд... покажутся нам лишь испортившими воздух младенцами». Это был не шок. Это было подтверждение. За преподавательским столом напряжение стало удушающим. Рука Северуса Снейпа замерла на полпути к бокалу, его чёрные глаза сузились в щели, анализируя угрозу. Магический глаз Аластора Грюма вращался с бешеной скоростью, словно обезумевший компас, не в силах сфокусироваться и проанализировать то, что он видел. А Альбус Дамблдор... его добродушная улыбка застыла на лице, превратившись в гротескную маску. Его костяшки пальцев, сжимавшие край трибуны, побелели. Великий шахматист только что осознал, что на его доску вошла фигура, которая не подчиняется никаким правилам. Он остановился перед помостом, в нескольких шагах от табурета, на котором по-прежнему лежала старая, потрёпанная шляпа. Профессор МакГонагалл, взяв себя в руки, шагнула вперёд, жестом указывая ему на место. — Вы должны сесть и надеть Шляпу, — её голос дрогнул. Альтаир проигнорировал её. Его голова, покрытая повязкой, слегка наклонилась в сторону артефакта. Тишина в зале стала абсолютной. И в этой тишине его голос, спокойный и ровный, прозвучал с пугающей отчётливостью. — Я пришёл говорить с тобой, Вольмир. В этот момент Дамблдор, до этого лишь бледный, резко подался вперёд, его глаза за стёклами-половинками расширились от чистого, незамутнённого шока. МакГонагалл застыла с полуоткрытым ртом. Имя. Он назвал Шляпу по её истинному, забытому имени, которого не знал никто из ныне живущих. Широкая трещина на полях Шляпы, служившая ей ртом, медленно раскрылась. Голос, прозвучавший в сознании каждого, был не гневным, а полным древнего, пыльного любопытства. — Давно... очень давно меня так не называли. Кто ты, дитя, что знаешь тайны, которые забыли даже камни этого замка? — Тот, кто знает тех, кто дал его тебе, — безразлично ответил Альтаир. — Они, кстати, передавали привет. Шляпа-Вольмир дёрнулась, но на этот раз в её движении читалось нечто похожее на волнение. — Они... значит, ещё помнят. Хорошо. Чего же ты хочешь, маг? — Выбрать свой факультет сам, — в голосе Альтаира не было и тени сомнения. — И я выбираю его по праву, которое древнее ваших нынешних правил. Я требую испытание. На вступление в Дружину Гриффиндора. Слова повисли в оглушительной тишине. Никто, кроме, быть может, самого Дамблдора, даже не понял, что они означают. Но Шляпа поняла. Она замолчала, и в её молчании чувствовалось нечто, похожее на изумление. Тишина, последовавшая за его требованием, была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать. А затем её разорвал странный, сухой, шелестящий звук, похожий на смех, пробивающийся сквозь вековую пыль. Смеялась Шляпа. — Дружина! — восторженно пророкотал её голос в головах у всех присутствующих. — Клянусь бородой Мерлина, я уж думала, что это слово забыто навсегда! Смело. Очень смело, маг! Веселье в её голосе так же внезапно сменилось сталью. — Но знай, это не школьная игра. Это древний пакт. Замок признает лишь достойного. Если ты провалишься, если Хогвартс сочтёт тебя недостойным, его магия не изгонит тебя. Она выпьет твою, чтобы стать сильнее. Твоя жизнь — вот цена за право на это испытание. Сотни глаз уставились на Альтаира, ожидая увидеть страх, сомнение, хоть какую-то реакцию на публично озвученный смертный приговор. Но он не отреагировал. Он просто стоял, и на его губах медленно расцвела кривая, полная сарказма и абсолютной уверенности в себе улыбка. Не говоря больше ни слова, он шагнул к табурету. Он не стал садиться. Он просто протянул правую руку и, не колеблясь, погрузил её в темноту Шляпы. Его рука ушла внутрь по самое плечо, гораздо глубже, чем позволяли физические размеры артефакта, словно он засунул её в портал в иное измерение. Мгновение спустя он вынул руку. И в ней был меч. Это был не сияющий, украшенный самоцветами клинок Годрика Гриффиндора. Это было нечто иное. Длинный, прямой меч из чернёной, матовой стали, что, казалось, пожирала свет. У него не было сложной гарды, лишь простая крестовина. А в простом, без изысков навершии горел один-единственный, идеально огранённый рубин, тёмный, как запекшаяся кровь. В тот самый миг, как меч полностью покинул тёмные глубины Шляпы, произошло второе чудо. Чёрный, аристократический плащ на плечах Альтаира вспыхнул и растворился, сменившись другим. Новая ткань была глубокого, насыщенного алого цвета, словно окрашенная в сердце самого пламени. По её краям пробегала строгая, но богатая золотая вышивка, а на спине, во всю ширину плеч, проявился, словно сотканный из жидкого золота, ревущий лев — герб Гриффиндора. — Этот клинок — не просто сталь! — пророкотал голос Вольмира, полный древней силы. — Это дар! Дар от самого Хогвартса своему новому Чемпиону! Своему Защитнику! ГРИФФИНДОР! Последнее слово было не просто объявлением факультета. Это был триумфальный рёв, приветствие равного. Альтаир не обратил никакого внимания ни на свою новую мантию, ни на ошеломлённый зал. Всё его сосредоточение было поглощено мечом в его руке. Он медленно провёл пальцами по холодному, чернёному металлу, коснулся острого, как бритва, лезвия, задержался на тёмном рубине в навершии. И на его лице снова появилась улыбка. Хищная, довольная, полная предвкушения. Улыбка мастера, только что получившего в руки идеальный инструмент для своей работы. На несколько долгих, оглушительных ударов сердца в Большом Зале не было ни единого звука, кроме потрескивания свечей. Казалось, сам воздух был украден, заменён вакуумом чистого, незамутнённого шока. Студенты и преподаватели просто сидели, уставившись на фигуру в алой мантии с чернёным мечом в руке, их сознание отчаянно пыталось обработать то, свидетелями чего они только что стали. Древний ритуал, незыблемый, как стены этого замка, был не просто нарушен — его взломали и переписали на их глазах. А затем плотина молчания прорвалась. Сначала один шёпот, потом два, а через мгновение весь зал загудел, как растревоженный улей. Вопросы, произносимые испуганно, возмущённо, восхищённо, смешались в единый гул. «Кто это такой?» «Дружина Гриффиндора? Что это вообще значит?» «Откуда он достал этот меч?» «Дамблдор это так оставит?» За преподавательским столом царил не меньший хаос. Профессора, забыв о всяком достоинстве, лихорадочно перешёптывались друг с другом, бросая растерянные взгляды то на невозмутимого юношу, то на своего директора, ожидая хоть какой-то реакции. Гул в зале не утихал. Профессор МакГонагалл поняла, что Дамблдор либо выжидает, либо находится в таком же шоке, как и все остальные. Порядок. Должен быть хоть какой-то порядок. Как его заместитель, она была обязана действовать. Она сделала шаг вперёд, привлекая к себе внимание. Она не стала оспаривать ни меч, ни статус — это была проигранная битва. Но была одна деталь, один пункт в уставе, за который можно было уцепиться. Форма. — Наследник Блэк, — её голос прозвучал строго, но она тщательно подбирала слова. — Ваша мантия. Альтаир, до этого изучавший свой меч на ощупь, замер. Его голова медленно повернулась в её сторону. Несмотря на плотную чёрную повязку, у Минервы возникло жуткое, иррациональное чувство, что он смотрит прямо на неё, в самую душу. — А что с ней? — в его голосе прозвучало лёгкое, почти вежливое любопытство. — Она... она алого цвета, — ответила МакГонагалл, чувствуя себя полной идиоткой. — Форменные мантии Гриффиндора — чёрные, с алой отделкой. Вы должны её сменить. Таков устав. На губах Альтаира появилась тонкая, саркастичная улыбка. — Профессор, — начал он тихо, но его голос разнёсся по застывшему в тишине залу. — Я был уверен, что волшебница вашего уровня, да ещё и Подмастерье Трансфигурации, способна сделать логический вывод о том, что мои нынешние глаза не выполняют свою основную функцию. Я не вижу цвета. Он сделал короткую паузу, давая яду впитаться. — Или вы, зная о моём... недуге, намеренно пытаетесь указать мне на мой недостаток? Должен ли я расценивать это как личное оскорбление? МакГонагалл побледнела. Он сделал это. Он публично, перед всей школой, обвинил её в издевательстве над слепым студентом. Он извратил её попытку восстановить порядок и превратил её в акт бессмысленной жестокости. Она открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Любой ответ лишь усугубил бы её положение. Она была в ловушке. Дамблдор понял, что должен вмешаться. Он заставил себя улыбнуться, пытаясь вернуть в голос привычные отеческие нотки, чтобы разрядить обстановку. Это было инстинктивное движение, отточенное десятилетиями манипуляций. И это было его главной ошибкой. — Альтаир, мальчик мой... Он не успел договорить. — Старик, — голос Альтаира, тихий и ровный, прорезал гул зала, заставив его замолчать. — Ещё раз ты назовёшь меня так, и я сожгу твою бороду. Слова, произнесённые без капли злости, как простое утверждение факта, повисли в воздухе. Альтаир немного помолчал, давая Дамблдору и всему залу осознать услышанное, после чего добавил с ноткой ледяного сарказма: — А учитывая мой... недуг, о котором так любезно напомнила твоя заместитель, я могу и промахнуться. Дамблдор замер. Он, в отличие от остальных, уловил двойное дно в этой угрозе. Первая ошибка: он забылся и перешёл от роли прагматичного партнёра, как и планировал, к роли «доброго дедушки». Вторая, куда более страшная, была в скрытом послании. «Следи за своими ресурсами. За их ошибки я буду спрашивать лично с тебя». Это был не просто вызов. Это была установка правил игры, в которой он, Дамблдор, уже оказался в проигрышной позиции. Альтаир, словно ничего не произошло, полностью проигнорировал окаменевшего директора и снова обратил своё лицо в сторону помоста. — Вольмир. Это интересный артефакт. Я принимаю его и твой пакт. Я буду защищать Хогвартс, пока нахожусь здесь. А теперь, не мог бы ты объяснить, что с моей формой? Голос Шляпы снова прозвучал в головах у всех, на этот раз с нотками веселья. — Это стандартная форма Дружины. Но так как ты единственный её член на данный момент, то нет и командира, который мог бы приказать тебе её носить. Альтаир на секунду задумался. Затем он разжал руку. Меч из чернёной стали не упал на пол, а обратился в тёмную дымку и впитался в его ладонь. Альтаир поднял ту же руку и спокойно щёлкнул пальцами. В момент щелчка красные прожилки на его простом чёрном кольце на мгновение ярко вспыхнули. В этот же миг алая мантия на нём снова изменилась. Трансформация затронула лишь цвета: это был всё тот же элегантный плащ, а не стандартная ученическая мантия, но теперь его основной цвет стал ещё более глубоким и тёмным чёрным, а алая отделка Гриффиндора сменилась кроваво-красной. На это новое, вопиющее нарушение формы никто не посмел ему указать. — Так Дружине будет легче смешаться с толпой, — сказал он Вольмиру, словно они были одни в комнате. — Считай это моим первым приказом. Теперь это новая форма Дружины. Если до этого в зале был гул, то теперь его сменила мёртвая, ватная тишина абсолютного шока. Угрожать. Альбусу Дамблдору. Публично. Никто, даже самые тёмные маги, которых он побеждал, никогда не осмеливались на такое. Невысказанный вопрос «Да кто он такой?» повис в воздухе, такой плотный, что, казалось, задушил пламя свечей. На фоне этого всеобщего оцепенения Альтаир оставался островом невозмутимости. Он повернул голову в сторону преподавательского стола, и хотя никто не видел его глаз, все почувствовали, что его внимание снова сосредоточено на директоре. — А теперь, Директор, если с формальностями покончено, — его голос прозвучал спокойно, почти скучающе, — дети голодны. Начинайте пир. Это был не совет. Это был приказ. Дамблдор смотрел на него несколько долгих секунд. Его лицо было непроницаемо, но в глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на поражение. Он потерпел сокрушительное фиаско. Любая попытка настоять на своём авторитете сейчас выглядела бы жалкой. Он медленно кивнул. — Вы правы... Наследник Блэк, — произнёс он, и это обращение стало для всех, кто понимал, актом публичной капитуляции. С этими словами он хлопнул в ладоши, и пустые тарелки наполнились едой. Альтаир, не удостоив его больше ни единым словом, развернулся и неспешно пошёл к столу Гриффиндора. Он проигнорировал места, где сидели Гарри, Рон и Гермиона, и направился прямиком в конец стола, где сидели семикурсники. Двое рослых парней, до этого с ужасом наблюдавших за происходящим, инстинктивно вжались в скамью, освобождая для него огромное пространство. Он сел с краю, в полной изоляции, спиной к стене. Это был самый тихий приветственный пир на памяти Вольмира. Даже всегда шумный стол Гриффиндора ел в молчании, боясь даже звякнуть вилкой и привлечь к себе внимание нового защитника Хогвартса. *** Гостиная Гриффиндора ещё никогда не была такой тихой после приветственного пира. Обычно весёлый и шумный, сейчас зал был наполнен густым, напряжённым молчанием. Студенты сбились в кучки, бросая тревожные, косые взгляды в сторону камина. Там, в самом удобном кресле, которое обычно по негласному праву принадлежало старшекурсникам, сидел он. Альтаир не обращал на них никакого внимания, его голова в чёрной повязке была слегка наклонена, словно он прислушивался к тихому потрескиванию огня. Наконец, староста седьмого курса, высокий парень по имени Калеб Торн, собрал всё своё мужество. Он был обязан навести порядок. — Наследник Блэк, — произнёс он, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо. — Я провожу вас в спальню для четверокурсников. Альтаир медленно повернул голову в его сторону, и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная усмешка. — Спальни для учеников меня не интересуют, староста. Я член Дружины. Мои покои здесь. Не дожидаясь ответа, он поднялся и подошёл к глухой каменной стене слева от камина. Все с недоумением смотрели на него. В этот момент Гарри, сидевший ближе всех к камину, заметил нечто невероятное: огромный каменный лев, вырезанный над каминной полкой, на долю секунды ожил. Его высеченные глаза сверкнули, и он медленно, величественно кивнул. Как только лев замер, Альтаир коснулся стены. Камни беззвучно разошлись в стороны, открывая проход там, где секунду назад была лишь монолитная кладка. За проёмом виднелась не спальня, а спускающаяся во тьму винтовая лестница. Альтаир шагнул внутрь, и дверь за ним так же бесшумно закрылась, снова превратившись в нетронутую стену. В гостиной Гриффиндора воцарилось мёртвое, ошеломлённое молчание. Молчание, оставшееся после того, как стена снова стала стеной, было плотным и тяжёлым. Первым его нарушил Рон. — Тёмный маг! — выпалил он, вскакивая на ноги. Его лицо было красным от смеси страха и возмущения. — Вы это видели? Эта его магия, эта мантия... он точно тёмный маг! Его надо сдать Дамблдору! — Не говори глупостей, Рональд! — тут же осадила его Гермиона, хотя её голос тоже дрожал. — Мы не знаем, что это была за магия! Но то, как он разговаривал с профессором МакГонагалл... и с профессором Дамблдором! Это... это просто возмутительно! Так нельзя! Это полное неуважение к авторитетам, к правилам, ко всему, на чём держится Хогвартс! Гарри молчал, сидя в кресле и глядя на то место, где только что была дверь. Слова Рона и Гермионы доносились до него как будто издалека. Он не думал о тёмной магии или о нарушении правил. Он думал о силе. О спокойной, абсолютной уверенности, с которой этот парень подчинял себе мир. И та его часть, которая восхищалась мощью Ворлака и Хильды, сейчас испытывала то же самое пугающее, но притягательное чувство. Он заметил, что Фред и Джордж, обычно — эпицентр любого хаоса, на этот раз сидели в углу и молчали. На их лицах не было и тени веселья. Лишь сосредоточенная, почти мрачная задумчивость. Они, как никто другой, понимали, что только что увидели магию, которая не вписывалась ни в какие рамки, и пытались оценить её потенциал и опасность. В другом конце комнаты, у окна, сидела Джинни. Она лишь краем уха слушала спор брата и Гермионы. Её мысли были заняты другим. План по соблазнению Гарри казался теперь таким... детским. Простым. Альтаир же был задачей иного уровня. Он был как неприступная крепость. И мысль о том, чтобы покорить её, заставить эту холодную, доминирующую силу обратить на себя внимание, будоражила её кровь, пробуждая древний, хищный инстинкт, который, казалось, принадлежал не ей, а самой её фамилии. *** В гостиной Слизерина, в отличие от Гриффиндора, гул был более сдержанным, но не менее напряжённым. Чистокровные студенты, обычно так строго следившие за своим поведением, сейчас сидели в креслах и на диванах, забыв о манерах. — Он Блэк! — процедил один старшекурсник. — И вёл себя как настояший чистокровный маг, такого не демонстрировала даже печально известная Вальбурга Блэк! Как он унизил этого старого дурака Дамблдора! — Но он выбрал Гриффиндор! — возразила Панси Паркинсон, её голос был полон негодования. — Это оскорбление для всего нашего факультета! Как Наследник одного из Древнейших и Благороднейших Домов может так поступить?! — Он поставил на место МакГонагалл, а потом и самого Дамблдора, — задумчиво проговорил Теодор Нотт. — Никто не помнит, чтобы хоть кто-то, даже наши родители, добивался такого. По словам моего отца, даже Тёмный Лорд не был так откровенно нагл с Директором. На мгновение повисла тишина. Никто не знал, что думать. Альтаир был одновременно идеалом чистокровного мага и полным разочарованием. Его поведение было безупречно аристократичным, но выбор факультета — предательством. Общее решение пока что сводилось к одному: наблюдать. В этот момент Блейз Забини, до этого молча сидевший в тени, распрямился. Его тёмные глаза с насмешкой уставились на Драко Малфоя, который сидел, пытаясь придать лицу отстранённое выражение. — Драко, я вот что не пойму... — Голос Блейза был тихим, но его слова, произнесённые с язвительной точностью, пронзили гул слизеринской гостиной. — Твоя мать — урождённая Блэк. То есть этот парень — твой родственник. Как же так вышло, что ты даже его фамилии не знал до объявления? И... — он сделал паузу, оглядывая зал. — Это и есть тот «беспомощный мальчик», которому нужно твоё покровительство? Если это так, то я боюсь представить твоё собственное величие. По гостиной Слизерина прокатился смех. Смех непривычный, почти дикий для обычно сдержанных аристократов. Он был полон злорадства и жестокости, направленной на самого Драко. Лицо Малфоя вспыхнуло, побагровело от унижения. Он вскочил на ноги, его кулаки сжались. — Забини! — прошипел он. Но Блейз лишь усмехнулся. Драко понял, что любое его действие лишь усугубит его позор. Он бросил на Забини взгляд, полный ненависти, и, едва сдерживая ярость, бросился прочь, скрывшись в темноте своей спальни. *** Дафна Гринграсс не участвовала в общих пересудах в слизеринской гостиной. Её разум не был способен оперировать на таком примитивном уровне. Пока другие обменивались догадками и оскорблениями, она бесшумно покинула гостиную и поднялась в свою спальню. Она чувствовала себя опустошённой, но не от усталости. Это было опустошение от того, что её тщательно выстроенная картина мира только что разлетелась вдребезги. Она присела на кровать, провела рукой по шёлковому покрывалу. Её прадед был прав. Всё, что она слышала и ожидала, было лишь бледной тенью реальности. То, что она увидела сегодня, превзошло все её самые смелые предположения. Магия, которую она изучила, общество, которое она знала, — всё это казалось ничтожным перед той абсолютной, холодной силой, которую он излучал. Нехотя, где-то в глубине души, она признала, что в его бесцеремонности, в его дерзости, в его непоколебимой уверенности был свой, пугающий шарм. Но этот шарм был острым, как бритва. Как его контролировать? Этот вопрос сверлил её мозг. Всё её обучение, все тонкие женские уловки, все многовековые стратегии Дома Гринграсс по управлению мужчинами — всё это было бесполезно. Её красота, её самое мощное оружие, была бессильна. Она не знала, как и что он видит. Какие стимулы работают на человека, который игнорирует видимую реальность? Как манипулировать тем, кто, возможно, не воспринимает тебя так, как другие? Это была задача, с которой она ещё никогда не сталкивалась. Её знаний, её опыта, её интуиции — всего этого не хватало. Дафна вздохнула. Затем она подошла к письменному столу, достала пергамент и острое перо. Она должна написать матери. Это была первая серьёзная проблема в её жизни, которую она не могла решить сама. *** В кабинете директора царил хаос. Преподаватели, экстренно собранные Дамблдором сразу после пира, наперебой выражали своё возмущение и страх. — Альбус, это недопустимо! Угрожать тебе в присутствии всей школы! — восклицала профессор Стебль. — Что это за магия? Откуда этот меч? — пищал крохотный профессор Флитвик, нервно теребя свои усы. Дамблдор сидел за своим столом, выглядя старше и уставше, чем когда-либо. — Успокойтесь, коллеги, — его голос был лишён привычной искры. — У Наследника Блэка... сложная ситуация. Я прошу вас... — Сложная ситуация? — прошипел Северус Снейп из своего угла. Его лицо было непроницаемой маской, но в чёрных глазах горел холодный огонь. — Блэки. Такие же наглые, как Поттеры. Уверен, неприятности не заставят себя ждать. — Северус, — голос Дамблдора стал ледяным, прерывая тираду Снейпа. — Я ясно выразился. Не. Провоцируй. Его. Снейп нехотя уступил, скрипнув зубами, но последнее слово оставил за собой. — Можешь не сомневаться, Альбус. В моём классе по Зельеварению никаких поблажек ему не будет. — Боюсь, Северус, ему и не понадобятся твои поблажки, — тихо, но твёрдо произнесла МакГонагалл. Все обернулись к ней. Её лицо всё ещё было бледным. — Во всяком случае, по моему предмету помощь ему точно не нужна. Он — признанный Мастер Гильдии Трансфигурации. И, откровенно говоря, мне кажется, он знает любой из наших предметов лучше, чем мы сами. В кабинете воцарилась гробовая тишина. Дамблдор тяжело вздохнул и пододвинул к центру стола тонкую папку. — Это... вся информация, которую мне удалось собрать о его академических достижениях. Преподаватели столпились вокруг стола. Пергаменты пошли по рукам. По мере того, как они читали, их лица становились всё бледнее. Шок сменялся ужасом, а ужас — чистым, незамутнённым недоумением. — Мастер Трансфигурации... Мастер Зельеварения... Мастер Фантомист... Мастер Боевой Магии... Мастер Дуэлянт... Подмастерье Нумерологии... — дрожащим голосом зачитывал Флитвик, его глаза были размером с блюдца. Он перевернул лист. — Мерлинова борода... Мастер... НЕКРОМАНТ? Он уронил пергамент, словно тот его обжёг, и уставился на директора. — Альбус, о чём они думали, посылая его сюда?! Министерство сошло с ума?! Дамблдор смотрел на испуганные лица своих коллег, на своё самое надёжное войско, которое в этот вечер оказалось совершенно беспомощным. Он поднял взгляд на портрет Армандо Диппета, который с тревогой взирал на него из своей рамы. — Я не знаю, Филиус... — тихо ответил он. — Я не знаю. Но в мыслях он думал не о Министерстве. Он думал об Ордене. И о том, какую страшную игру затеяла та сущность, чьё имя он видел лишь в самых секретных досье, — Грандмастер Цитадели, Хронос.