Дети Заброшек

Для Ленки лабиринт не был построен из камня или тумана. Он был соткан из воспоминаний, и пол под её ногами внезапно стал твёрдым, тёплым и знакомо скрипучим — деревянным. Воздух застыл, пропахший пылью кулис, гримом и сладковатым дыханием старого театрального занавеса. Перед ней выросла, словно из-под земли, стойка с микрофоном. Прожекторы ударили в глаза, ослепляя, и Ленка увидела себя на стене — гигантскую, растерянную, в том самом платье, в котором её когда-то опозорили, облив с колосников ледяной водой. Сердце ёкнуло, пытаясь выпрыгнуть из груди. Она посмотрела наверх, в тёмную бездну, откуда когда-то пришло унижение. Затем её пальцы сжали холодный металл микрофона. Рука дрожала, но голос, когда он нашёлся, был тихим и твёрдым. — Это выступление... будет не простым, — произнесла она, и слова прозвучали не как извинение, а как объявление. — Я буду танцевать во время него. Внимание! Песня Ивана Курочкина и Лэривэйн. «О Добре!». И лабиринт затих, превратившись в самого внимательного зрителя. Она начала петь. И танцевать. Её танец не был постановочным; это был странный, импровизированный ритуал, нечто среднее между тик-ток-роликом и сценой из забытого сериала её жизни. Она шагала по сцене, очерчивая круг, внутри которого была только она и музыка, рождённая в её памяти. «Мы сосчитаем венки на столбах, мы говорим: «До свидания», встретимся во снах. Во снах мы смотрели на звёзды, но видели только их свет. Разоряли кукушкины гнёзда, купили волчий билет. У спальных районов нету сердец, Мы не вернёмся — это конец...» В одном из поворотов она мельком увидела его — смутный силуэт наверху, держащий ведро. Но она не остановилась. Танец продолжался, становясь оружием, щитом, заклинанием. «О добре расскажи своей маме, только не сквозь ладони. Мы кардиналы серой морали. Будь с нами, никто не тронет. Зло — это сказки для бедных, колючая проволока розы. Ночь — это время рассвета, оставь для других все вопросы...» Этот куплет она пропела с пронзительной, почти колыбельной нежностью, а её танец стал медленнее, осмысленнее, каждый жест — разговор с невидимым собеседником. И тогда голоса начали меняться. Её собственный голос сплелся с другими, незнакомыми, чужими, будто она пела устами всех тех, кем могла бы стать, всех версий себя из разбитых зеркал иных судеб. Зазвучала хриплая, надтреснутая нота: «Мы — сила, кровь не синяя. Не проси меня на это отвечать, любовь и насилие, любовь и насилие, любовь и насилие, королевская печаль...» Завершая сложную па, она на мгновение замерла в позе и увидела в темноте зала другое себя — заплаканную, с потухшим взглядом, потерявшую всякую надежду. Девочку из другой ветки реальности, где тот день сломил её навсегда. (Но про эту ветку я потом вам расскажу, рано ещё знать!) Ленка не поняла, откуда пришло это видение, но почувствовала ледяной укол чужой боли. И тогда она собрала все свои голоса в один хор. К ней присоединились эхо её друзей — звонкий смех, твёрдые реплики, и среди них, чистейшим ручьём, пробился голос Насти. И Елена спела последний куплет, вбирая в себя силу каждого, кто был с ней незримо: «О добре расскажи своей маме, только не сквозь ладони. Мы кардиналы серой морали, будь с нами, никто не тронет. Зло — это сказки для бедных, колючая проволока розы. Ночь — это время рассвета, оставь для других все вопросы...» С последним словом она низко, по-артистически поклонилась пустому залу. И в ту же секунду с грохотом об пол рухнуло ведро, и окрашенная вода разлилась по сцене, не задев и края её подола. Но её это больше не волновало. Внутри пело и звенело что-то новое, тёплое и прочное. Она чувствовала их поддержку — Роя, Алины, Насти, Макса, Самары — будто они стояли за кулисами, невидимой, но несокрушимой гвардией. Елена улыбнулась, повернулась и стала уходить со сцены, шаг за шагом покидая декорации старого кошмара. Елена снова вошла в туман, но теперь он был не слепым, а прозрачным, ведущим. Она шла сквозь вереницу теней: вот её мама, застывшая в возрасте Ленки; вот бабушка, цветущая и сильная; вот она сама — растущая, меняющаяся, как быстроструйная река. И тогда она увидела Другую Себя. Взрослую, умудрённую, с бездонными глазами, в которых плескалось спокойствие. Та держала на руках маленькую Настю, прижимала её к груди и нежно улыбалась, глядя на спящее личико. И Елена поняла — знала так же ясно, как знала слова своей песни, — что будет хорошей матерью. Что всё это — боль, страх, борьба — было лишь подготовкой к этому будущему. С этим знанием она сделала последний шаг и вышла из лабиринта. На её лице сияла не улыбка победы, а тихое, безмятежное достоинство. И там, с другой стороны, её уже ждали друзья.