Дети Заброшек

Качели скрипели, выбивая монотонный, тоскливый ритм. Этот звук был саундтреком моей жизни вот уже который год. Я раскачивалась на пустынной площадке, в паре километров от детдома, где меня никто не искал. Ветер трепал волосы, но не мог развеять главный вопрос, гвоздем сидевший в голове: зачем? Зачем меня лечат, тратят на меня силы и лекарства, если я все равно никому не нужна? Сирота, больная астмой, вечный груз для системы. Бороться было не для кого. Не ради кого выхватывать у смерти еще один день. Шесть лет. Шесть лет я боролась — сначала с болью утраты, потом с предательством собственного тела. И все это время во мне зрело тихое, усталое решение: когда в следующий раз начнется приступ, я просто не буду искать ингалятор. Я отчетливо помнила тот день. Машина, дорога в больницу для планового осмотра. Потом — резкий, знакомый укол в груди, нехватка воздуха. Крики мамы, метание по салону, папин испуганный взгляд через плечо. И дальше — обрыв. Стерильный запах больницы, пищание аппаратов, а потом — тишина, хуже любой боли. Тишина, в которой больше нет ни мамы, ни папы. Мне было пятнадцать, и я была так, так устала. Вдруг скрип качелей рядом заставил меня вздрогнуть. Я подняла голову. Передо мной стояла девочка моих лет, с короткими светлыми волосами и двумя нелепо-яркими голубыми бантиками. Но ее глаза... они были странными. Не по-детски старыми и в то же время полными какого-то дикого, живого света. — Привет, я Самара! — ее голос звенел, как колокольчик, нарушая мою тоскливую тишину. — А ты что тут одна делаешь? Я устало на нее посмотрела, но что-то в ее взгляде заставляло отвечать, хоть и грубо. —Сижу. Кончаю жизнь. А тебе какое дело? — прозвучало слабее, чем я хотела. Она не испугалась и не нахмурилась. Ее лицо озарилось еще более широкой улыбкой. —Ну, раз кончаешь... Может, закончишь ее в красивом месте? А там, глядишь, и передумаешь? — И где тут, по-твоему, красивые места? — скептически буркнула я. — Тогда за мной! Я покажу! — она протянула руку так уверенно, будто мы были старыми подругами. Что-то в ее бесшабашности сработало. Я, сама не веря своим действиям, неуверенно взяла ее ладонь. Она была прохладной и твердой. Мы пошли, и она привела меня к старому, полуразрушенному дому. Но внутри... внутри он не был заброшенным. Он был волшебным. Гирлянды мерцали, как светлячки, стены были расписаны фантастическими существами, а в воздухе пахло чаем и свободой. — Цветы? Облака? Звезды? — вдруг спросила Самара, как будто это был самый важный вопрос в мире. Я замешкалась. —Об... облака. — Отлично! — она схватила с полки кисть и баночку с чем-то серебристо-голубым. — Дай руку! И она начала рисовать. Быстро, уверенно. И на моей коже расцветала карта небес — легкие, воздушные завитки, похожие на перистые облака в летний день. Это было красиво. Невыразимо красиво. — Готово! — объявила она, откладывая кисть. — Вау... — прошептала я, рассматривая узор. — А для чего это? — Узнаешь! — она снова схватила меня за руку и, не дав опомниться, потащила к большому зеркалу в позолоченной раме. Я вскрикнула, готовясь к удару о стекло, но вместо этого нас окружила мягкая, золотистая мгла. Я очнулась на кровати. Не просто кровати, а на чем-то невероятно мягком и упругом, будто меня уложили на облако. Дышалось... легко. Так легко, как не дышалось с того самого дня. За тонкой перегородкой из листьев и ветвей послышались голоса. — Самара, ты серьезно? Приводить сюда кого попало? — это был недовольный мужской голос. — Заброшка ее выбрала! — парировала Самара. — И я не могла ее там оставить! Она была такой грустной! — Хорошо, а имя ее ты хоть спросила? — в голосе парня послышалась усталая покорность. — Ой! — вскрикнула Самара. — Совсем забыла! Сейчас! Дверь распахнулась, и она влетела в комнату. —Привет еще раз! Добро пожаловать в новый, волшебный мир! Держи, покушай! — она сунула мне в руку фрукт, похожий на голубой персик с закрученными лепестками. Я откусила. На вкус он был ни на что не похож — сладкий, с легкой кислинкой и послевкусием, напоминающим ветер. Проглотив кусочек, я с удивлением осознала, что в груди стало светло и просторно. Будто невидимая рука разжала тиски, которые сжимали мои легкие годами. — Что-то не так? — Самара уселась на край кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на меня с детским, но пронзительным любопытством. — Все нормально... — сказала я, все еще не веря своим ощущениям. — А что это за фрукт? — А, не помню. Вроде... Тию-Тию? Название сама придумала! В дверях появился тот самый парень. Высокий, в темном плаще, по которому были рассыпаны крошечные мерцающие звезды. У него были непослушные темные волосы и насупленный вид, но когда он посмотрел на меня, я увидела в его глазах не злость, а скорее озадаченность. И что-то еще... что-то, от чего внутри стало странно и тепло. — А это Рой! Трефовый дружок! — весело представила его Самара. — Приятно познакомиться, — сказала я, чувствуя, как краснею. — Я Алина... из детского дома неподалеку. Рой смягчился. —Ясно. Ты только не пугайся тут. Я сам чуть не поседел, когда впервые сюда попал. Так что все в порядке. Самара, не теряя ни секунды, схватила меня за руку. —Так! Тебе нужно все показать! Все-все-все! И начался мой личный тур по безумию. Мы летали на сладких облаках, которые таяли во рту, как сахарная вата. Бегали по гигантским грибам в Подземных Садах Эго. Ныряли в реки, состоящие из света. Это было невероятно. Но самое странное было во мне — я ловила себя на том, что ищу взглядом Роя. Он шел с нами, немного в стороне, с тем же недовольным видом, но я замечала, как его взгляд смягчается, когда он смотрит на летающие острова, и как он украдкой поглядывает на меня. В один из моментов Самара куда-то исчезла с криком «Надо Ленке с Максом помочь!», оставив нас одних на широкой ветке исполинского дерева. Мы сидели, свесив ноги в пропасть, заполненную розовой дымкой. Молчание было не неловким, а, наоборот, спокойным. — И как тебе наше сумасшедшее помешательство? — наконец спросил Рой, ломая тишину. — Я... я не знаю, — честно ответила я. — Я все еще думаю, что это сон. Или что я уже умерла. Так не бывает. — Рассказывай, — он хмыкнул. — Я в своего отца чуть папкой по голове не получил, когда он меня в тот день нашел тут. А сейчас... — он пожал плечами. — Сейчас тут лучше, чем там. — А что там? — спросила я тихо. Он помолчал, глядя вдаль. —Там... отец, который не помнит, как сам был молодым и дурачился. Там школа, в которой ты никто. Там ожидания, которые не можешь выполнить. А тут... — он обернулся ко мне, и в его глазах было понимание. — Тут можно просто быть. Даже если ты «грустная белюняжка», как выражается Самара. Я рассмеялась, и смех прозвучал странно и непривычно. —А у тебя... тоже не все гладко? — рискнула я спросить. — Можно сказать и так, — он усмехнулся. — Кажется, мы все тут немножко сбежали. По своим причинам. Мы снова замолчали, но на этот раз я почувствовала связь. Тонкую, как паутинка. Он понимал. Он не жалел, а понимал. В этот момент из-за ствола высунулась светлая голова Самары. Она посмотрела на нас — на то, как мы сидим плечом к плечу, на мою улыбку, на более спокойное лицо Роя. Ее глаза округлились, а рот расплылся в самой озорной ухмылке, какую я только видела. — О-О-ОЙ! — протявкала она на весь лес. — Смотри-ка! Сладкая парочка на подходе! Я так и знала! ТИЛИ ТИЛИ ТЕС– В Самару чуть не прилетели Глефы Роя. Рой мгновенно побагровел. —САМАРА! Заткнись! Но она уже хохотала во весь голос и пустилась наутёк. Рой, рыча что-то невнятное про «невменяемую идиотку», сорвался с места и помчался за ней. — Я тебе эти бантики повыдергиваю! Стоять! — Не догонишь! Трефовый романтик! Я сидела и смотрела, как они носятся по ветвям, как два сумасшедших бельчонка, и не могла сдержать смех. Настоящего, легкого смеха. И впервые за долгие-долгие годы мысль о том, чтобы «не искать ингалятор», показалась не решением, а глупостью. Потому что, возможно, ради такого — ради смеха, понимающего взгляда и озорных бантиков — стоило побороться еще немного.