Гасни, моя душа

— Как-как… Да издыхает он вон-а, милсдарь, чего ж непонятного, эт всем понятно. От тоски-то чахнет, видать, болит ему что-то. Он у нас тут с месяц ошивается, бард этот ваш, песенки день ото дня тоскливее да реже, а последняя — слыхали? Ну, услышите, коль задержитесь… так там сразу понятно, что дело печальное, жалко даже — хорош бард, людя́м нравится. Мы уж все за месяц слова его заучили, так они приходят да горлопанят, пьянь эдакая, чесслово… Ну, главное, что приходят, конечно, барду поклон… Вам налить чего-й, милсдарь ведьмак? — Мне бы комнату какую, — отстранённо бросил Геральт, оглядываясь. Место не самое наживное: глухомань та ещё, несколько небольших деревень, что стояли друг от друга за версту или того меньше, разделённые узким ручьём и скупой растительностью. Ни торговцам тут, ни случайным странникам, ни уж бардам окаянным тем более ловить нечего, а Лютик всё равно толпу зевак собирает вокруг себя. — Эт-то у нас имеется, — хозяйка корчмы, женщина лет весьма преклонных, живо, однако, закивала, — эт-то мы организуем. А ежели же бардовых баллад послушать желается, так вы часов через два спускайтеся, он с первыми сумерками тут как тут. Геральт молча забрал ключ да двинулся вверх по скрипящей лестнице. Сразу видно: Лютик здесь, никто иной — болтливостью своей заразит любого, кто достаточно глуповат иль простодушен. До первых сумерек у Геральта достаточно времени, чтобы разведать, не беспокоит ли кто здешних кметов, а потом… Потом он послушает Лютика.

*

Судьба сводила их и разводила по разные стороны — его, Геральта, руками и словами, «и нечего судьбой прикрываться» — в голове лютиковым голосом проскальзывает. Ведьмак, право слово, не скучал и мало думал о барде, когда прогнал — тогда ещё, после охоты на дракона. Он этого не умел — скучать — или думал так, да всё одно: унёс Лютик свои ноги подальше и ладно. Никто ему рядом не нужен. Ни этот громкий остолоп, ни чародейка с фиалковым взглядом, ни дитя, обещанное судьбой. Жил спокойно, в тишине, знал, чем начнётся и завершится день, никакой неопределённости, никакой потребности спасать чью-то задницу, окромя своей собственной, когда особо резвая зверюга попадётся. Чем он заслужил это наказание с его несмолкающей лютней в придачу? Да многим, чем-чем… Геральт не слышал ни слова о Лютике, как прогнал, месяцы — долгие, много чего тогда произошло. И дитя таки оказалось с ним, и с Йен пересеклись — кто б только подумал, он понял, что способен скучать и горевать о потерянном. А Лютика не было и чёрт с ним… Не то чтобы Геральт часто барда вспоминал. О, он врал себе. Вспоминал, конечно. — Геральт, что скажешь? Ну же, Геральт, мне действительно нужно знать твоё мнение! — Скажу, что молчание — золото. — Да, конечно, — соглашается Лютик. — Да я же только не золото, Геральт, я бард. Руки-ноги, а голос какой, а талант… А лютня! Какое же золото со мной сравнится? Кусок металла бездушный… Вот скажешь тоже, Геральт, уж лучше бы и не говорил! А я, между прочим, вполне серьёзно хотел услышать, что ты думаешь о моей новой балладе, ведь она о тебе! — Очередная, где ты наврал с три короба. — Не наврал, — цокает бард, перескакивая поваленное дерево. — Не наврал, а оживил эмоциями! Что же это за баллада такая будет, по-твоему, если я просто перескажу, как вокруг тебя бошки отрубленные летают и кровища хлещет во все стороны? Вот уж загнётся репутация Белого Волка и его верного барда Лютика, и будешь ты опять лишь прежутким Мясником, а ты ведь лучше, чем хочешь казаться, а кажешься ты вполне успешно тем ещё… Ну, сам знаешь, ты ведь ко всему прочему ещё и не дурак. — Да кто же тогда, если терплю твой трёп? — цедит Геральт сквозь зубы и с лошади спешивается — кажется, поляна вполне подойдёт для ночёвки. — Друг. Дружище, мой попутчик. То есть, я — твой попутчик, конечно, ты за главного, кто ж спорит? Я? Нет. Ни-ког-да! Я лишь воспеваю подвиги великого Геральта из Ривии, героя (которым пусть и сам тебя сделал, но кто я такой, чтобы кичиться этим?), и это честь для меня! Геральт скрежещет зубами и Лютик смолкает, учуяв, как звенит напряжённо атмосфера, точно лютневы струны — не ровен час и терпение ведьмака лопнет, а бард отхватит по самое не балуй. Этого ему не надо, а надо вот что: дополнить своё творение парой красивых строк, пока ведьмак возится с костром. Он был… невыносимым. Годы прошли с того дня, а в память врезалось здорово. Геральт и не помнил уж, что там за баллада под бардовыми пальцами зарождалась — да и сколько было их, всех не упомнить. Как не упомнить и моментов, когда Лютик ныл и жаловался на свою тяжкую долю. Или просил о чём-то, что, по мнению Геральта, было необязательным. — Геральт… Геральт! Ну же, Геральт. Ге-е-ера-а-альт! Да Геральт, чёрт тебя дери! Ну так, не сильно, приличия ради дерёт пусть, знаешь, чтобы не очень больно — ты всё-таки мой замечательный друг, а… — Заткнись, Лютик. — Заткнусь, — охотно кивает, заглядывая в глаза. — Когда-нибудь, друг мой, это определённо произойдёт — век человечий короток, но пока что я слишком молод и впереди целая жизнь! Жизнь, полная приключений и свершений, что же может быть лучше? — Минута тишины. — Я бы поспорил… Но минута — это можно. Лютик, откашлявшись, стихает и загибает пальцы на обеих руках по очереди, пока один из них не коснётся ладони в шестидесятый и последний раз. — Видишь, всегда к твоим услугам! Ну, теперь, когда ты получил желаемое, вернёмся к насущному: ты когда на кикимору эту свою пойдёшь, а я с Плотвичкой останусь здесь — раз уж я болен и слаб, и ты всё равно меня оставишь, а до болота рукой подать, так что ты и её оставишь тоже — есть ли хоть малейший шанс одолжить твою кобылку, чтобы посетить библиотеку на другом конце города? Я слышал намедни, как одна прекраснейшая… — Нет. — Ладно, — покорно кивает Лютик, отпивая горячей похлёбки прямо из металлической миски, что приятно жгла теплом замёрзшие пальцы. — Ладно, тогда в другой раз, не в последний же мы здесь… И как-то получилось, что в том городке они больше так и не побывали. На памяти Геральта, по крайней мере — быть может, Лютик сам вернулся, когда бродил по миру один. Но свербело ведь что-то навязчиво внутри, зараза, напоминало, что даже в мелочи такой ничтожной он барду отказал, а ему ведь ничего это не стоило. Ну что бы с Плотвой случилось? Да ничего. Геральт просто, выходит, из чисто дрянного характера не разрешил. Будто бы нарочно мстил за что. Задеть хотел будто бы, точно мало барду доставалось. Вот разрешил бы — на одну плаксивую балладу меньше стало. Если бы был чуть добрее — совсем немного, Лютик ведь и не просил большего — понимающее, тогда бы он не услышал в одной случайной таверне случайной деревушки надрывный его голос. То был первый раз, когда до слуха донеслась новая песня. Спустя месяцы старой тишины-подруги, разбавленной фырчанием Плотвы, лязганьем меча да клацаньем клыкастых пастей, голос барда проехался по нему ностальгически-раздражающе. Геральт, право слово, отвык уже от того, что все творения Лютика при нём зарождались и все новые баллады, представленные публике, ему самому новыми не были. Потому эту-то и не узнал, а звучала она… как будто Лютик заживо горел, так отчаянно. Сначала казалось — зло. Обиженно, жалко. Об отчаянии Геральт понял уже поздно. Потом, когда ушёл из таверны, не желая встречаться с когдатошним «попутчиком», как тот назвал сам себя однажды. Когда решил, что в лесу заночевать сподобнее, чем случайно столкнуться лбами, как только лёг на сырую землю и прикрыл глаза, а голос-отрава Лютика просочился прямиком из недавнего воспоминания. Но прямо тогда — раздражение. Сухое раздражение, быть может немного более яркое, чем раньше — вот, что вызвала эта баллада в нём, и только.

Слышал я, что ты жив — как… прискорбно.

Впрочем, выжил и я… даже без тебя.

Не был счастлив со мною и дня,

Мистер «Глянь на Меня»?

Что ж, я жгу всё, что в сердце хранил…

Среди сотен троп, что должен пройти,

Ты один теперь — нам не по пути.

Безразличие режет как нож,

Как мечи твои, сталь волос. Что ж…

Я, смеясь,

Из себя тебя выжгу до тла…

— Дамы и господа, вы были самой прекрасной публикой! — распинался бард, прохаживаясь по другой стороне корчмы среди зевак, дёргающих его за одежду и льнущих порою всем телом. — Не забудьте бросить монету, коль имеется! Если я нужен вам — меня можно найти у бара…

Чего ради, скажи?

Ведь обратно нет пути…

После бед, что я про́жил с тобой,

Повернулся ко мне ты спиной!

Чего ради? Ответь!

В огне тебе гореть!

И даже в конце моих дней

Не найду для тебя слов я искренней, чем:

Гори!

Гори, Мясник, пылай!

Гори, пылай, сгорай!

Сгорай, сгорай, сгорай, сгорай…

Я в огне

Жгу мечты о тебе…

Что ж, ладно, быть может совесть Геральта и уколола — как комар, ей-богу, совсем не больно, только зудела потом как тот укус сама его душа. Когда Лютик допевал — договаривал, дошёптывал хрипло последние строки, — Геральт уже стоял у порога, так и не дождавшись заказанного ужина. Обернулся бы — увидел, как бард по полу расползся, стирая и без того потёртые штаны на коленях. Ушёл бы он тогда, увидь его такого разбито-раненного, с лютней, со стуком осевшей рядом, брякнувшей фальшиво? Ушёл бы. Меньше проблем, а их и так хоть ложкой черпай… Не нужна ему дополнительная головная боль. Лютик, он… он и есть Лютик: напоётся своих дурацких брынчалок и угомонится, забудет всё и доживёт себе свою жизнь спокойно, не зная бед, от опасности вдали — коли образумится и перестанет мужей занятых уже девиц против себя самого настропалять. Геральт не желал думать, что причинил барду своими словами боль не поверхностную, а настоящую, самую глубь ковырнул. Такому дуралею, как Лютику, сложно причинить истинную боль — Геральт был уверен. А Лютик тогда желал ведьмаку в адском пламени гореть, только огонь под его собственную кожу пробрался, лавой обуглил кости, заменил кровь собой, вместо видений и чудных образов являлся во снах сплошной стеной от земли до небес, и не гас. Долго, долго жжёгся обидой на грани с ненавистью, не давая покоя ни душе, ни струнам. Ту песню Лютик написал истинной острой болью, когда если бы вот не выплеснул на бумагу — взорвался ошмётками. Быстро, за пару часов текст, ещё за пару — мелодию. Она была одной из лучших в его репертуаре, сильных, цепляющих каждого, а в каждом — что-то личное, однако исполнить её бард осилил лишь дважды. В первый раз в богом забытой дыре, ему там толком не удалось собрать монет — у бедняков в карманах звенела лишь пустота, но бард не брезговал ныне такими местами. Шёл, куда путь вёл, задерживался там, где принимали. Он сгорал изнутри, так и не прожив нанесённую Геральтом рану, поэтому спел. Впрочем, не спел вовсе, а высказался. Выкричался, пока не охрип, к концу едва собрав себя обратно. Кметы рукоплескали внезапной театральщине — кто ж знал, что Лютик вовсе не примерял на себя никакого образа? Просто ему на миг показалось, что в отдалённом углу таверны, сверкая из темени жёлтым кошачьим взглядом, сидит старый знакомый с седым проблеском волос под накинутым капюшоном. Самых лучших его баллад муза. Лютик был убеждён, мол, померещилось, однако всё равно в тот угол не посмел сунуться — мало ли, а к встрече вовсе не готов. Зато представляя, что Геральт мог бы сидеть там всё же, Лютик выплеснул в слова и аккорды всю свою душу. Всю боль на блюдечке подал. Всего себя на обозрение. За пару минут прожил заново всё, что копилось годами и так опустошён оказался, что на время даже болеть перестало. И во второй, когда ведьмакова чародейка нашла его во время переправы эльфов в Цинтру. Отчего эта песня напросилась к струнам — не помнил, может, в памяти вдруг всплыло былое. Неважно, то был явно финальный раз для неё — Лютик после третьего такого выступления не оправился бы, наверное… Однако вскоре всё завертелось: его пытали, Йеннифер — а точно ли она? С чего человечность такая? — вытащила его, потом они бежали, потом её схватили, потом он попал в плен, Геральт вытащил его — лишь ради помощи юной принцессе, как оказалось. Лютик не отказал. Не мог, ну как же? Это неважно, что сказал Геральт, неважно даже, что думал, ведь для Лютика он был осознанно выбранной семьёй, а принцесса — семьёй Геральта, а значит и лютиковой тоже, и даже его чародейка туда втиснулась — уж не благодаря ведьмаку, а своими стараниями. Признаться честно, Юлиан думал о них так часто, пока в заточении находился… Ненавидел это и всё равно продолжал, а ещё ненавидел больше яркое, такое всегда яркое-преяркое воображение, где Геральт хоть и сухо, но одобрительно кивает новым сочинённым строкам, где маленькая белокурая девочка просит рассказать на ночь историю, чтобы заснуть скорее — пусть даже не такая уж маленькая, да всё равно ребёнок. Где даже Йеннифер порой заглядывает к ним и журит за беспорядок, и долго болтает с принцессой, а Лютик тренькает на лютне рядом тихо, а Геральт заходит с мороза внутрь, где тепло и уютно, и всё дышит домом… Всё это произойдет, возможно, когда-то, только вот Лютик со своей коротенькой человеческой жизнью не доживёт, а если и случится чудо какое — его в этот милый дом не пригласят. Больно. Уже так приглушённо-отдалённо, только ноет внутри. С этим можно жить. А мечтами — утешаться. А ещё можно петь, что в голову взбредёт, чтобы окончательно не тронуться разумом, и размышлять: плен — это навсегда? Он умрёт здесь? От чего? От пыток? От болезни, старости? А если выберется, то куда ему? Ему-то некуда… Жизнь, им прожитая — целая эпопея, даже если бард в ней только сторонний наблюдатель. Ничего. Он утешит себя и тем, что случись чего необратимого — ведьмак его хотя бы надолго запомнит. Уж сколько лет за ним хвост плёлся… Во второй раз проходят снова месяцы и Геральт слышит сначала повторяющийся припев, а начало незнакомой песни — позже, потому не сразу понимает, что ему в ней опять место перепало. Или показалось? Найти Лютика и вытащить из плена было делом плёвым — тот во всё горло под брань стражника распевал:

За-а-апри меня

И пни меня,

Ключ выброси в окно…

Не по зубам тебе я,

Собачье ты дерьмо!

Геральт не сдержал ухмылки. В порядке стервец. Вот и нашёлся — на всю округу орёт. Даже в плену кого хочешь доведёт до безумия, и Геральт, когда слышит его, нехотя признаётся себе самому — чего-то такого ему не доставало все эти долгие месяцы блаженной тишины (не считая того единственного раза, когда слышал от барда искренние пожелания гореть в огне). Ничего не было более постоянным, чем стал Лютик, ничего не было более раздражающим, и ничего — более… нормальным. Среди всего ныне окружающего безобразия Лютик точно якорь удерживал у кромки воды-сознания и за этим порой можно было… ну, даже если и не прямо-таки скучать, то что-то вроде того. Иногда. Не слишком часто. Уже расправившись с последним стражником, Геральт услышал другие строки — начальные, по всей видимости, — подходя ближе к решётке, запирающей барда:

Прошло немало долгих лет,

Дорог, ведущих в никуда,

Где все мечты-надежды крыты мхом…

Порой тюремный лишь замок

И ложь ты должен испытать,

Чтобы понять:

Свобода — всё, что имел…

О, если б начал снова я —

Прошёл бы тот же путь,

Ведь ветру сильных духом не согнуть…

Геральт впервые думает, что Лютик действительно духом силён. «Если б начал снова я — прошёл бы тот же путь», — говорил он, несмотря на дороги, у которых нет конечного пункта, несмотря на схоронённые мечты. И для ведьмака это вдруг значит… что-то. Что-то оседает в нём снова. Почти вся жизнь Лютика, взрослая и сознательная — это путешествия Геральта по бескрайним далям. Лютик, он… о чём он мечтал в действительности, Лютик? Чтобы окромя всей бардовской деятельности, чтобы от души и сердца — о чём? Как-то так выходило, что, несмотря на его болтливость, Геральт о Лютике едва ли что-то знал. Он тогда обнял барда искренне. Как дорогого друга, который, к слову, лишь приличия ради напомнил, как Геральт прогнал его, не серчал всерьёз за обиды — так Геральт думал. Так Лютик мастерски его вокруг пальца обвёл. Да и, признаться честно, изменилось бы что-то в самом Геральте, устрой ему Лютик сцену обманутого и преданного товарища? Едва ли. Ну, выругался бы ведьмак и пошёл дальше своей дорогой. Или слова о прощении сорвались таки с губ — хоть бы и скупо, хоть словцом одним. Впрочем, что гадать о том, что останется неизменной историей? Геральт не извинился. А стоило. После того, как они нашли Цири и Йеннифер, после того, как Лютик без вопросов согласился сопроводить Цири в Каэр Морхен, после сражения с девочкой, одержимой Волет Меир, Лютик исчез. Никто и не заметил. Когда, почему — Геральт был слишком встревожен и озабочен безопасностью Цириллы, чтобы обратить внимание. Численность его братьев снова весомо сократилась, на хвосте теперь погоня за погоней, нужно было бежать, прятать и прятаться, а Лютику он благодарен за помощь, но лучше тому всё равно подальше держаться… даже если его уже пытали. Однажды. Из-за Геральта. Когда Лютик был там, вдали от него, в мнимой безопасности. А Геральт не пришёл помочь. После долгих скитаний, к которым присоединяется Йен, обучающая девочку магии, они находят пристанище в доме Ярпена. Место глухое, отдалённое, будто вырванное прямиком из лютиковой мечты о тихом доме: какое-то время там уютно, мирно и тепло. Йеннифер и юная княжна за столом, на котором мерцают свечи, входящий с мороза Геральт, отряхивающий снег с плеча. Лютик не знает наверняка, конечно, но так себе представляет, когда всматривается в окна издали, затаившийся средь густо растущих деревьев. Как до этой местности дошёл — чудом и только, сугробы по самую коленку, а пропитание заканчивается в мгновение ока. Скромненький такой костёр — одно название от него, честное слово — греет едва ли, Лютик пытается нагреть снегу в котелке, чтобы коры бросить да горячего чего залить в желудок. А как заливает — пальцы отогреваются и тянутся к лютне сами. Он ушёл достаточно от домика, чтобы даже чуткий ведьмачий слух не учуял. Посмотрел на них и ладно, живы, да и что с ними будет? Можно теперь выгадать какое место для зимовки, наконец. И Лютик, видимо, наивности толику не растерял — верил, что остался незамеченным, вот только стоило солнцу начать активно за горизонт заходить, как сбоку раздался знакомый голос: — Лютик, не играй в благородство, — Йеннифер поджимает губы, когда подходит ближе, и снова в самую глубь глядит — ничего не скрыть, ей известно куда больше, чем хотелось бы. Лютик смысла отговариваться не видит, потому что глупо, а чародейка Геральту всё равно ничего не расскажет. Он лишь просит: — Оставь мне это удовольствие… — и отворачивается, давая понять, что на этом разговор окончен, едва начавшись. Не хотел он её видеть. Не сейчас и не с этими бесполезными нравоучениями. Он знает точно, что она сказать намеревается: «В тот раз ты сам ушёл. Геральт не прогонял тебя. Не устраивай трагикомедию с самопожертвованием в финале, Лютик, гаси этот несчастный костёр и давай-ка за нами, иначе застудишь свою глупую задницу». Что-то такое и сказала бы, точно. Лютик только вот ни за кем тащиться не хотел. Как третий костыль — без толку, мешает. В Каэр Морхене понял ещё. Другие ведьмаки то ли боялись потратить каплю энергии своей, чтобы одарить барда простым взглядом (что уж о приветствии говорить), то ли брезговали будто. Или вовсе не будто. Лютик чужак там, оно понятно. Ему было бы примерно полностью плевать, только бы Геральт вспомнил о его присутствии, хоть разок бы, но увы, увы… Поэтому Лютик ускользнул из крепости. Впрочем, почему «ускользнул»? Он просто вышел неспешно. Никто и не заметил — такая уж важность ли, что какой-то жалкий человечишка исчез. Сбивший ноги на тысячах дорог с Геральтом и Плотвой за годы — годы, — проведённые лишь вдвоём, когда на стороне Мясника из Блавикена были одни только презренные взгляды, враждебность, подлость, тухлые яйца с помидорами и жалкий человечишка Лютик, не удостоенный даже взгляда братьев ведьмака. Лютик не считал себя замечательным человеком, отнюдь. Но он знал толк в дружбе и имел в ней вкус, а другом был таким, которого для себя хотел. То, что получил спустя много-много лет от Геральта, можно было считать платой за прегрешения, разве что. Безразличие. Некая… хм, корысть? О, нет, ведьмак столько раз приходил ему на помощь, не упуская случая ткнуть носом в допущенные ошибки… это мелочи, конечно. Лютику всего-навсего обидно, вот и лезет в голову всякое. Просто… так бывает. У них разные темпы, род деятельности, физические данные, разные взгляды на жизнь, темперамент разный, и опыт, и сама жизнь и даже длина жизни, и… да, пожалуй, в этом и дело. Разные-разные, и пусть противоположности имеют свойство магнититься, их случай безнадёжен, потому что даже для этого они слишком разные. Геральт холоден. Лютик пылает. Один растает водой, другой мёрзлым пеплом останется. Лютик понимает. Больно только всё равно, ну чем тут сердцу помочь? А чародейка, к счастью, уходит, поскрипывая снегом, который Лютик собирал, чтобы напиться. И ничего не рассказывает Геральту. Лютик уходит, просидев всю ночь у костра и попивая что-то отдалённо похожее на чай до самого утра, чтобы не замёрзнуть. Ему не страшно. Его семья в порядке. Будь как будет. Случайно или нет, бард не находит места для зимовки; до Оксенфурта идти и идти, ещё и небезопасно нынче лицом светить, так что он скитается от деревушки к деревушке, избегая больших городов. Иногда не успевает переправиться к следующему населённому пункту, поэтому ночует в лесу, и нет, нет — не страшно всё ещё. Лютик теряет страх день ото дня только больше, точно примеряя на себя безразличие Геральта, которого давно не видел. Хотел бы, да только где искать теперь? Зима всё ещё шумит хрустящим снегом — Юлиан слышит шаги за спиной, слишком хорошо знакомые, чтобы спутать с другими. Слышит так внезапно, сквозь напеваемую негромко песню, что даже сердце не успевает сорваться с мерного ритма. Баллада не то чтобы новая, не то чтобы любимая, болючая, зараза, и Лютик вообще никогда не исполняет её в местах общественных. Она зарождалась ещё тогда, за день или пару до того, как Геральт ему в подробностях высказал всё, что думал об их дружбе после разрыва с ведьмой.

Пусть слабым зовут её полом,

А любовь её жалит, как яд.

Разрушила разум,

Потерян и связан

Лишь взглядом таинственных глаз.

По пятам за тобой ходит буря

Из жажды и боли в груди.

Беды предвещанье,

Твой крах и отчаянье…

Поведай, любовь моя,

Как же ты так?..

Но история вот:

Сладость губ её сгубит, погубит…

Но история вот:

Сладость губ её сгубит…

Тебя тянет словно течением

К ней в горячую, влажную ночь…

Багряное небо молит рассветом:

«Глупец, уноси ноги прочь!»

Любовь моя, слаб я и жаден…

И, коль всё равно суждено,

Я приму приговор,

Покаяние-топор,

Палач мой, присяжные, суд…

И даже если Лютик начал сочинять её при нём, Геральт лишь смутно помнит мелодию. Слова же звучат точно в первый раз и отдают предельно знакомым сюжетом, а то, как Лютик называет человека, к которому обращается в своей балладе, пропускает мимо ушей, хотя бард верно говорил: не дурак Геральт, что-то да ворочается в нём слабым пониманием, на которое, впрочем, легко не обращать внимания. — Чем вдохновился, Лютик? — бросает он вместо приветствия, когда тот опускает немного лютню и, не оборачиваясь, помешивает что-то в котелке. — Звучит уж больно знакомо. — О, друг мой Геральт, эта песня создана из чистого вдохновения от одной услышанной мною когда-то истории. И если тебе показалось, что она основана на собственном опыте, то спешу тебя заверить: нет. Нет в ней никакого личного мною пережитого впечатления или тобой и твоей чародейкой, ничего такого… Мы, творцы, можем создать замечательную вещь даже из одного лишь симпатичного слова. Лютик щебечет, точно в полном порядке, точно не у него губы синие-синие, а пальцы такие неловкие, что совершенно очевидно — кровь в нём стынет. Лишь годами отточенное мастерство не даёт задеть лишнюю струну, позволяя завершить песню. Лютик вовсе не выглядит удивлённым его присутствием; закончив помешивать водянистое варево, снова берётся за лютню и наигрывает новый мотив. Сапоги Геральта скрипят по снегу до самого костра — Лютик уже научился разводить такой, за который не стыдно, — у которого он садится, поглядывая сквозь огонь на человека, с которым бок о бок прожил столько несчастий. Молчит, слушает. Кажется, если глаза закрыть, то можно представить, будто они только недавно встретились — ничего не изменилось. Тракт, костёр. Геральт, Лютик. Лес. Лошадь. Лютня. Только вот изменилось всё, а с губ наконец срывается: — Ты не можешь просто так исчезать. — Ты не можешь просто так появляться, — ровно проговаривает Лютик, не прерывая мелодии. — Следить за мной не можешь, не можешь возвращаться после того, как прогнал и не раскаялся даже. — Лютик… — Это я, верно, — вздыхает тот, таки отложив в сторону лютню окончательно. — Здорово, что ты ещё помнишь моё имя. Чего тебе нужно в этот раз, Геральт? Помощь снова? С юной княжной или с Йеннифер чего приключилось? Я, конечно же, тебе не откажу. — Даже если с Йен? — Тем уж более, если с ней. Я питаю к этой дьяволице с милыми глазками некую… слабость после наших с ней мимолётных приключений. Ты о них вряд ли слышал, Геральт, я ведь не рассказывал. Было дело как-то раз: пел я одну свою новую балладу о… да неважно, о чём. А потом всё так закрутилось — ух! — как вспомню, так дрожь пробирает… — Лютик. — Верно, имя всё ещё моё, — вздыхает снова Лютик и отводит взгляд. — Так что же приключилось, Геральт? — Я волновался. — О чём? — Лютик устал уже давно надеяться, что это хоть сколько-нибудь о нём, нет, конечно, поэтому он спокоен и сердце его спокойно. — Не разболтал ли я кому, где видел тебя или Цири? О, Геральт, меня однажды пытали и, клянусь, я не сказал ни слова, не о чем здесь волнова… — О тебе. — О… — брови барда удивлённо взлетают вверх, да только слова ведьмачьи почему-то вызывают не трепет, а отторжение. Нет, Лютик устал, хватит с него, он достаточно видел, достаточно прошёл и намучился. Хватит, никаких сил нет, вот даже в глаза-солнца посмотреть тяжко, свои собственные от земли оторвать. — Как видишь, я в порядке. Спасибо за беспокойство, друг мой, однако оно совершенно напрасно, а тебе есть, о ком переживать. Иди, Геральт… Иди. Сбереги княжну, ей ты нужнее. Лукавит Лютик так ладно и складно, что сомнений не закрадывается. Речь его Геральт слышит и внимает ей, поступает так, как сказано. Не потому, что бард сказал, а потому что правильно. Убедился: Лютик жив, здоров, поёт и играет. Всё нормально. И что бы ни бередило его душу, о чём бы таком Геральт ни догадывался, оно, видимо, недостаточно сильное, чтобы причинить Лютику вред. Чтобы год за годом идти рядом с Геральтом — достаточно. Чтобы возвращаться и находить его после зимовки где-то на Континенте — тоже. И чтобы выхаживать после сражений. И чтобы отмывать от внутренностей всяких тварей. И чтобы пытки терпеть — достаточно. А чтобы навредить самому Лютику — нет. Геральт ошибается. Это ошибка позже едва ли не стоит ему друга. Их пути после той встречи сходятся и расходятся ещё несколько раз, пусть в судьбу Лютик давно не верит — точнее в то, что судьба его в свои планы включает, — но, кажется, она позволяет им пересекаться. Лишь для того, чтобы оставить на сердце барда больше рытвин. Принцесса, узнав его ближе, теперь уже не смотрит на Юлиана с пренебрежением и равнодушием. Встречи их слишком коротки, чтобы напомнить мечту Лютика о тихом доме, однако одну часть он осуществляет: рассказывает Цирилле на ночь истории. Чудные, смешные — о, он умеет болтать о том да о сём, что ему стоит сочинить сказку на ходу? А сердце распирает нежностью, что лечебным бальзамом закрадывается на дно бездонных ран. Лечит, ей-богу лечит, бедное милое дитя, от которого целый мир зависит. Дороги их быстро идут врозь, забирая тепло, и Лютика снова пробирает озноб, даже если на дворе весна и он ходит в лёгкой рубашке. Не греют даже мягкие постели роскошных девиц и осторожные набеги на большие города с выступлениями. В жизни Лютика появляется Радовид. Радовид… греет. Всякое случается, тут и там. Радовид предлагает ему бежать вместе, влюблённый, очевидно, готовый отдать ему, Лютику, что-то ценное, часть от себя подарить, а Лютику мало что перепадало вообще-то в жизни. Он сам отдавал по щепкам душу людям, что были дороги. Возможность — если бы только не хаос вокруг — отличная предстала: кто-то Лютика готов был полюбить, а ему же, человеку искусства, так это надо было… И с Радовидом он посмел забыться ненадолго, Радовид, он… он отдавался без остатка, точно сам Лютик, вот только от Лютика к тому моменту мало что осталось — он уже всего себя растратил. Хорошо было с Радовидом, тепло. Однако и мысли бард не допустил бежать, пока Цири была где-то в опасности и Геральт пропадал, и ведьма эта проклятая тоже, и он был снова им — ненадолго — нужен. — Я должен найти семью… — Твой ведьмак хотя бы осознаёт, какое это счастье — иметь твою преданность? И Лютик с ответом не находится. Улыбается неловко, глупо хлопая глазами. Извиняется. Ему противно причинять боль, когда сам ею сыт по горло. Но его жизнь принадлежит не ему — семье… …которая его самого семьёй не считала ни секунды от знакомства. Ну и ладно. Ладно. Он просто должен был найти их сначала и убедиться, что все живы. Потом можно и свои раны зализать, всё потом, потом. Геральт, Цири, Йеннифер — вот, кто важен. Лютик давно уже не важен, даже самому себе — всему выучиться можно, даже такому. Жизни день ото дня в нём меньше, как и боязни за неё. Это не то чтобы специально, само как-то случилось. Снова встреча, снова скомканное расставание, отхватившее на сей раз совсем уж нескромный кусок от несчастной лютиковой души. В конце концов от неё ничего не остаётся. Пыл гаснет, вдохновение тает, радость нечем питать, пытливость скончалась в муках. Любовь к миру иссякла, любовь к ведьмаку сожрала заживо. Глупая, жестокая, бесполезная, как сам бард, любовь. Юлиан пуст. Муза — прямо как и боялся — покидает его. Последнее, что он создаёт — это песня-прощание.

*

На счастье или нет, здешних кметов ни одна тварь не беспокоила, потому Геральт вернулся в корчму скоро. Отвёл Плотву в конюшню, успел даже искупаться с дороги, по пути в комнату разглядывая посетителей — мало ли, быть может знакомое лицо промелькнёт, — да и спустился с первыми сумерками. Лютик уже был там. Только-только пришёл, видать, и вид его Геральту не понравился до сжавшихся в кулаки пальцев. Право слово, если бы не лютня и не голос, и не целенаправленное ожидание его увидеть, ведьмак бы и не признал в этом человеке старого друга. Почти прозрачный, будто поставь его впереди света — кости и вены разглядеть под кожей можно будет. От него смертью разит за версту, права была хозяйка, а Лютик смеялся надрывно над сальными шуточками местных и мучил всё струны намозоленными подушечками пальцев. Спел он от силы баллады три. Вместо того, чтобы прохаживаться между столов и собирать монеты, сидел как статуя впереди, за столиком у барной стойки. Вместо того, чтобы подмигивать слушателям и стрелять взглядом направо и налево, приклеился намертво им в стену, едва ли моргая. Лютик не выглядел несчастным. Но не выглядел и живым. Геральт тогда даже не удивился тому, как его собственное сердце заныло. Не удивился, потому что вся эта большая и жуткая история с его дочерью приучила к постоянному волнению за жизнь близких людей… Так сложилось, что первым таким близким стал Лютик. Так сложилось, что Лютику он об этом не сообщил. Что ж, справедливости ради, Геральт и сам обратил на это внимание лишь недавно — всё ещё благодаря появлению Цири в его жизни. Даже если зимовали они порознь, раньше весна соединяла их пути. Эта весна — без Лютика, начало лета — без Лютика, и всё идёт как-то не так, даже тогда, когда, кажется, на их долю перепадают спокойные дни. Йеннифер в порядке, Цири тоже, Геральт не уверен, а Лютика попросту нет. — Надо его найти, — шепчет принцесса вечером однажды. И дважды, и трижды. — Надо его вернуть. — Геральт, ты же всё понимаешь, — заглядывает в глаза Йен. — Ты же знаешь. Он не желает знать, но… знает. Знает, конечно. Откуда взялась преданность Лютика, откуда непреодолимая тяга идти рядом, откуда столько смелости в трусливой душонке, жертвенности, откуда столько слов и места для ведьмака в его балладах. И в этой, новой, последней, что исполняет бард этим вечером, ему не просто место — ему вся жизнь отведена.

Я отдал свет своей души тебе,

Я отдал всё, чем жил —

Я жил тобой.

Привет, свобода.

Здравствуй, благодать.

Судьбой не связаны, судьбе

Плевать. Теперь и мне

Ни возразить, ни избежать…

Прощай, любовь.

Прощай, любовь…

Так гасни, о, моя душа, стихай,

До самой сути, до финального аккорда.

Пылью стань…

Пока ещё струна звенит нетвёрдо,

Блекло-гордо,

Последней нотой моё сердце приласкай.

О, приласкай…

Любовь моя, тебе мои слова

Всего лишь звук пустой,

А мне — агония.

Себя не помню я.

Ты жизнь моя…

От боли я дышать могу едва.

И не связать, не спеть слова —

Бард ныне пуст и нем.

Что за ирония…

Что за ирония…

Так гасни, о, моя душа, прощай.

Мне ничего от жизни впредь не нужно,

Так послушен…

Я смолкну и исчезну малодушно.

Жить обещай.

Мольбы о тишине услышаны — встречай.

Её встречай…

Я слаб и глуп, проигран бой…

В объятиях тихой ночи сам я

Стану тьмой.

Лютик смолкает и посетители корчмы ещё с десяток секунд хранят тишину, переглядываясь, пока кто-то несмело начинает хлопать. Хлопки редкие и тихие, боязливые будто, потому что песня ли это вообще? Что это было? Что это за… прощание? — Лютик, — Геральт прикасается к его плечу-костям и бард вздрагивает, оборачивается резко, смотрит широко распахнутыми запавшими глазами: — О, Геральт! Здравствуй, друг мой. Голос его — единственное, чего перемены не касаются. Он лишь немного слабее, что можно списать на усталость, но Геральт этого не делает, потому что причины слишком явно бросаются в глаза. — Ты болен? — спрашивает, нахмурившись. — Что с тобой случилось? — О, я в порядке, Геральт. Полный порядок, посмотри, — он развёл руками, — еда отменная, вино из лучших сортов винограда — хоть и не «Фьорано», ну да и чёрт с ним… Публика только и жаждет услышать мои истории! Полные карманы монет — я прикупил пару новых шёлковых рубашек, такие приятные и холодящие, под стать жарким денькам. А роскошь какая, ты глянь! Смотри-ка, посмотри, как по рукаву от самой манжеты вышивка идёт. Ох, чьи-то ручки трудились, бедняжки, но ничего, я щедро отплатил, любому искусству цена высокая! Полный порядок… …говорит Лютик, а за этими словами отчаянное болото, в котором погряз по самую макушку. А под манжетами шёлковой рубахи запястье тонкое такое, будто прикоснись — трещина пойдёт. Всё в порядке настолько, насколько это возможно, когда ты никому не нужен — не публике, тем только и дай зрелищ и песен. Но когда не нужен человеку, за которым таскался годами, в чьей компании чувствовал себя таким принадлежным ко времени и месту, точно судьба как козу на привязь к столбу посадила — и комфортно ему, и точно дома, и другого не надо, потому что в этом столбе-ведьмаке был его крошечный необъятный мир. Если бы Лютик был менее зависим и вовремя смог остановить всё нездравое, что в нём зарождалось давным-давно, то отделался бы лёгким испугом. Увы, он взращивал свои нежные чувства так бережно. Отчаянно отказывался услышать чёткие, понятные, изо дня в день вкладываемые в его глупую-глупую голову слова, и точно мух их отгонял от всего своего трепетного существа. Ты мне не нужен. Ты мешаешь. Ты задерживаешь. Ты лишний. Ты слабый. Ты шумный. Ты лишний. Ты лишний. Лишний. Лютик улыбается — не болит, нечему — и тянет в рот кусочек рульки. Он ест, честное слово. Верит охотно, что по внешнему его виду так не скажешь, но ест. Может быть, не так много. Или не так часто. Если честно уж, то иногда забывает. Жизнь точно уходит из него сама собой, вытекает с каждым словом, нет более сил даже петь. Где это видано, чтобы бард всего пару-тройку песен за вечер исполнил? Насколько плачевно его состояние, Геральт понимает после того, как затянувшаяся пауза между ним и Лютиком кем-то прерывается: — Спой песню, бард. Ту, про дочь рыбака, ты пел её на прошлой неделе, — пьяный мужичок — видно, что добродушный — тычет монету Лютику, а тот смотрит на неё или сквозь, и губы его дрожат, а пальцы сжимают край узорчатой манжеты. И дрожат эти пальцы — дрожит он весь. — Не могу, — с сожалением выдыхает и виновато-кривовато улыбается. — Не могу спеть, извините, больше не поётся. — Эх вы, чудаки, люди искусства… Ну да ладно, — махнул рукой мужик и отошёл, заказывая выпивку. Лютик никогда не отказывался петь, он этого не умел — музыка была его сущностью. То, что, думал Геральт, тревожит барда — да любовь это, чёрт тебя задери, Геральт, любовь! — всё же принесло ему вред, да ещё какой. Только сейчас ведьмак осознаёт в полной мере свою ошибку. Лютика нужно было забирать и отпаивать теплом ещё тогда… не у костра, когда пел балладу о них с Йен, не после того, как он ушёл молча из Каэр Морхена, и даже не после охоты на дракона, ставшей началом конца. Задолго до этого. Чтобы бард мог петь, как ему должно, чтобы собой оставаться, а не бледной покалеченной тенью. Чтобы не наблюдать за плодами своих едких фраз-зёрен, потому что горчат они на сердце так же, как и на языке — до тошноты. Кажется, ошибок так много, что даже начинать не стоит улучшать положение дел. Но Лютик… Лютик достаточно выстрадал свою бедную, такую трогательно-нежную, но гибко-сильную душу, в то время как Геральт был источником всех его волнений. Или почти всех. Лютик не поёт и не играет, и это режет слух куда противнее, чем его бесконечный трёп. Геральт злится на себя и едва заметно ведёт подбородком в сторону. Расправляет плечи, точно эмоции сбросить хочет, и как можно мягче — всеми силами старается — произносит: — Ешь. Ешь, Лютик, и будем выдвигаться. — В ночь? Куда? — роняет бездумно тот, а потом, словно опомнившись, приосанивается насколько может и качает головой. — Я планирую здесь задержаться. Извини, друг мой, на сей раз я ничем не смогу тебе помочь. — Мне не нужна помощь. — А что же? — Тебя ждут. Цири, Йен и… — я, почти говорит он, но не может себя пересилить и закончить, вместо этого добавляя: — И ты нужен… нам. Просто так. Ничего больше не надо. Лютик нервно хихикнул. Улыбка быстро сползла с лица, впрочем, глаза часто заморгали, а голова опустилась. — Да что же ты, Геральт… — негромко, дрожащим голосом. — Что же ты говоришь такое? Зачем заставляешь меня отказаться от мысли отказаться от тебя? Я же так старался… — Над чем старался? — хмыкает ведьмак, а бровь его подскакивает, заставив кожу на лбу собраться мелкими складками-полосами. — Дух испустить поскорее? И молча по столу тарелку двигает — к нему, к Лютику, — и ложкой звонко рядом бряцает. — Ешь, Лютик. Поедем домой. Тебя ждут. В доме, куда Геральт приводит его, тепло и пахнет полевыми цветами. Цири точно ждала их возвращения — подскакивает и бросается приветствовать, по-взрослому разумно игнорируя внешний вид Лютика. Выглянувшая Йеннифер тянет губы в улыбке, прежде чем бросить тряпку, которой протирала пыль, и притянуть его в объятия прямо как тогда, при переправе эльфов. Лютика ещё ждут горячая вода и чистая одежда. Лютика ждёт Цири, которой решительно плевать на всё — ей просто жизненно необходимо услышать новую историю. Лютика ждёт пузырёк с восстанавливающим зельем, который Йеннифер вкладывает в его ладонь. Она остаётся с юной княжной ночью — Лютик поздно замечает, что в её комнате две кровати, два прикроватных столика и, очевидно, чародейка живёт в этой комнате. Лютик засыпает под боком Геральта спокойным сном, слыша тихое, скрытое темнотой ночи: — Я был не прав тогда. Мне жаль, Лютик. Ты не заслуживал этих слов. Лютику снится что-то отстранённое, какие-то луга и рассветное солнце. Ему так мягко под одеялом, так тепло под рукой Геральта, так нежно касается замкнутых век луч из окна рано утром, так громко щебечет Цири с миской тушёного мяса с картошкой. Лютик ест прямо в кровати, пока девочка делится всем, что приключилось в его отсутствие. Лютик ест, опираясь спиной на Геральта, позади сидящего. В этот раз всё просто и ясно. Разговоры лишние, он отчего-то понимает без слов — ведьмак всегда высказывался действиями куда красноречивее, как понимает и Цирилла, и лукаво поглядывающая Йен, и сам Геральт, что-то про себя точно уж решивший. Лютик просыпается будто в другом мире, совершенно счастливый и окутанный ощущением нужности. Потрясающе приятное чувство. К счастью, милый тёплый дом из его мечты не более теперь, чем реальность.