Алгоритм Вторжения

Утро понедельника встретило Эмберли не звонком будильника, а тяжёлой, гудящей слабостью во всём теле. Горло болело уже откровенно, при каждом глотке посылая острые стрелы в уши. В висках пульсировало. Температура, — с отвращением констатировала она про себя и, с трудом поднявшись, начала обыскивать квартиру в поисках градусника. Она проверила все ящики в ванной, шкафчик на кухне — ничего. В старой аптечке, доставшейся от родителей, лежали только обезболивающие и несколько упаковок с стёршимися названиями, без инструкций. Эмберли с тоской вспомнила, что все лекарства в дом когда-то покупала мама, и с тех пор этот запас лишь таял. Мысль спуститься к бабушке тут же вызвала волну сопротивления. Хелена начнёт хлопотать, волноваться, смотреть на неё с такой трогательной заботой, от которой становилось вдвойне горько. Эмберли не хотела быть обузой, причиной беспокойства. Решение пришло само собой: она останется дома. Один день. Всего один день, чтобы прийти в себя. Она взяла телефон. Первой написала Грейси. Эмберли: Привет. Я сегодня дома останусь, температура. Завтра буду. Грейси: нееет(((( Как я без тебя-то? Эмберли: денёк выкрутишься, подруга) Грейси: 🙄🙄🙄 Выздоравливай. Эмберли: благодарю Затем набрала сообщение мисс Харпер, подбирая официальные слова: «Доброе утро, мисс Харпер. Сегодня я вынуждена пропустить занятия из-за плохого самочувствия и температуры. Постараюсь быть завтра. С уважением, Эмберли Элис». Отправив его, она почувствовала странное облегчение. Сегодня она не увидит Лектера. Сегодня не придётся выдерживать его взгляд, чувствовать на себе тяжесть его «наблюдения». Один день перемирия. Один день, чтобы просто болеть, без дополнительного стресса. Она налила себе кружку горячего чая, выдавила в неё пол-лимона и, прихватив из шкафчика забытую шоколадку, устроилась перед компьютером. Но даже любимые видео не могли отвлечь её. Она щёлкала ролики, почти не видя их, прислушиваясь к собственному телу. Жар не спадал. К обеду стало только хуже — слабость нарастала, по телу пробегала мелкая дрожь. Она даже не знала, сколько у неё температура. В конце концов, девочка сдалась. Отложив ноутбук, она побрела обратно в постель, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза, надеясь, что сон принесёт хоть какое-то облегчение. Сознание быстро уступило тяжёлому, лихорадочному забытью, в котором смешались обрывки вчерашних событий и тревожные образы.

***

Рабочий день Лектера начался с привычного, выверенного ритма. Первые четыре урока пролетели с другими классами, но на подсознательном уровне он уже отмечал её отсутствие. Его внутренний радар, настроенный на одно конкретное присутствие, безмолвно сигнализировал о тишине. Когда он вошёл в кабинет к её классу, его взгляд, холодный и методичный, мгновенно просканировал ряды. Грейси Прайс, соседнее место было пусто. Он не подал вида. Урок начался как обычно — с краткого, чёткого объяснения новой темы. Голос его звучал ровно, без единой лишней эмоции. В конце урока ученики склонились над самостоятельной работой, а в классе стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом ручек и шуршанием страниц, его ум работал. Он сидел за своим столом, и его пальцы бесшумно барабанили по столешнице. Вопрос к Грейси вертелся на языке: «Где ваша неразлучная подруга?» Но он подавил этот импульс. Проявлять беспокойство на виду у всего класса — значит обнаружить свою уязвимость, свою чрезмерную вовлечённость. Как только прозвенел звонок, и последний ученик покинул кабинет, Лектер вышел в коридор и направился в учительскую. Он нашёл Джессику Харпер, проверявшую стопку тетрадей. — Джессика, — его обращение было формальным, но в нём сквозила лёгкая напряжённость. — Мисс Элис сегодня отсутствует. Вы в курсе причины? Мисс Харпер подняла на него взгляд и кивнула. —Да, она писала утром. Температура. Осталась дома на день. Слово «температура» отозвалось в нём глухим ударом. Вчерашний поход, мокрые вещи, её бледное лицо — всё сложилось в единую, тревожную картину. Беспокойство, острое и холодное, сжало его внутренности. — Ясно, — произнёс он, сохраняя внешнее спокойствие. — Спасибо. Он вернулся к своим урокам. Его рабочий день заканчивался только в пять. Мысль о том, что его девочка может нуждаться в помощи и не получить её, была невыносимой. Он попытался успокоить себя: в крайнем случае, она спустится к бабушке. Хелена не оставит её в беде. Но на глубинном, интуитивном уровне, том самом, что позволял ему с первого взгляда разгадывать людей, ему подсказывали: нет. Эта девочка, с её упрямством и болезненной независимостью, скорее будет молча страдать в одиночестве, чем побеспокоит бабушку. С этой грызущей тревогой в душе он провёл остаток дня. Его лекции были столь же безупречны, ответы — столь же точны, но внутри него бушевала тихая буря. Наконец, в пять часов, он вышел из школы, сел в свою машину и резко тронулся с места. Обычно он наслаждался этими минутами уединения за рулём, но сегодня дорога домой показалась ему бесконечно долгой. Каждый красный свет, каждая пробка отзывались в нём свежим уколом раздражения. Он не просто ехал домой. Он бежал на невидимый пожар, единственным свидетелем которого был он сам.

***

Эмберли провалилась в тяжёлый, лихорадочный сон, где обрывки вчерашних событий — падение, его руки, холодный платок — смешивались с жаром, пылавшим в её жилах. Её вырвал из забытья настойчивый, резкий звук. Звонок в дверь. Он повторялся с безжалостной периодичностью, вгрызаясь в сознание, как дрель. «Убить бы этого идиота», — промелькнула в голове спутанная, яростная мысль. Со стоном она поднялась с кровати. Комната поплыла перед глазами, заставив её схватиться за спинку кровати. Наскоро натянув тапочки, она, пошатываясь, побрела к входной двери, чувствуя, как по спине бегут мурашки от жара и слабости. Не утруждая себя взглядом в глазок, она с силой дёрнула ручку. Дверь распахнулась, и её затуманенный взгляд упал на начищенные до ослепительного блеска кожаные ботинки. Медленно, с огромным усилием, её глаза поползли вверх по безупречной ткани брюк, по длинному тёмному пальто, к строгому кожаному портфелю в его руке и, наконец, встретились с жёстким, знакомым лицом. Лектер. Разум отказался верить. Возможно, жар сыграл с ней злую шутку, и это была лишь очередная галлюцинация? Она стояла на пороге, не в силах пошевельнуться, тупо вглядываясь в его черты. Его голос, низкий и не допускающий возражений, прорезал лихорадочный туман. —Мисс Элис, могу я войти, или нам предстоит беседовать на пороге? Он произнёс это с ледяной вежливостью, но в его тоне сквозила стальная воля. Она молча, на автомате, отступила в сторону, пропуская его. В этот момент она напоминала птенца, выпавшего из гнезда — растрёпанная, в поношенной тёмно-синей пижаме, с лихорадочным румянцем на щеках и пустым, непонимающим взглядом. Лектер переступил порог с молчаливой уверенностью хозяина. Он бесшумно разулся, поставив обувь идеально ровно у стены, и развернулся к ней. Его движения были лишены суеты. Он снял перчатку, и его ладонь, тёплая и удивительно сухая, легла ей на лоб. Прикосновение было быстрым, диагностическим, но от него по всему телу пробежали мурашки. — У вас высокая температура, — констатировал он, убирая руку. Его взгляд стал пристальным, сканирующим. — Вы принимали что-нибудь? Жаропонижающее? Эмберли, всё ещё не пришедшая в себя, лишь бессмысленно покачала головой. Затем сознание начало медленно возвращаться, а с ним — волна возмущения и неловкости. — Профессор Лектер, что вы здесь делаете? — прохрипела она, отступая на шаг и чувствуя, как слабость снова накатывает. — Как вы вообще, почему вы в моей квартире? Его губы тронула едва заметная, безрадостная усмешка. —Кажется, вчера я дал вам вполне однозначно понять, что ваше благополучие отныне входит в сферу моих интересов. Или вы полагаете, что мои слова были просто метафорой? Его взгляд скользнул мимо неё, оценивающе окинул прихожую и остановился на диване в гостиной. — Прошу, пройдёмте в гостиную. Не дожидаясь согласия, он сделал шаг вперёд, его рука легла на её спину, направляя и поддерживая. Контраст между её мятой пижамой и его безупречным пальто был настолько сильным, что снова казался нереальным. Она была воплощением уязвимости и хаоса, он — олицетворением порядка и абсолютного контроля. Усадив её на диван, он снова уставился на неё, скрестив руки на груди. —Вы измеряли температуру? Или ваша диагностика ограничивается тактильными ощущениями? — в его голосе прозвучала лёгкая, но едкая насмешка. Эмберли сжала кулаки. Ей хотелось закричать. Хотелось сказать ему, чтобы он убирался к чёрту, что он не имеет никакого права вторгаться в её жизнь, в её болезнь, в её дом. Но её взгляд снова непроизвольно скользнул в сторону пола — туда, где этажами ниже жила бабушка. Один её повышенный тон, один громкий спор — и Хелена была бы в курсе всего происходящего. Тревога, расспросы, разочарование. — Нет, — тихо, почти шёпотом, выдохнула она, опуская голову и сжимая пальцы в коленях. — Я не мерила. Лектер нахмурился. В его глазах вспыхнуло то самое, знакомое ей холодное раздражение, смешанное с чем-то более тёмным и сложным. Это была не просто досада. Это была ярость — тихая, сконцентрированная ярость, вызванная её упрямым пренебрежением к себе. Казалось, её безответственность по отношению к собственному здоровью он воспринимал как личное оскорбление, как вызов, на который он был обязан ответить. Лектер сдержал порыв прочесть ей лекцию о безрассудстве и последствиях. Её вид — стеклянные глаза, дрожь в руках и явная дезориентация — говорил сам за себя. Нравоучения могли подождать. Сейчас требовались действия. — Где у вас хранится градусник? — его голос был ровным, но в нём не было места для отказа. Эмберли, уткнувшись взглядом в узор на ковре, лишь пожала плечами, не в силах вымолвить слово. — Нет, — прошептала она наконец, с трудом разжимая губы. Он медленно опустился на корточки перед ней, чтобы оказаться на одном уровне. Его пальцы сцепились в замок, движения были спокойными и выверенными, но в напряжённых суставах читалась сдерживаемая энергия. — Что «нет»? — он наклонил голову, поймав её опущенный взгляд. — В квартире нет градусника? Она молча кивнула, чувствуя, как жар стыда смешивается с жаром болезни. Быть такой беспомощной и уличённой в собственной несостоятельности перед ним было невыносимо. Лектер замер на секунду, его взгляд стал тяжёлым и аналитическим. Он изучал её — растрёпанную, больную, упрямую девочку, сидящую перед ним в пижаме. — И что же мне с вами делать, мисс Элис? — его вопрос прозвучал почти риторически, с лёгкой, усталой нотой в голосе, словно он обращался не только к ней, но и к самому себе. Он выпрямился, его тень снова накрыла её. —Пойдите переоденьтесь, — скомандовал он, указывая взглядом в сторону её комнаты. Эмберли нахмурилась, пытаясь сопротивляться сквозь пелену слабости. —Зачем? — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Я никуда не собираюсь. — Вы пойдёте ко мне, — заявил он, и в его тоне не было ни капли сомнения. Это был приговор, а не предложение. — Я не пойду к вам! — она попыталась встать, но её тут же закружилась голова, и она снова грузно опустилась на диван. Лектер скрестил руки на груди, наблюдая за её бесплодной попыткой бунта. —У вас есть выбор, — произнёс он холодно. — Либо вы идёте ко мне, где я могу проконтролировать ваше состояние. Либо я спускаюсь на шестой этаж и подробно объясняю вашей бабушке, в каком состоянии я нашёл её внучку, которая сутки провела с температурой, ничего не предприняв. Эмберли замерла. Угроза была точечной и безжалостной. Она сглотнула ком в горле, чувствуя, как её упрямство тает под грузом этой ультиматума. Она не могла допустить, чтобы бабушка волновалась. Не могла. С тяжёлым, раздражённым вздохом, полным бессильной ярости, она поднялась с дивана и, не глядя на него, побрела в свою комнату, с силой прихлопнув за собой дверь. Когда она скрылась, Лектер позволил себе медленно выдохнуть. Его взгляд скользнул по гостиной. Квартира была уютной. Слишком уютной для одной девочки-подростка. На полках стояли книги, на стенах — несколько неплохих репродукций, но во всём чувствовалась лёгкая запущенность, будто здесь жил кто-то, кто старается, но не справляется с грузом взрослой жизни. Он прошёл на кухню. Его острый взгляд сразу же отметил несколько тревожных деталей. На столе лежала тарелка с остатками её самодельного печенья, а рядом — несколько пустых фантиков от шоколада. Возле раковины высилась небольшая пирамида из жестяных банок от газировки. «Господи, — с отвращением мелькнуло у него в голове, — и чем, интересно, она питается?» Он подошёл к мусорному ведру и приоткрыл крышку. Обёртки от батончиков, пустые пачки от чипсов. Ни следов нормальной еды, ни фруктов, ни следов готовки. Картина вырисовывалась безрадостная: полное пренебрежение к собственному здоровью, как в мелочах, так и в серьёзных вещах. И эта мысль заставила его сжать челюсти. Его «проект» внезапно приобрёл новое, более глубокое измерение. Речь шла не только о дисциплине. Речь шла о здоровье.