Похвала глупости

Сердце колотится так, будто вот-вот вырвется наружу. В ушах стоит гул, дыхание сбивается, а в голове прокручивается бесконечная череда страшных сценариев. Олежа бежит к знакомой многоэтажке, не позволяя себе ни секунды остановки. Времени отдышаться нет. Он судорожно роется в кармане куртки, пытаясь нащупать ключи. Пальцы дрожат, из-за чего пучок металлических брелоков выскальзывает из рук и падает на землю, звеня, как удар по нервам. Кажется, еще немного и он просто рухнет от перенапряжения. Наконец находится нужный ключ. Он прикладывается тонкую пластиковую «таблетку» к считывателю, и замок откликается противным писком, дверь тяжело скрипит и открывается. Душнов влетает в подъезд, почти врезаясь в стену на повороте к лифту, и с силой давит на кнопку вызова. Поднимает взгляд. Цифры зависли где-то на шестнадцатом. Слишком долго. Не дожидаясь, он разворачивается и бросается к лестнице. Шаги гулко разносятся по бетонным ступеням. Пролет, ещё пролет — третий, пятый, шестой… Чуть не пробегает нужный этаж, но в последний момент останавливается, хватаясь за холодные перила. Перепады давления давят на виски, лёгкие жжёт от нехватки воздуха. Он делает глубокий вдох и, сжав губы, подходит к двери. Медлит. Если его там нет — всё напрасно. Связка ключей снова выскальзывает из рук, звонко ударяясь о плитку. Олежа ругается сквозь зубы, наклоняется и поднимает ее. Замок, наконец, поддаётся. — Антон, ты здесь? — голос хриплый и тихий. В квартире полумрак. Сердце снова бьется где-то в районе горла. Он замирает, прислушиваясь к давящей тишине, и вдруг слышит приглушённые стоны из спальни Антона. Только не это. В голове проносится всё и сразу: выстрел, драка, кровь. Мелькают образы, в которых теряющий сознание Антон лежит на полу. Олежа на бегу срывает с себя ветровку и пинает в сторону кеды. Вспоминает про аптечку, подсчитывает в уме количество оставшихся с прошлого раза антибиотиков, будто бы они — универсальная таблетка, залечивающая ножевое за час. Он рывком распахивает дверь в спальню и замирает. Антон сидит на кровати, а на нём — какая-то брюнетка. Несколько секунд Душнов не может даже дышать. Потом машинально проводит рукой по лицу, запуская пальцы в волосы, будто надеется, что это просто галлюцинация от стресса и стоит лишь моргнуть, и всё исчезнет. Но нет. Брюнетка торопливо натягивает кофту, Антон, с растрёпанными волосами, расстёгнутой рубашкой и засосами на шее, смотрит на него растерянно. Шок мгновенно превращается в злость. — Охренеть просто, — выдыхает Олежа, разворачивается и с силой хлопает дверью. Он идёт на кухню. Шаги тяжёлые, будто свинцовые. Ему такие не свойственны. Мысли скачут, одна злее другой, в голове крутится весь спектр обсценной лексики, вплоть до матерной. От обиды все скручивается внутри. Всё, чего хочется, — найти что-то, что хоть немного успокоит, и, по возможности, не разбить это об стену. Он хватает со стола блистер с таблетками, они у Звездочкина, в отличие от Олежи, в «быстром наборе». Щёлкает упаковку. Капсула летит на стол, катится и едва не соскальзывает на пол, но ему всё равно. В ушах шумит, внутри его колотит от злости. Из комнаты доносится шёпот, обрывки фраз, смысла которых не разобрать. Да и не хочется, если честно. Щёлкает замок входной двери, к сожалению, отчетливо слышится тихий женский голос с оттенком неловкости: — Я тебе утром наберу. Хлопок двери. Звук провернувшихся ключей, а затем тишина. Олежа сжимает чашку так сильно, что та рискует покрыться трещинами. Антон входит на кухню уставший, раздражённый, будто не он только что устроил весь этот цирк. Звездочкин потирает переносицу, делает пару шагов и останавливается напротив. Наверное, хорошо, что между ними сейчас барная стойка. — Какого чёрта, Олег? Отличное начало диалога. Просто блестящее. Олежа с силой сжимает в руках кружку, только собирается открыть рот и высказать все, что думает об Антоне и его выходках, как розовый фарфор лопается прямо в ладонях, больно впиваясь осколками в кожу. — Чёрт! — он отдёргивает руку, кровь выступает крупными каплями, часть керамики сыплется на пол, другая же глубже впивается в плоть. Антон тут же тянется к нему, хватает за руку, заставляя повернуться. — Покажи, не двигайся! — жестко командует, что делает ситуацию в разы хуже. — Отойди! — срывается Душнов, почти крича. — Ради Бога, просто отойди! Не ожидавший такого резкого выпада Антон отшатывается, но теперь огоньки злости мелькают и в его глазах. — Да что вообще происходит? —рявкает он, ударяя кулаком по столу. — Что происходит?! — Олежа, не обращая внимания на боль, открывает шкаф и достаёт аптечку. — Я не мог до тебя дозвониться целых пять часов! Гребанный автоответчик отчеканил мне один и тот же текст раз пятьдесят. Пластиковая крышка открывается, и на верху забитого препаратами ящика очень кстати оказывается перекись. Олежа, не жалея себя, льет раствор прямо на рану, от чего та шипит. Он морщится от физической боли, но она помогает заглушить душевную. — В телеграмме твое чертово «был недавно», хотя я миллион раз просил поставить для меня время! Неужели это, блин, так сложно? — на волне адреналина он начинает вытаскивать осколки из рук прямо наживую, особенно крупные впились так глубоко, что раны придется зашивать. — На месте встречи тебя нет! Я думал, что ты уже сидишь в отделении, или валяешься избитый где-то в канаве! Антон не решается перебивать эту тираду словами, но телефон из кармана достаёт, нажимает кнопку включения. Видит лишь чёрный экран. Затем кидает бесполезный кирпич на барную стойку, он прокатывается по гладкой столешнице, повторяя путь той самой таблетки. Олежа опешил от этого внезапного жеста и замолчал. Его вообще слушали? — Он разрядился. Я писал тебе днём, что на сегодня отбой. Пару секунд в комнате стоит оглушающий тишина. — Прекрасно! — Душнов швыряет пустой бутылек от перекиси в раковину. — Может, ты ещё начнёшь проверять, доставлены ли твои сообщения? Ты хоть понимаешь, что я пережил, пока ты тут… развлекался?! — Развлекался? — Антон хмурится. — Я пол-ночи правил твои тексты. — Вижу я, как ты правил, — с горечью усмехается Олежа. — Завтра митинг, мы должны были сегодня отсмотреть все пути к отступлению. Ты же, черт возьми, знаешь, как это важно! Какого черта ты вообще решил, что можешь отменить это, променяв на… — он запинается, не находя слова, способного описать увиденное. Лишь бы не отпечаталась на сетчатке. Не хочется видеть этот кошмар перед сном. — Мы проводили митинг там уже тысячу раз! Мы знаем каждый закоулок! — Антон срывается на крик. — Что нового ты хочешь увидеть в этом закоулке Румянцева, чего не нашел за последние полгода?! — Да ты хоть понимаешь, что полиция тоже прекрасно осведомлена об этом, и они, в отличие от тебя, найдут способ устроить западню, особенно на пути наших стандартных маршрутов! Нужно проверить все, а не идти вслепую! Мы же можем выйти прямо на поджидающий нас патруль, если не примем меры! — Хватит! — Антон резко отводит взгляд. — Твои вечные перестраховки сводят с ума. Ты параноик, Олег! — Может, и так, — тихо, но твёрдо отвечает Душнов. — Зато я хотя бы не трахаюсь с какой-то однокурсницей за день до самого крупного события за весь год. — Конечно, — устало усмехается Антон. — Ты же предпочитаешь трахать мне мозги. Тишина падает между ними, тяжёлая и вязкая. Только гул за окном и медленное дыхание двух людей, каждый из которых потихоньку начинает приходить в себя. Антон отворачивается, уходит в сторону дивана. Несколько секунд стоит к нему спиной, потом бросает через плечо: — Завтра всё пройдёт как обычно. Не переживай. — Вот именно, — тихо произносит Олежа. — Как обычно. Он знает, что все опять закончится в автозаке. Знает, что из камеры Антона вытащит его отец, а СМИ опять будут гадать, почему Дипломатор вновь на свободе. Олежа берёт чистое полотенце, обматывает ладонь, садится на табурет. Смотрит на своё отражение в окне — усталое, злое, измученное. За стеклом ночной город, где всё ещё горят редкие фонари, и кажется, что кто-то где-то сейчас так же не может вдохнуть. Ключи от машины тихонько звякают в руках Антона. Олежа поднимает усталый взгляд и вопросительно смотрит на него. Звездочкин встает, натягивает куртку и чеканит твердым, несмотря не повисшее напряжение, голосом: — Поехали, посмотрим твои пути к отступлению.