То ли яд,то ли спасение/Нейротоксин

3 декабря С того дня прошло несколько месяцев. Иногда Дазай встречал Чую по утрам, когда тот шел на работу, а по пятницам неизменно ждал его у выхода из приюта. После смены они отправлялись в то самое место, ставшее для них привычным. Порой, закончив дела в агентстве раньше обычного, Дазай заглядывал в приют заранее — играл с детьми, пока Чуя не выходил из кабинета, усталый, но всё такой же упрямо-живой в своих движениях и словах. В очередную пятницу Дазай пришёл к приюту в 16:58, как обычно — минута в минуту. Он знал, что через несколько минут Чуя выйдет, закинув сумку на плечо и недовольно щурясь на вечернее солнце. Но сегодня всё было иначе. На территории стояла непривычная тишина: ни детского смеха, ни привычного топота по двору. Дазай нахмурился. Возможно, в приюте шло собрание, подумал он, и не стал заходить, чтобы не мешать. Минуты тянулись медленно. Прошло десять… двадцать… сорок. Никто не выходил. Дазай по-прежнему сидел на лавочке, разглядывая закрытые окна и пытаясь уловить хоть какие-то звуки изнутри. С Чуей они так и не обменялись номерами, и позвонить ему Дазай не мог. Оставалось только ждать — и чувствовать, как с каждой минутой что-то холодное и неприятное оседает под рёбрами. Наконец из здания показалась знакомая фигура. Но привычно гордо поднятая голова Чуи теперь была опущена. Дазай сразу поднялся с лавочки и поспешил ему навстречу. — Привет, долго ты… — начал он с привычной улыбкой, но слова застряли на полпути. Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Лицо Чуи было мертвенно спокойным, а в глазах — пустота, такая глубокая, что от неё стало холодно. — Эй… что случилось? — тихо спросил Дазай, делая шаг ближе. Чуя не ответил. Он лишь покачал головой и прошёл мимо, будто не заметил его вовсе. Дазай обернулся ему вслед — шаги Чуи были тяжёлыми, замедленными, словно каждый давался через силу. — Чуя, подожди, — голос Дазая прозвучал уже серьёзнее. Он догнал его и осторожно коснулся плеча. Тот остановился, но не поднял взгляда. — Всё в порядке, — коротко сказал Чуя, почти шёпотом. — Просто… день выдался трудный. Но Дазай знал — это была ложь. Не тот тон, не те глаза. Он хотел что-то сказать, как всегда — бросить легкую шутку, чтобы сбить мрачность, но впервые не нашёл нужных слов. Молчание повисло между ними, глухое и тягучее, пока вечерний ветер не разогнал его, шевеля волосы Чуи и пальто Дазая. — Чуя… — начал Дазай, но тот перебил его, наконец подняв взгляд. В глазах не было слёз — только усталость и боль, застывшая где-то глубоко внутри. — Куромэ… — тихо сказал он, словно боялся, что само имя может разбить хрупкую тишину. — Он умер. Дазай не сразу понял смысл сказанного. Просто стоял, глядя на Чую, а потом будто почувствовал, как воздух стал тяжелее. — Тот мальчишка… семилетний? — спросил он глухо. Дазай любил играть с этим мальчиком,но из-за дел он не играл с детьми больше двух недель. Он не на шутку встревожился,опасаясь,что за это время произошло что-то плохое. Чуя кивнул. — Сердце. Врачи сказали, всё произошло быстро. Я был рядом, но… — он оборвал себя, будто каждое слово давалось с болью. Дазай медленно выдохнул. — Прости. Он не знал, что ещё сказать. Все привычные фразы — лёгкие, спасительные — вдруг показались ненужными. Вместо слов он просто подошёл ближе и тихо положил руку Чуе на плечо. Тот не отстранился. Некоторое время они стояли так — двое взрослых мужчин, один молча поддерживал, другой пытался не рухнуть под тяжестью детской смерти и собственного бессилия. *** Они шли молча по узкой улице, освещённой редкими фонарями. Дазай не спешил — подстраивался под шаги Чуи, не пытаясь нарушить ту хрупкую тишину, в которой тот, казалось, прятал себя от мира. — Это не первый раз, — заговорил Чуя наконец, не глядя на него. Голос звучал ровно, почти устало. — Большинство детей в приюте больны. Не заразно — просто… врождённое. Слабые сердца, дыхание, кости. Иногда — всё сразу. Он на секунду замолчал, будто подбирая слова. — Их бросили не потому, что не любили, — продолжил он тихо. — Просто родители испугались. Никто не хочет смотреть, как умирает ребёнок. Дазай шёл рядом, не перебивая. Лишь изредка переводил взгляд с бледного лица Чуи на тени, ложащиеся от фонарей. — Многие из них не доживут до тридцати, — сказал Чуя, чуть хрипло. — А некоторые… даже до восемнадцати. Слова повисли между ними, тяжёлые, как осенний воздух. Они шли дальше — медленно, будто боялись дойти до конца улицы и разойтись. Они дошли до кафе молча. Тот самый угол, тот же свет из окон, тот же запах свежеобжаренного кофе, который, казалось, тянул их сюда каждую пятницу. Но сегодня Чуя остановился перед дверью и не стал входить. Пальцы машинально скользнули по дверной ручке — и замерли. — Что-то не так? — спросил Дазай, чуть наклонив голову. Чуя молчал пару секунд, будто собирался с мыслями, потом тихо выдохнул: — Знаешь… сегодня я не хочу туда идти. — Устал? — осторожно уточнил Дазай. — Не то слово, — усмехнулся Чуя, но усмешка вышла сухой, без привычной искры. Он опустил взгляд, глядя куда-то под ноги. — Я просто… хочу немного побыть один. Дазай не ответил сразу. Он понимал, что за этим «побыть один» скрывается нечто большее, чем просто усталость. — Из-за мальчика? — спросил он негромко. Чуя кивнул. — Куромэ. Семь лет. — Он чуть прищурился, будто от воспоминаний резануло. — Он был одним из тех, кто всё время смеялся, даже когда кашлял до крови. Говорил, что хочет стать космонавтом. Знаешь, — Чуя усмехнулся, но глаза остались пустыми, — я даже помог ему сделать из картона «шлем». Он ходил в нём по приюту целую неделю. — Похоже на него, — тихо сказал Дазай. Чуя помолчал. — Там много таких. Почти все дети в приюте больны. С рождения. Не просто слабые — без шанса на долгую жизнь. У кого-то сердце, у кого-то лёгкие. Некоторые даже не знают своего диагноза — мы не говорим, пока можно не говорить. Он вздохнул, опершись ладонью о стену кафе. — Их родители… просто не справились. Не все бросали из равнодушия. Иногда — из страха. Я видел матерей, которые плакали, когда подписывали документы. Но потом не возвращались. Наверное, так проще — не видеть, как твой ребёнок гаснет. — Ты всё равно продолжаешь, — сказал Дазай, глядя на него внимательно. — Несмотря на это. — А что мне делать? — Чуя пожал плечами. — Кто-то должен быть рядом. Если я уйду, кто останется? Врачи? Волонтёры? Они приходят и уходят. А дети… они запоминают только тех, кто не исчезает. Он замолчал и на мгновение прикрыл глаза. — Иногда я думаю, что у них больше мужества, чем у всех нас вместе, — продолжил он уже тише. — Они знают, что не доживут до старости, но всё равно смеются. Делятся конфетами. Ссорятся из-за игрушек. Они живут, как будто времени полно. Хотя его — крошки. Дазай кивнул. Сказать было нечего. Любое слово прозвучало бы неуместно. Чуя выпрямился, посмотрел на него и чуть устало улыбнулся: — Давай… перенесём встречу. Хорошо? Завтра, в двенадцать. Я просто хочу сегодня выдохнуть, посидеть в тишине. — В том же месте? — уточнил Дазай. — Да. В двенадцать. — Он на мгновение задержал взгляд на нём, тёплый, благодарный. — Не опаздывай, ладно? — Не собираюсь, — ответил Дазай спокойно. Чуя кивнул и, не дожидаясь ответа, развернулся. Шаги его звучали мягко, почти бесшумно, но каждый — тяжёлый, будто отзывающийся в груди. Дазай остался стоять у дверей кафе, глядя ему вслед, пока тот не растворился в темноте улицы. Он не стал входить внутрь. Просто остался снаружи, слушая, как гаснут звуки города и как в воздухе ещё держится слабый запах кофе — такой же тёплый, как и воспоминание о смехе мальчика по имени Куромэ. Дазай ещё долго стоял у кафе. В окнах мягко светились лампы, кто-то внутри смеялся, звенели чашки — обычный вечер, будто ничего не случилось. Но для него этот вечер был другим. Воздух казался плотнее, чем обычно, и даже шум города звучал приглушённо. Он опустил взгляд, сунул руки в карманы и медленно пошёл прочь. Небо над городом было серо-синее, без звёзд. Вдалеке шумела река, и этот глухой звук перекликался с чем-то в нём самом — тем, что не давало покоя. Каждый шаг отдавался эхом в голове, а мысли возвращались к словам Чуи: «Многие не доживут до восемнадцати…» Он шёл без спешки, позволяя холодному ветру бить в лицо. Смотрел на окна домов, где горел свет — где кто-то смеялся, ел ужин, где звучали голоса. И вдруг подумал, что, наверное, каждый из этих людей уверен, что завтра будет таким же, как сегодня. А в приюте… у некоторых детей этого «завтра» просто не будет. Эта мысль оставила неприятный след, как послевкусие горького кофе. Он достал сигарету, повертел её в пальцах, но так и не зажёг. Просто сунул обратно в карман и пошёл дальше. Когда он дошёл до своей квартиры, город уже полностью погрузился в ночь. В прихожей пахло бумагой и пылью, как всегда. Дазай включил свет, но не зажёг лампу в комнате — просто прошёл мимо, снял пальто и опустился на кровать. Тишина была густой, почти физической. Он смотрел в потолок, потом закрыл глаза, и перед ним снова возник мальчик — маленький, с нелепым картонным шлемом на голове, смеющийся и машущий рукой. Дазай тихо выдохнул, повернулся на бок и шепнул, будто самому себе: — Спи спокойно, Куромэ. Он лёг, не включая свет, и впервые за долгое время не стал тянуться за книгой или телефоном. Просто позволил тьме заполнить комнату. Сон пришёл не сразу, но когда глаза закрылись, лицо мальчика всё ещё стояло перед ним — светлое, живое, как память, от которой не хочется избавляться. *** В это же время Чуя возвращался домой. Улицы были почти пустыми, ветер разгонял редкие листья. Его шаги звучали ровно, но в груди всё ещё гудело что-то тяжёлое, вязкое. Он чувствовал усталость не тела — усталость души. Когда он открыл дверь квартиры, тишина встретила его, как старая знакомая. Никакого света, никакого шума. Только собственное дыхание и слабый скрип пола. Он снял пальто, поставил чайник, но передумал. Вода даже не успела закипеть. Присел на край кровати, потёр лицо ладонями. Перед глазами — лица детей. Все сразу. Их смех, их голос, их хрупкие руки, сжимающие карандаши, ложки, игрушки. Куромэ с картонным шлемом — в первую очередь. Чуя лёг, не раздеваясь, уставившись в потолок. «Многие не доживут до тридцати…» — сказал он сегодня. Но сейчас эти слова звучали иначе — как приговор, вынесенный и ему самому, потому что каждый раз, когда кто-то из них уходит, уходит часть и его. Он закрыл глаза, но сон не приходил. Лишь тишина, равномерная и давящая, будто мир сам затаил дыхание. А потом, где-то на грани сна, ему показалось, что он снова слышит детский смех — лёгкий, тихий, как шорох листьев. И тогда он впервые за день улыбнулся. Едва заметно. — Спасибо, что был, мелкий, — прошептал он. — Обещаю, остальные не будут одни. И только потом позволил себе уснуть. За окном же,зима начала вступать в свои законные права, рассыпая первые снежинки.