Cuatro

Чимин проснулся от удушающего жара — не от духоты в комнате, а от невероятного тепла, охватившего его со всех сторон. Его веки нехотя распахнулись, и первое, что он почувствовал — лёгкая тяжесть на талии и упругая, ровная грудь, к которой он был прижат, будто в кокон. Понадобилась пара секунд, прежде чем мозг окончательно проснулся и сопоставил факты: он лежал на Юнги. Омега затаил дыхание, стараясь не шевелиться слишком резко. Его взгляд метнулся к руке альфы — сильной, расслабленной, но уверенно прижавшей его ближе, будто даже во сне Юнги не хотел его отпустить. Тёплое дыхание касалось его виска, раз за разом, мягкими порывами воздуха, пробирая до мурашек. Чимин медленно поднял взгляд. Его сердце вдруг сжалось от того, что он увидел. Юнги спал, глубоко и спокойно. Лицо альфы, обычно собранное, сдержанное и серьёзное, сейчас выглядело удивительно мягким. Чуть тронутые светом утреннего солнца черты казались почти беззащитными. Лёгкая складка между бровями разгладилась, губы были расслаблены, дыхание ровное. Казалось, в этот момент он — кто угодно, но не глава клана, не человек, от которого зависит чья-то жизнь. Он выглядел… счастливым. И именно этот образ заставил Чимина улыбнуться. Тепло и искренне. В его груди отозвалось нежное, робкое чувство, будто в этом утреннем покое было что-то очень правильное. Что-то, к чему он всё это время шёл, даже не осознавая. Взгляд Чимина скользнул по лицу Юнги, и радость, только что согревшая его сердце, вдруг сжалась в тугой узел. Он заметил фиолетово-синий след, темнеющий на скуле альфы, резкий контраст с его спокойным выражением во сне. Затем — ещё один, ближе к линии челюсти, тонкая ссадина, еле заметная, но всё равно говорящая о боли, которую пришлось пережить. Омега невольно прикусил губу. Боль от увиденного была неожиданной, не физической — глубокой, глухой, почти чужой, но при этом очень своей. Он осторожно поднял руку и кончиками пальцев едва коснулся синяка. Юнги резко выдохнул, вздрогнув, но не проснулся, лишь чуть нахмурился во сне. Чимин застыл на секунду, не дыша. Но когда стало понятно, что альфа снова погрузился в спокойствие, он позволил себе ещё большее. Его ладонь мягко легла на щёку Юнги, тёплая, заботливая. Большой палец едва заметно провёл по коже, словно хотел стереть эту боль, стереть след от удара, от страха, от ярости, которую тот в себе сдерживал. — Хотел бы я… — прошептал Чимин одними губами, не издавая ни звука, — чтобы всего этого не было. Он не обладал силой, способной исцелять, не мог отмотать время назад, не мог изменить обстоятельства, в которые Юнги был втянут. Но сейчас, в этой комнате, он мог дать хотя бы немного тепла. Хоть крохотную тень утешения. Хоть молчаливое «я рядом». Чимин чуть наклонился и, не думая, оставил едва заметный поцелуй на виске Юнги — лёгкий, почти воздушный. Пусть и этого альфа не почувствует, зато он сам смог выдохнуть. Словно этим прикосновением попытался разделить его боль. В одно мгновение, пока Чимин ещё пребывал в своих тревожных мыслях, тёплая ладонь на его талии вдруг сжалась сильнее. Сердце омеги дрогнуло, а тело чуть вздрогнуло от неожиданности. Его прижали ближе, так близко, что дыхания слились в одно, и он оказался нос к носу с Юнги. Глаза омеги резко распахнулись, полные удивления и лёгкой паники. Юнги смотрел на него сонно, но с ясным сознанием, в уголках глаз играла знакомая мягкая улыбка. Он не выглядел испуганным, не был раздражён. Напротив — казался почти довольным, как будто этот момент был для него чем-то долгожданным. — Доброе утро, мышонок, — прошептал Юнги низко и почти лениво, будто бы это был самый обычный день. Чимин на секунду замер, взгляд метнулся от глаз к губам альфы. Когда он понял, что тот проснулся уже давно — может, в момент, когда он касался его лица, может, даже раньше, — по телу прошла лёгкая волна смущения. Он успел почувствовать себя таким уязвимым — и оказался пойманным. Рука омеги, прежде лежавшая на щеке, теперь скользнула на плечо Юнги и чуть сжала ткань его футболки, будто ища опору. А затем — лёгкое, почти невесомое прикосновение губ. Юнги поцеловал его — не страстно, не жадно. Словно просто хотел сказать этим жестом: «я здесь», «я рядом», «ты в безопасности». Чимин всё ещё смотрел на него широко раскрытыми глазами, но в них уже не было страха. Только сбившееся дыхание и то непонятное, растущее внутри чувство, которому он всё ещё не дал имени. — Вот это я и имел в виду, когда говорил «просыпаться вместе», — пробормотал Юнги, голос всё ещё слегка хриплый от сна, но тёплый, с той особенной ноткой уюта, которую Чимин уже начинал узнавать. Он говорил просто, без пафоса, будто делился чем-то личным и давно желанным. Чимин не удержался и тихо рассмеялся, спрятав нос в плечо альфы. Смех вышел мягким, почти беззвучным — из той категории, что появляется, когда внутри наконец становится спокойно. — Тогда… ты получил, что хотел, — произнёс он, кивнув, и в этих словах уже не было ни сомнений, ни тревоги — только принятие. Только тихая, уверенная готовность быть рядом. Юнги сдвинулся, позволяя омеге устроиться удобнее, и уложил его голову себе на плечо. Его рука легла на спину Чимина, не сдерживая, а словно охраняя. Это был не просто жест привязанности — это была форма защиты, обещание, молчаливое, но непоколебимое. Чимин, двигаясь с осторожностью, словно боясь спугнуть этот хрупкий покой, провёл рукой по талии альфы и обнял его. Тепло, крепко. Без слов. Он прижался ближе, слыша под ухом ровные удары сердца — сильного, надёжного, теперь частично принадлежащего и ему. Чимин тихо вздохнул, чуть прижался носом к плечу Юнги и прошептал: — Мне нужно идти… Лошади ждут. И… — он немного замялся, — нужно зайти к себе, переодеться. Юнги лениво открыл глаза, потянулся и сказал, не меняя интонации: — Одно твоё слово — и я найду другого конюха. Чимин нахмурился, мягко, но твёрдо покачав головой: — Я слишком привязался к животным, чтобы отдавать их кому-то другому… — он замолчал на секунду, а потом, уже тише, добавил, — и чтобы оставаться в доме… я должен быть полезен. Как минимум. Юнги замер. Что-то кольнуло внутри. Тихо, глубоко, болезненно. Альфа осторожно убрал руку с талии омеги, приподнялся, оперевшись на локоть, и взглянул на Чимина с той особой серьёзностью, которую обычно оставлял для самых важных разговоров. — Не говори так, — его голос звучал мягко, но с отчётливым нажимом. — Тебе не нужно быть полезным, чтобы оставаться здесь, — он слегка наклонился ближе, чтобы Чимин точно услышал каждое слово. — Ты здесь не потому что работаешь. Ты здесь, потому что теперь ты — часть этого дома, — Юнги провёл пальцами по щеке омеги. — Потому что теперь ты — часть меня. Чимин расширил глаза, не ожидая услышать это в такой форме, в такое время… но в его взгляде медленно растапливалась прежняя защита, растворяясь в нежности и чём-то большем, только зарождающемся. — Хорошо… — выдохнул он, почти одними губами. — Но тогда… позволь мне быть рядом так, как я могу. Даже в конюшне. Я не хочу быть просто украшением. Юнги слегка улыбнулся. — Никогда бы не позволил себе держать рядом кого-то «просто», Чимин, — он коснулся лба омеги своим. — Ты всегда был больше. Даже тогда, когда сам об этом не знал. Чимин молча взял руку Юнги, осторожно, будто что-то ценное, и плавно уложил себе на грудь — туда, где бешено стучало сердце. Его пальцы чуть дрожали от напряжения, от уязвимости, с которой он сейчас оставался перед альфой. — Чувствуешь?.. — прошептал он, глядя Юнги прямо в глаза. — Что происходит со мной, когда ты говоришь такие слова? Юнги застыл на мгновение, улавливая под своей ладонью этот неравномерный, живой, почти испуганный ритм. Тепло ладони Чимина, тонкая ткань пижамы и этот звук — как откровение, не нуждающееся в словах. — Чувствую, — голос слегка дрогнул, ответил он сдержанно, но в глазах его зажглось что-то опасно тёплое. Альфа осторожно сжал ладонь Чимина в своей, погладив большим пальцем костяшки. — Ты даже не представляешь… как твоё сердце отзывается в моём. Ты одним только своим видом… — он склонился ближе, почти касаясь носом щеки омеги, — заставляешь моё биться чаще. Чимин прикрыл глаза на секунду, словно впитывая каждое слово, позволяя себе в них раствориться. И в этом молчании, полном смысла и нежности, они продолжали просто дышать друг другом, тихо и искренне, будто ничего больше не существовало. Чимин тихо усмехнулся, прижимаясь на секунду щекой к груди Юнги, и, не отрывая взгляда от его лица, пробормотал: — Тогда нам опасно быть рядом. Кто-то точно умрёт от тахикардии. Юнги закатил глаза, приподнимая бровь. — Драматичный ты мой, — пробурчал он и легко щёлкнул омегу по носу. Это простое, но такое значимое «мой», отдалось сильным ударом сердца. Чимин хихикнул, откидываясь назад, и его улыбка была такой глупо-счастливой, такой по-настоящему домашней, что Юнги не удержался от взгляда, полного мягкости. — Всё, мне пора, — Чимин выбрался из-под одеяла, встал с кровати и потянулся, глядя в сторону окна. — Лошади сами себя не накормят. — Лошади могут подождать, — лениво отозвался Юнги, опускаясь обратно на подушку и следя за ним полуопущенными глазами. Омега покачал головой, улыбаясь, и на ходу поправил взъерошенные волосы. — Не сегодня. Иначе дом утонет в навозе и моей вине. Юнги лишь хмыкнул, а Чимин, бросив на него последний взгляд через плечо, вышел из комнаты, оставив после себя лёгкий аромат морского бриза — свежий, чистый, тёплый. Юнги задержал дыхание на секунду, как будто пытаясь удержать этот след в воздухе, и чуть усмехнулся, провожая его мысленно.

***

Чимин, не задерживаясь, заскочил в свою комнату. Хлопнул дверью, скинул одежду, быстро умылся прохладной водой, чтобы окончательно проснуться, и переоделся в удобную рубашку и штаны, в которых обычно работал в конюшне. Волосы были ещё немного растрёпаны, но он решил, что это не страшно — лошади точно не обратят внимания. Спускаясь по лестнице, омега мельком заглянул на кухню, но, почувствовав внутреннюю тяжесть и лёгкий ком в горле, быстро отвёл взгляд. Аппетита не было совсем. Тепло Юнги ещё грело кожу, но мысли были спутаны. Всё это — ново, странно, пугающе. Он вышел во двор, вдохнув прохладный утренний воздух полной грудью. Трава была покрыта каплями росы, а небо только начинало окрашиваться в яркий голубой оттенок. Ветерок шевелил листья деревьев, создавая ощущение чего-то мирного. У конюшен, на деревянной скамейке, он заметил знакомую фигуру. Хаён сидел, прижимая к себе малыша. Тот мирно посапывал. Хаён что-то тихо напевал, поглаживая ребёнка по спине. Картина была по-домашнему трогательной. Чимин замер на секунду, наблюдая за ними. Сердце странно сжалось — от нежности, от тревоги, от желания когда-нибудь испытать нечто подобное. Чимин подошёл ближе, и Хаён тут же заметил его, улыбнувшись тепло и привычно обратившись: — О, сладенький, ты уже на ногах? Омега с лёгким смехом присел рядом на скамейку, осторожно заглянув в лицо малыша. Сондже спал, уткнувшись носиком в ключицу отца, губки были чуть приоткрыты, а крохотные пальчики сжаты в кулачок. — Такой крошечный… и такой упрямый, — заметил Чимин с мягкой улыбкой, шёпотом, чтобы не разбудить ребёнка. — А что вы тут делаете так рано? Я думал, ты ещё отдыхаешь. Хаён тяжело выдохнул, откинув голову назад: — Да где там… Он всю ночь плохо спал, вертелся, то кряхтел, то просто хныкал. А под утро вообще начал капризничать, — он посмотрел на малыша. — Вот я и подумал: на свежем воздухе, может, станет спокойнее. И правда, только вышли — уснул почти сразу. Чимин кивнул, понимая. В глазах Хаёна отражалась лёгкая усталость, но куда больше — бесконечная любовь. Хаён улыбнулся, глядя на спящего малыша в своих руках, и тихо сказал: — Несмотря на все бессонные ночи, я счастлив. У меня есть такое чудо… Это стоит всего. Чимин внимательно слушал, а потом тихо спросил: — А как Хосок-щи? Он как себя чувствует? Хаён тяжело вздохнул, глаза немного потускнели: — Хосок… он всё ещё привыкает. Ему тоже нелегко. Это большая ответственность для него, новая роль. Иногда кажется, что он просто не знает, как справиться. Он снова посмотрел на Сондже, улыбка смягчилась, но в голосе появилась серьёзность: — Сондже не был запланированным. Это получилось случайно, но мы никогда не думали избавляться от него. Если он появился в нашей жизни — значит, так было нужно. И теперь мы будем делать всё, чтобы защитить его и дать ему лучшую жизнь. Из дома медленно выходит Тэхён — одетый в милую голубую пижаму, состоящую из просторной рубашки и шорт. Его волосы растрёпаны, а лицо слегка помято после сна, что придаёт ему ещё более нежный и беззащитный вид. Несмотря на сонливость, в глазах читается тёплая, спокойная доброта. Хаён тихо улыбается, наблюдая за младшим, и приветливо кивает в его сторону. Тэхён не произносит ни слова, лишь мягко кивает в ответ и протягивает руки, словно прося передать ему малыша. Хаён аккуратно перекладывает Сондже в его объятия, и Тэхён, словно выполняя важную миссию, уходит обратно в дом, держа ребёнка близко к себе. Чимин, наблюдая за этим тихим ритуалом, удивлённо смотрит на Хаёна и задаёт вопрос: — Что это было? Почему Тэхён взял малыша? Хаён с лёгкой улыбкой отвечает: — Однажды Тэхён уснул с Сондже — и с тех пор стал просить, чтобы хотя бы немного времени мог провести рядом с ним. Он даже специально просыпается рано утром, чтобы потом доспать с ним. А Сондже успокаивается от его запаха полевых ромашек. Чимин сначала улыбается, но вдруг его улыбка исчезает, и он переспросил с тревогой: — Запахом полевых ромашек?.. Хаён спокойно кивает, подтверждая слова: — Да, именно так. Запах полевых ромашек. Когда малыш слышит этот аромат, он сразу успокаивается и легче засыпает. Чимин словно замер на месте, и в его глазах появляется легкий блеск воспоминаний. Внезапно его сознание переносит его в ту самую первую ночь в доме — время, которое он старался забыть, но которое теперь всплывает с поразительной ясностью. Он видит себя сидящим на кровати, охваченным отчаянием и болью, безутешно плачущим, словно потерянный ребенок. В этом смятении и одиночестве кто-то вошёл в комнату. Тихо, осторожно, словно боясь потревожить. Эта фигура подошла к нему, мягко обняла, тихо успокаивала — и с каждым её прикосновением сердце омеги начинало биться ровнее. Чимин отчётливо помнит, как постепенно перестал плакать и почувствовал себя в безопасности. Но что наиболее ярко запечатлелось в памяти — это запах. Тот самый нежный, тонкий аромат полевых ромашек, который словно обволакивал всё вокруг, принося чувство покоя и уюта. Чимин медленно опускает взгляд, будто пытаясь осознать случившееся, и шепчет себе под нос: — Неужели… это был Тэхён? Мысли смешиваются с эмоциями — удивлением, растерянностью и тихой надеждой. В его сердце просыпается чувство благодарности и теплоты, которые он раньше не мог объяснить. Теперь всё становится на свои места — этот запах, те нежные прикосновения и забота в самые трудные моменты. И, возможно, уже именно тогда Тэхён захотел стать другим. Хаён заметил внезапное изменение в лице Чимина и нахмурился. — Что случилось? — спросил он осторожно, изучая омегу взглядом. Чимин на мгновение замялся, но быстро взял себя в руки и улыбнулся чуть мягче. — Всё в порядке, — ответил он, стараясь скрыть глубину своих мыслей. — Просто кое-что вспомнил. Он встал со скамейки, расправляя рубашку, и слегка потянулся, чтобы избавиться от лёгкой усталости. — Мне уже пора работать, — тихо сказал Чимин, стараясь сменить тему и не давать повода для дальнейших вопросов. Старший еще раз посмотрел на него, потом кивнул и улыбнулся. — Тогда удачи тебе сегодня. Если что — знай, я рядом.

***

Чимин закончил работу в конюшне лишь к обеду. Из-за того, что он провёл ночь с Юнги, проснулся на час позже обычного, и поэтому сегодня всё заняло больше времени. Но главное — все лошади были выведены на прогулку, поели и теперь довольные отдыхали в своих стойлах. Однако в глубине души что-то не давало омеге покоя. То воспоминание о первой ночи в доме — мягкий голос, напевавший какую-то песню, и едва уловимый запах ромашек. Чимин не мог выбросить из головы образ Тэхёна, того, кто тогда тихо успокоил его. Сердце подсказывало: нужно поговорить с Тэхёном, узнать, почему он помог ему в тот момент, почему так неожиданно стал опорой и подарил покой. Этот вопрос не давал покоя, и омега понимал — ему обязательно нужно это выяснить. Чимин решает не тратить время на переодевание и сразу отправляется к Тэхёну. В голове у омеги вертится мысль — наверняка тот будет у бассейна, там он любит проводить утро. Но, дойдя до привычного места, Чимин никого не обнаруживает. Пустота и тишина встречают его взгляд. Омега недоуменно смотрит вокруг, затем поворачивается и заходит обратно в дом. В коридоре его встречает Хан, кажется, самый верный в этом доме человек. — Хан, ты не видел Тэхёна? — спрашивает Чимин, стараясь скрыть в голосе лёгкую тревогу. — Он в комнате Чонов, — отвечает Хан спокойно, словно это самая обычная информация. Чимин благодарно кивает и направляется дальше, сердце немного учащённо бьётся в груди — осталось только найти того, кто держит столько загадок. Омега медленно поднимается по широкой лестнице, ощущая лёгкую тяжесть в груди. Каждый шаг отдаётся эхом в длинном пустом коридоре, стены которого украшены картинами и редкими светильниками, создающими мягкий полумрак. Чимин поворачивает направо, сердце начинает биться чаще — вот она, нужная дверь, которая скрывает от него ответы на давно мучающие вопросы. Подойдя ближе, омега останавливается и прикладывает руку к холодной деревянной поверхности. Ладони начинают потеть, словно тело реагирует на нервозность и волнение одновременно. В голове роятся мысли — как начать этот разговор, что сказать, как не показаться слабым или слишком настойчивым. Но страх и нерешительность смешиваются с желанием понять и приблизиться. Чимин глубоко вздыхает, пытаясь собраться с мыслями, и тихо стучит в дверь, готовясь к тому, что его ждёт за ней. Омега мягко толкает дверь и входит в комнату, услышав тихое «заходи» откуда-то изнутри. В помещении свет мягко льётся сквозь окно, создавая уютную, почти домашнюю атмосферу. Взгляд Чимина сразу встречается с глазами Хаёна и Тэхёна, которые сидят напротив, словно ожидая чего-то. — Мне нужно поговорить с Тэхёном, — спокойно говорит Чимин, стараясь звучать уверенно, — можешь уделить мне немного времени? Хаён и Тэхён переглядываются, лица их выражают лёгкое непонимание, но без всякого сопротивления. Хаён кивает, а Тэхён чуть удивлённо поднимается со своего места. Чимин чувствует, как напряжение внутри немного спадает. Тэхён следует за ним по коридору, который ведёт к его комнате. Младший открывает дверь и пропускает омегу внутрь, предоставляя пространство для разговора. В этот момент Ким понимает, что впереди важный разговор, от которого многое зависит. Тэхён тихо садится на край кровати, стараясь выглядеть спокойно, но в его взгляде читалась легкая тревога. Он внимательно смотрит на Чимина и мягко спрашивает: — О чём ты хотел поговорить? Чимин немного замешкался, словно собирая мысли, а потом начал рассказывать: — В первую ночь, когда я только приехал сюда, мне было очень плохо… — его голос чуть дрогнул. — Кто-то тогда зашёл ко мне и утешил. Я до сих пор помню этот момент очень ясно. Тэхён опустил взгляд, его глаза закрылись, а пальцы сплелись друг с другом на коленях. Он словно пытался спрятаться от воспоминаний. Чимин продолжил, внимательно наблюдая за реакцией: — Я запомнил запах… ромашек. Хаён сказал мне, что это твой запах. Ты — Тэхён, пахнешь ромашками. В комнате воцарилась тишина. Тэхён молча смотрел на свои пальцы, не поднимая головы, а Чимин ждал, собираясь услышать ответ. Тэхён глубоко вздыхает, словно преодолевая внутреннее сопротивление, и тихо начинает: — Я… в тот вечер случайно проходил мимо твоей комнаты и услышал, как ты плачешь. Не знаю, почему я зашёл, быть может, потому что мне знакомо это чувство… — он медленно поднимает голову и встречается взглядом с Чимином. — Чонгук ведь встретил меня именно таким — плачущим в парке, потому что мои друзья унизили меня. Он на мгновение замолкает, будто вспоминая тот момент. Чимин тихо садится рядом, внимательно смотрит на Тэхёна и мягко спрашивает: — Что же тогда случилось? Почему они тебя так обидели? Тэхён опускает взгляд, его голос становится тише, словно боль от тех воспоминаний всё ещё свежа. — Это было в старшей школе… — начинает он, с трудом подбирая слова. — Он — самый красивый альфа, за которым бегало много омег. И мне тоже нравился. Но моим «друзьям» это совсем не понравилось. Им не нравилось, что всё внимание этого альфы забираю я. Он глубоко вздыхает и продолжает: — Тогда они заперли меня в кабинке туалета и вылили на меня ведро холодной воды. Тэхён вздрагивает от воспоминаний, слегка сжимая ладони, но сохраняет спокойствие. Он продолжает, голос становится ещё тише, но в его словах слышна глубокая боль: — Я думал, что на этом они остановятся… но когда открыли дверь кабинки, они высыпали на меня муку и разбили несколько яиц прямо на голову, — он усмехается с горечью, словно возвращаясь к тому переломному моменту. — Они сделали несколько фото, пока я стоял в шоке, не понимая, что происходит, и потом выставили их в сеть. Конечно, после этого ни один альфа ко мне не подходил — эти фото увидел каждый. Чимин тяжело вздыхает, ощущая всю тяжесть пережитого. Тэхён продолжает, глядя в пол: — Я ничего не рассказал родителям. Было стыдно — надо мной смеялась вся школа. Однажды вечером я просто не выдержал. Решил, что, возможно, мне тут совсем нет места. Я пошёл в парк к реке. Была середина декабря, и если бы я прыгнул, то уже не выплыл бы… — его голос дрожит, но он продолжает: — Я стоял по ту сторону ограды, весь в слезах, готовый сделать этот шаг… Но кто-то неожиданно обнял меня со спины и крепко прижал к себе. Чимин, внимательно слушая, не выдерживает и тихо спрашивает: — Это был Чонгук? Тэхён кивает, глаза наполняются теплом: — Да, это был он. Чонгук спас меня в тот вечер. Он помог мне перелезть обратно через ограду и всё это время крепко держал за руку, словно боялся, что я передумаю и сделаю что-то необратимое. Он вздыхает и продолжает: — Эта встреча стала началом чего-то нового. Мы постепенно стали намного ближе, наши отношения переступили границу обычной дружбы. Чонгук был первым, кто признался в своих чувствах ко мне. А спустя некоторое время он забрал меня сюда, в этот дом. Тэхён улыбается немного грустно, словно с теплотой вспоминая тот момент, который изменил всё. Тэхён смотрит на Чимина с лёгкой грустью в глазах и тихо говорит: — И когда я увидел тебя в таком состоянии, просто не смог пройти мимо. Мне показалось, что судьба дала мне шанс ответить добром на добро Чонгука. Чимин не выдерживает, всхлипывает и утирает неожиданно скатившуюся по щеке слезу. Тэхён мягко продолжает: — Знаешь, я этого не говорил, но вёл себя ужасно, когда ты только приехал. Мне пришлось закрыться после того случая… я боялся, что подобное может повториться снова. Он опускает глаза, а в голосе слышится искренность и сожаление. Чимин глубоко вздыхает, собираясь с мыслями, и мягко говорит: — Я не злюсь на тебя за то, что было. Это всё уже в прошлом. Главное, что мы смогли разобраться во всём и теперь между нами всё в порядке. Он смотрит в глаза Тэхёна с теплотой и искренностью, словно желая, чтобы тот почувствовал поддержку и понимание. Тэхён медленно обнимает Чимина, осторожно, словно боясь нанести ему хоть малейшую боль, и укладывает подбородок на его плечо. В этот момент в его глазах появляется мягкость, которой раньше не было, и в груди разливается тихое тепло — чувство, что наконец всё становится на свои места. Он думает про себя, как этот маленький омега, казалось бы такой хрупкий, смог изменить не только этот дом, но и всех, кто в нём живёт. Юнги, Хаён, сам Тэхён — все словно будто проснулись заново, открыли в себе новые стороны, научились доверять и принимать. «Может, это не случайность, — думает он. — Может, это подарок судьбы. Или, кто знает, сам Бог послал нам его, чтобы мы научились быть настоящей семьёй». Чимин чувствует тепло и безопасность в объятиях Тэхёна, впервые за долгое время позволяя себе расслабиться и довериться. В их тишине нет слов, но в ней есть всё — понимание, поддержка и надежда на лучшее. На мгновение комната словно растворяется, остаётся только это спокойствие — и два сердца, бьющихся в унисон.