Cuatro

— Готово, — девушка кидает несколько бумаг на стол, прямо перед лицом брата. — Что это? — Юнги читать не спешит, сначала хочет услышать объяснения. — Бумаги, — смотрит на альфу как на идиота. — Я в курсе что это бумага, что за документы? — Юнги старается сдерживать гнев, нельзя снова взорваться, особенно если кто-то в зоне поражения. Даже если это Каспи. — А, ты об этом, — легко стукает себя ладонью по лбу, — тот старый пень, который владелец здания, решил его тебе подарить, — она ставит локти на стол и кладёт голову на ладони, мило так улыбаясь. У Мина брови вверх ползут. Какого хрена происходит? — Что значит подарил? — крышечка уже посвистывает, совсем скоро слетит. Каспи в зоне поражения. Девушка вздыхает и откидывается на спинку стула, принимаясь накручивать прядь волос на палец. Юнги знает эту её привычку. Она врёт. — Каспи, — шипит альфа, требуя немедленных объяснений. — Ну вот скажи, охота тебе каждый раз разбираться с ним на счёт аренды или сноса здания, а? — она поднимает бровь, искажая губы в полуулыбке. — Я решила, что нет, и попросила отдать его нам. — Вот прям взяла и попросила? — кивает. — А он прям взял и согласился? — кивает. — «Пожалуйста» сказать не забыла?! — повышает голос, но не сильно. — Чем ты его шантажировала? — Пришлось немного покопаться, — она тянет время, как резиновую игрушку, которой потом получит по лицу, — у него есть дети, — и в конце концов дует губы. Юнги прикрывает глаза ладонью. За что ему это? — Ты хоть понимаешь, что он может обрезать нам все нити, ведущие к государству, к комитету? — сестра лишь хлопает своими ресницами. Нихрена она не понимает. — Он еще и обмочился, прикинь? — Что? — Юнги хмурит брови. Что она, блять, сделала с этим бедолагой? — Это было так мерзко, — и кривится. — Господи, — устало тянет альфа. Просил же, не делать глупостей, в одно ухо влетело, в другое вылетело, — ладно, иди, — машет рукой, лишь бы она скрылась с его глаз. Девушка пожимает плечами и покидает кабинет. Она никогда не понимала, зачем всё настолько сильно усложнять, если можно напугать, шантажировать или убить. Тогда и жизнь станет проще, разве нет? Несмотря на то, что эмоции ей не присущи, Каспи часто испытывает раздражение. Омегу бесит, что братья не считают её равной им. Она как игрушка в руках старших: поди туда, сделай это. Как робот с заданной программой действий. Раздражает.

2 года назад.

Mercy - Shawn Mendes

Голоса эхом проносились в голове. Она бы назвала их чужими, но это её семья. Неназванная лишь по воле случая, та, которую отец вбил в голову маленького ребенка. Заставил страдать и верить в то, чего нет. Семья. Одно слово. Пять букв. И море боли. С каждого по капле, за все восемнадцать лет. Набралось достаточно, чтобы края переполнились и боль капала на мозг. Давящее чувство в груди было странным. Что это? Почему там словно что-то сжалось? Оно как крепкий узел или колючая проволока. Больно делает, а вытащить никак не получается. Что же это такое? Она перебирает в голове дозволенные ей эмоции и пытается понять, на что похоже. Брезгливость? Не то. Равнодушие? Точно не оно. Гнев? Злость? Чем-то похоже, но с примесью странного ощущения ненужности. Так, если её выкинут, ничего не изменится. Совершенно. — Выйди, — это слово просачивается сквозь стенки разума, как бомба, рушит все преграды, желая достичь своего. И у неё получается. — Что? — поднимает голову, глядя на старшего брата, что навис над ней, как мрачная тень. По спине пробегают мурашки. — Выйди, мы должны обсудить это без тебя, — еще один нож летит в жизненно важный орган. Она уже сбилась со счёта, их было слишком много. Она медленно поднимается с места и покидает стены кабинета, но далеко не отходит. Прижимается к двери и внимательно слушает. — Почему ты не хочешь её брать? — Потому что она разнесёт всё к чёртовой матери! — губы приоткрываются, она хочет возразить, но не может. Ей запретили. — Поеду я, ты и Хаён. — Было бы эффективнее, если бы поехала она, — звучит твёрдо, но воля старшего брата — закон. — Я этого монстра и на километр не подпущу к Туёну и его семье! — он так метко бросает ножи, попадая в самый центр. — Это сраный мирный договор, — практически рычит. Она отходит на шаг и делает глубокий вдох. В горле какое-то странное ощущение. Словно туда пробку от вина засунули, почему так тяжело дышать? Почему она не может говорить? Изо рта вырываются странные звуки, похожие на вякание щенка. Непонятное чувство в груди разрастается в геометрической прогрессии и давит. Так сильно, что хочется пасть на колени, схватиться за волосы и кричать. Громко. Долго. Выкинуть эти паршивые незнакомые ей чувства навсегда. Чтобы они больше никогда не приходили к ней. — Госпожа Хван? — она резко поворачивает голову, встречаясь взглядом с Ханом. Дворецкий смотрит на неё… с жалостью? Она жмурит глаза, не понимает, что происходит, как вдруг чувствует что-то мокрое на щеке. Рука неожиданно дрожит, она подносит ладонь к лицу и трогает щёку. Смотрит на пальцы, с которых капает маленькая капелька, и голову клонит вбок. — Что это? — поднимает глаза на Хана. — Почему мокро? — смотрит на дворецкого и теперь видит в его глазах сожаление. — Каспи… — медленно тянет омега и подходит ближе. Девушка чувствует влагу на второй щеке. — Что течет по моим щекам? Откуда это? — она спокойно смотрит на мужчину, который поджимает губы. Хан видит перед собой не взрослую девушку, а ту маленькую девочку, над которой издевался отец. Видит её лицо, покрытое страхом перед неизвестным. Видит стеклянные глаза и слышит душераздирающий крик о помощи. Перед ним девочка десяти лет, которая умеет вскрывать тела, убивать и пытать людей. Девочка, у которой отобрали детство и заставили играть во взрослые игры. Девочка, которую сломали, разбили на миллион мелких осколков, а затем собрали заново, совершенно другого человека. Холодного, не имеющего чувств. Человека, который не чувствует боли, страха, радости и сожаления. Сердце омеги болезненно сжимается при всех воспоминаниях. — Это слёзы, — шепчет мужчина, глядя ей в глаза, — ты плачешь. Каспи моргает медленно, пытаясь вспомнить. Слёзы. Что это? Она стояла перед ним, будто застывшая кукла — ровная спина, пустой взгляд. В её лице не было ни злости, ни боли, ни раскаяния. Она смотрела, как будто сквозь него, как будто даже не видела человека — просто объект, просто тень из прошлого. А он помнил её — маленькой, живой, когда глаза ещё горели, а не пеплом стали. Он знал, что с ней сделал отец. Как ломал не криками, а молчанием. Как учил не чувствовать, а подчиняться. Как растоптал что-то нежное и растянул из этого то, чем она стала сейчас. И вдруг — дрожь. Не во взгляде, не в голосе. Слеза. Одна. Как предатель. Без разрешения. Без осознания. Она не плакала — нет. Она не умеет плакать. Она не знает, зачем люди это делают. В её мире нет названий для того, что сжимает грудь. Её учили: чувства — это ошибка. Слабость. Мусор, который нужно сжечь. Как она сжигала дома. Как она сжигала воспоминания. — Это… — начала, но прервалась. — Это не я, — сказала тихо. — У меня не бывает слёз. Голос был ровный, почти машинный. Она не чувствовала ничего. Ни боли, ни вины, ни облегчения. Но слеза осталась. И ещё одна за ней. И ещё. — У меня не бывает слёз, — повторила Каспи, будто убеждая не его, а саму себя. Голос её был холодным, ровным, лишённым жизни, как дыхание над раскалённым металлом. Она не вытерла лицо. Не моргнула. Только стояла — со слезой, сползающей по щеке, чужой, как кровь на чьих-то руках. Хан молчал. Его лицо не дрогнуло, как не дрогало и в те ночи, когда он прятал её окровавленную одежду, когда убирал за ней последствия, когда держал её, чтобы она не сожгла сама себя. Он помнил, как она смотрела на пламя — не с радостью, не с яростью, а с пустотой. Как человек, который нашёл замену сердцу, не поняв, что потерял. Он был рядом с ней с тех пор, как она впервые задышала в новом теле, в новой коже — не как девочка, а как то, что вылепили из неё мужчины её семьи. Он знал, кто она. И знал, что она не понимала, кем была на самом деле. — Каспи, — тихо сказал он, ни как наставник, ни как слуга — как свидетель. Она не ответила. Слёзы текли. Медленно. По одной. Ни рыданий, ни дрожи. Будто тело плакало за неё, за того ребёнка, что когда-то просил о помощи, но был оставлен в темноте. Она стояла прямо, как и должна была, — как учили. Не задавать вопросов. Не давать слабину. Не чувствовать. Ли сделал шаг вперёд, но не приблизился. Он знал — она не терпит прикосновений. Даже если внутри, в каком-то далёком, задушенном уголке, ей хотелось, чтобы кто-то её обнял. — Ваш отец… — начал он, но она резко подняла голову. Слёзы всё ещё шли. — Он умер. Его нет. Как и меня, — и снова голос ровный. Слишком ровный. Словно чувства — не внутри, а в комнате, которую она сожгла много лет назад. — Не вспоминай. Я не хочу слышать. Не хочу видеть. — Но вы уже видите, — сказал омега. — Просто не узнаёте. Она отвернулась. Шаг за шагом — не к выходу, а в темноту за пределами зала. Где нет воспоминаний. Где нет звуков. Где можно снова исчезнуть в себе. Слёзы продолжали идти. Она не останавливала их. Она просто не знала, как. Омега не выдержал — подошёл ближе, медленно, с тем же почтением, с каким поднимают пепел того, кто был живым. Его ладони сомкнулись на её руках — не крепко, не властно, а с осторожностью, с которой прикасаются к ране. Но Каспи резко вырвалась, будто от прикосновения в ней загорелось нечто едкое, разрушительное. — Не трогай меня! — её голос сорвался, впервые срываясь с той ровной линии, что была её привычной маской. Не крик, но вспышка, как первый порыв ветра перед пожаром. Лицо её исказилось — не от боли, нет. От гнева. От ярости, застывшей под кожей. Её глаза, холодные и неподвижные, вдруг наполнились живым, но не тем светом, что исходит от душевной боли, — а светом разрушения, тем самым, с которым она смотрела на горящие здания, на трещащие доски, на расплавленное прошлое. — Ты не видел этого, — голос стал тише, низкий, хрипловатый. — Ты не говорил об этом. Ни словом. Ни взглядом. Ни дыханием. Ясно? Он не ответил. Только кивнул. Каспи стояла перед ним, как нечто древнее, вырванное из своей клетки, — существо, которое никто не должен был увидеть такой. Даже он. И тишина, наступившая после, казалась гуще дыма. Она глянула на него в последний раз взглядом, который должен был стереть всё, что только что произошло. И, не оборачиваясь, пошла прочь. Шаги её растворялись в коридоре, оставляя за собой лишь след из тишины… и сухих следов на полу — не потому, что она плакала, а потому, что что-то в ней вылилось наружу. Но назвать это «чувством» было бы ложью. Когда она ушла, Хан остался один, всё так же стоя в пустоте. И впервые за многие годы он позволил себе закрыть глаза.

Настоящее

Девушка спускается по лестнице, и её взгляд выхватывает что-то белое. Она ускоряет шаг, желая рассмотреть. Проходит мимо кухни и замечает у бассейна Тэхёна с каким-то парнем. Интерес возрастает в геометрической прогрессии, она его раньше не видела. Каспи движется к ним. — Тэхён, — голос её мягкий, почти певучий, но Тэхён напрягается весь, как струна. Он даже не скрывает раздражения. Пора бы уже держать её под замком. — Каспи, — бурчит он, не глядя ей в глаза. Чимин машинально поворачивается, взгляд цепляется за неё. Красивая, длинные волосы, точёные черты, уверенная осанка. Но в ней что-то не так. Он вспоминает слова Хаёна о ней. — Почему я не знакома с этим парнем? — и бровь поднимает в недоумении. Её голос игривый, но взгляд холодный, зрачки расширены. Чимин ощущает, будто её глаза прожигают дыру в нём. — Это Чимин, вот и познакомилась, а теперь можешь идти, — отчеканивает Тэхён. Он напряжён до предела. То, как сильно он напрягся с её приходом, невозможно было не заметить. Каспи прищуривается, не двигаясь с места, руки скрещены на груди. Она услышала его, но проигнорировала. — Это мой дом, — её голос становится тоньше, будто струна, готовая порваться, — и омега моего брата не имеет права меня прогонять, — её зрачки чернеют. Совсем как у Юнги. Чимин сглатывает. В груди начинает сдавливать. Он чувствует — что бы сейчас ни происходило, она опасна. Холодная и пугающе отстранённая. — Я не выгоняю, — Тэхён держит голос ровным, но пальцы на стакане с минералкой побелели от напряжения, — я прошу. Просто оставить нас. Он смотрит ей в глаза — и Чимин видит, как в этом взгляде ни капли вызова, только осторожность. Омега чувствует, как воздух вокруг становится плотным, как стекло перед тем, как треснуть. Каспи не отвечает сразу. Потом — вдруг, резко — она заливается смехом. Звонким, безумным, от которого по спине бегут мурашки. Это не веселье. Это что-то иное. Чимин в замешательстве смотрит на неё. Она смеётся так, будто только что услышала лучший анекдот в жизни. Хотя тут не смешно. Он переводит взгляд на Тэхёна, тот чуть качает головой — молчи. Не встревай. Он и сам не до конца понимает, чего ожидать от Каспи, а Чимин — тем более. — Ох, — она наконец замирает, лицо принимает невинное выражение, — Чимин, ты такой милый. И молчаливый. Как я люблю, — на губах появляется улыбка. Странная. Липкая. Как бензин на воде. Она делает шаг назад и щёлкает пальцами. — Я оставлю вас. Раз ты так просишь, — игривость исчезает, как тень при резком свете. Девушка разворачивается и уходит. Просто так. Без скандала. Без объяснений. Без причин. Чимин делает долгий выдох. Он даже не понял, что всё это время задерживал дыхание. Тэхён не двигается. Пока Каспи не скрывается за дверью, он сидит, как каменное изваяние. Только потом чуть расслабляет плечи. — Постарайся с ней не сталкиваться, — говорит он, наконец, ровно, но без иллюзий. — Меня и Хаёна она не трогает, потому что Чонгук и Хосок дали ей чёткие границы. Но тебя... она может тронуть. Просто потому что может. — Но… — Чимин сбивчиво моргает, — Хан, Минсу… они ведь в том же положении? Разве не в опасности? — Они — да. Но они здесь уже давно, она привыкла. А ты — новый. А Каспи не любит новое. Оно её раздражает. Он делает паузу и добавляет: — Просто держись подальше. Не смотри ей в глаза. Не разговаривай с ней без надобности. Ни в коем случае не проявляй жалости. — Почему?.. — тихо спрашивает Чимин. — Потому что она не знает, что это такое. И если почувствует, что ты её жалеешь — она захочет узнать, как это… — он смотрит прямо в глаза омеге, — на тебе. Чимин молча кивает. — Я пойду. Мне нужно работать, — голос звучит ровно, но в нём всё ещё слышится дрожь. Тэхён ничего не отвечает. Только смотрит ему вслед, пока тот не скрывается из виду. Чимин возвращается в конюшню. Нужно почистить стойла, жаль, что лошадей нельзя выгулять, как собак. Это было бы намного проще и не так тяжело, но ничего не поделаешь — ему нужно оставаться здесь. В этом доме. Он берёт тачку и лопату, открывает стойло Альтаира и начинает сгребать навоз в одну кучку, чтобы потом загрузить в тележку. Конь спокойно позволяет обходить его и копаться в настиле. Чимин местами поглаживает жеребца, чтобы тот не пугался. Получить копытом в живот или ещё куда — совсем не хочется. Он уже понял, что стоит быть внимательным ко всему и ко всем. В голове до сих пор крутится разговор у бассейна. Её глаза — чёрные, как у Юнги. Только в них… пустота. Не такая, как у альфы, — болезненная, уставшая. Нет. У Каспи она как ледяная яма. Бездна. Чимину стало по-настоящему не по себе. Словно рядом стоял не человек, а нечто, прикрывшееся красивым телом и мягкой речью. Он вычищает стойло, насыпает новых опилок. — Теперь у тебя чисто, можешь валяться сколько хочешь, — тихонько смеётся омега, целуя коня в крупный нос. Альтаир громко фыркает и машет головой. — Всё-всё, я понял, нежности не для тебя! Он закрывает стойло и двигается дальше. У Антареса он убирался недавно, перед тем, как Тэхён выловил его и утащил к бассейну. Так что там чисто. А вот Спика успела сделать добротную кучу. Чимин заходит к кобыле, поглаживает ту по шее, и начинает соскребать навоз, продвигаясь ближе к выходу. Лошадь слегка боязливо смотрит на лопату, но не дёргается. Он действует осторожно, стараясь не делать резких движений. Кажется, ему с лошадьми проще. Понятнее. Они реагируют просто: боятся — отступают, злятся — бьют, радуются — жмутся ближе. А с Каспи… Он не понял, чего именно она хотела. Зачем пришла. Почему ушла. Чимин чувствует, как спина холодеет даже при воспоминании её смеха. Она не смеялась — она показывала, что может сделать что угодно. Когда угодно. Чимин перекладывает всё в тачку и закрывает дверцу. Теперь нужно всё это добро увезти за конюшню, в специально вырытую для этого яму. «Тэхён сказал держаться от неё подальше. Не смотреть в глаза. Не жалеть. Я не собирался жалеть её… Но всё равно страшно. Не как с Юнги. Там больно, но понятно. А с ней — будто стоишь рядом с оголённым проводом. И не знаешь, когда тебя ударит током.» Омега вываливает содержимое тачки и оставляет её возле стены. Почти вечер. Видны первые нотки заката, которые проявляются в виде красных полос на небе. Значит, завтра будет тепло. Хорошо. Пусть хоть солнце будет спокойным. Ему бы немного покоя тоже не помешало. Чимин снимает перчатки и оставляет их в комнате с амуницией. На сегодня всё. Надо будет только перед сном проверить у всех сено. Он выходит из подсобки и вдруг замирает, прислушиваясь. Скрип дерева, где-то щёлкнула лампа. Или это шаги? Ветер? Он не уверен. Чимин оборачивается, внимательно вглядываясь в сумеречный полумрак, но видит только тени. Никого. «Просто ветер. Или кто-то прошёл мимо. Всё хорошо.» Он всё же закрывает дверь на крючок и бросает взгляд через плечо, уходя — привычка, выработанная в доме, где за каждым углом может быть что-то… или кто-то. «Тэхён сказал держаться от неё подальше. Но как? Если она смотрит так, будто уже выбрала, где будет твой последний вздох». Омега поёживается, бережно прикрывает дверь в конюшню и уходит в дом, ощущая, как за спиной ещё долго будет жить ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Омега заходит в дом, нужно срочно принять душ и переодеться, но у лестницы его снова вылавливает Тэхён. — Хочу тебе кое-что показать, — Чимин вздыхает. Он устал, хотел выпить чай и лечь спать, но, видимо, придётся отложить. — Но мне нужно сначала принять душ. Ким кивает и поторапливает омегу. Чимин наспех моется, решив не мочить волосы. Надевает чистую одежду и возвращается в комнату. — Откуда у тебя это? — старший держит в руках ту синюю коробочку, которую подарил вчера Юнги. Чимин поджимает губы, нужно было спрятать её, а не оставлять на столе. — Это стоит целое состояние, — восхищается Ким, но к цепочке не прикасается. — Господин Мин подарил, — решает признаться младший. По-другому он никак не объяснит у себя появление этого украшения. — Юнги? — звучит удивлённо. — Это в честь чего он такие подарки делает? За то, что наорал на тебя? — предполагает омега. — Да, и… — Чимин присаживается рядом, — у меня вчера был день рождения, — Тэхён переводит на него ошарашенный взгляд. — И ты не сказал? — младший кивает. — И Хаён не знал? — снова кивает. — Почему? — недоумевает Ким. — Я не привык отмечать этот день, мы с семьей просто пили чай и всё, — пожимает плечами, поджимая губы. — Но мы с хёном могли бы составить тебе компанию, — Тэхён закрывает коробочку и оставляет ту на кровати. — Я никого не хотел беспокоить, — вертит головой, — я не знаю как Господин Мин узнал, но думаю, ему сказала Минсу. — Что ж… — тянет старший, — это немного обидно, мы же вроде как друзья? — Тэхён спрашивает, потому что это решает Чимин. — Да, хён, — тепло улыбается. — Ладно, забудем об этом, — машет рукой, — пошли. Они спускаются на первый этаж и сворачивают налево и направляются к чёрной двери в конце коридора. Чимин идёт медленно, будто ноги сами тормозят. Он здесь никогда не был — даже не смотрел в эту сторону. Слишком часто ловил на себе взгляды Кватро, слишком остро чувствовал, что любое неосторожное движение может обернуться наказанием. Не хотелось снова наткнуться на кого-то из клана, и получить за своевольничество тоже не хотелось. Ким останавливается возле чёрной двери, на стене висит замок. Старший вводит пароль и открывает дверь. — Хён, ты уверен, что мне туда можно? — голос выдаёт тревогу, и Чимин сам слышит, как он дрожит. Омеге страшно в принципе куда-либо соваться в этом доме, кроме своей комнаты и кухни. — Всё в порядке, — спокойно отвечает Тэхён, вводя код на панели, — это наше с Чонгуком место. Юнги и Хосок сюда почти не заходят. Он говорит это так просто, будто речь идёт не о закрытой зоне в доме, полном правил, а о кладовке с запасами. И всё же... если Тэхён не боится, то, может, и ему стоит сделать шаг? Хотя бы один. Парень поджимает губы, заходит вслед за Кимом. Они идут по тёмному коридору, который освещают небольшие лампочки на стенах. Через несколько метров спускаются по лестнице и встречают еще одну дверь. Та тоже под кодовым замком. Не дом, а сейф. Тэхён открывает дверь и сразу включает свет в помещении. У Чимина непроизвольно открывается рот. Это тир. Самый настоящий. Омега такой только в фильмах видел. Большую часть помещения занимает само стрельбище, в нём несколько секций, одна на человека, и мишени внутри. Приглушённый свет, запах масла и металла. Всё слишком реально. Он идёт медленно, будто боится потревожить воздух. Прямо напротив стоит огромных размеров шкаф, наполненный различным оружием. Пистолеты, автоматы, винтовки — и это только то, что знает Чимин. Но в глаза бросается лук со стрелами. — Это святая святых, — с усмешкой говорит Тэхён, разводя руки, — любимое место Чонгука. — Здесь… — если честно, ему сложно описать словами эмоции, которые он испытывает, находясь здесь. Это и восхищает, и пугает одновременно, — необычно, — заключает в итоге. — Странный вопрос, но ты раньше стрелял? — Ким подходит ближе к шкафу. — Нет, — машет в ответ головой, — только из лука, — старший удивлённо вскидывает брови. Неожиданно было услышать такое заявление. — Почему лук? — Мой отец иногда ездил с друзьями на охоту, частенько брал и меня. Там и научился. Я был совсем ребёнком, но... помню всё. Влажный лес, терпкий запах древесины и костра, как он учил меня дышать перед выстрелом. Он говорил, что с луком ты должен быть частью тишины. Он замолкает. В глазах блеск — то ли тоска, то ли память, которая слишком резко даёт о себе знать. — Если честно, я не ожидал, — признаётся Тэхён и снимает замок с решёток, чтобы вытащить оружие. Себе берет простенький травмат, а также снимает лук со стрелами и протягивает младшему, — развлечемся немного. — Разве мне можно? — Чимин берет протянутое и смотрит на омегу. — Всё в порядке, — вновь успокаивает, — Чонгук здесь главный, если можно так выразиться, — слегка задумывается, но в итоге кивает сам себе. Берет две пары наушников и закрывает решётки, — надевай, — протягивает одну пару. Тэхён становится в один из боксов и нажимает синюю кнопку. Звучит сигнал, оповещающий о начале тренировки, и омега становится в стойку. Через несколько секунд с разных сторон начинают появляться мишени. Круглые с центром и силуэты человеческого тела. Тэхён стреляет в них, попадая практически по центру. Некоторые мишени движутся, в них попасть сложнее, но Ким палит в семерку. Чимин с каким-то странным восторгом наблюдает за всем происходящим. Это не сравнить с обычной охотой. Здесь гораздо круче. Старший делает последний выстрел, и вновь раздаётся звонок, оповещающий о конце. — Попробуешь? — Чимин кивает. Давно он не стрелял из лука. — Можешь снять наушники, — он отдаёт свою пару Киму и становится в бокс, поднимаясь на ступеньку. Тэхён подходит и нажимает жёлтую кнопку. Звучит сигнал, и Чимин натягивает стрелу на тетиву. Первая мишень свисает с потолка, омега прицеливается и попадает в девятку. Быстро достаёт вторую стрелу и пускает её на силуэт, попадая в голову. Дальше мишень движется слева направо, здесь важно сконцентрироваться и стрелять не туда, где мишень сейчас, а там, где она будет. Чимин делает глубокий вдох, натягивая стрелу, и отпускает её, поражая цель в живот. — Неплохо, — хлопает Ким и останавливает мишени, — ты меткий. — Это благодаря отцу. Он всегда говорил, что лук лучше любого другого оружия. — Это ещё почему? — Ну, во-первых, стрелы не заканчиваются, при желании их можно вытащить из тел, — Тэхён ухмыляется. Этот мальчик, оказывается, многое о себе скрывал, — с пулей в боку можно уйти, а со стрелой это будет сделать сложнее, — омега берет стрелу, надавливая пальцем на треугольный наконечник, — он может задеть органы. Да и вытащить стрелу сложно. — Я смотрю, ты неплохо осведомлён, — Ким улыбается легко. Чимин многогранная личность, краснеет от комплиментов, но так спокойно рассказывает о том, что пистолеты полная фигня, — но твой отец прав. — Чем вы здесь занимаетесь? — младший застывает, когда видит за спиной Тэхёна Чонгука. Голос звучит ровно, но Чимин замирает. Он чувствует, как по позвоночнику пробегает холодок. Чонгук стоит прямо позади Тэхёна, сложив руки на груди, взгляд его цепляется за Чимина, за лук в его руках, за стрелы на полу. — О… — тянет Ким, пытаясь сохранить лёгкий тон, — Чимин показывает мастер-класс по стрельбе из лука, — он подходит к альфе и легко касается его рукой, будто старается отвлечь. Чонгук не двигается сразу, и в воздухе висит напряжение — странная тишина, как перед выстрелом. Только потом он тянется к Тэхёну и тихо, почти неслышно, говорит в ухо: — И как успехи? — сжимает талию омеги. — Весьма неплохие, — Тэхён закусывает губу, — Чимин, сможешь вернуться в комнату самостоятельно? Нам нужно… — старается придумать отговорку, — провести ревизию, — звучит глупо, но не будет же он прямо говорить. — Конечно, — младший оставляет лук со стрелами на столе возле шкафа с оружием, — Господин Чон, — кланяется и уходит. Дверь за Чимином мягко закрывается, оставляя тишину — тёплую, густую. Тэхён стоит напротив Чонгука, дышит неровно, пальцы судорожно сжимаются в кулаки. Его взгляд скользит по лицу альфы, задерживается на губах, которые так часто снились. Тэхён тут же поднимает голову и впивается поцелуем в губы альфы. Их губы сталкиваются в поцелуе. Не нежном — жадном, голодном, с таким отчаянием, будто между ними пролегли недели разлуки. Они не виделись весь день. Омега очень скучал. Чонгук прижимает его к себе за талию, грубо врываясь языком в рот. Ким тихо поскуливает, ему крышу сносит, когда альфа не сдерживает себя. Омега ластится, обнимает за шею и волосы тянет от удовольствия. Чонгук кусает любимые губы, но не сильно, чтобы не причинить боли. Этот омега одним своим видом заводит мужчину, так, что сдерживаться почти невозможно. Тэхён льнёт к нему всем телом, и альфа чувствует чужое возбуждение, что двусмысленно давит на его пах. — Что, настолько не терпится? — шепчет в поцелуй и улыбается. Тэхён мычит, когда большие ладони скользят по спине и сжимают ягодицы. Чонгук одним рывком поднимает омегу на руки, который окольцовывает ногами торс альфы. Поцелуи становятся жадными и мокрыми, они не скрывают своей страсти, давно перешли эту черту. Мужчина подходит к тому самому столику, на котором спокойно лежат лук со стрелами, и смахивает их на пол. Те падают с глухим шумом, но влюблённых это мало волнует. Тэхён отпускает мужчину и раздвигает ноги, делая явный намёк. Альфа отрывается от красных губ и быстро снимает с омеги штаны, под которыми ничего нет. Его кожа блестит в мягком свете ламп, глаза затуманены. Он тянется к себе, прикасается, ведёт по бедру не отводя взгляда. От этого вида у Чонгука буквально слюни текут. — Разденься, — умоляюще просит Ким. Альфа стягивает чёрную футболку через верх, являя своё спортивное телосложение, и звякает пряжкой ремня на джинсах, спуская те вместе с бельём до колен, в комнате будто становится жарче. Тэхён закусывает губу, глядя на чужое возбуждение, и опускает руку на свой член. Хочется получить разрядку как можно скорее. Чонгук подходит ближе, приставляя крупную головку к подготовленному и мокрому от смазки омеги входу, и осторожно толкается. Первый толчок — осторожный, почти ласковый. Омега запрокидывает голову, стон срывается с губ, руки хватаются за плечи. — Чонгук... — выдыхает он, — глубже. Альфа подчиняется, вжимается сильнее, движение за движением, всё быстрее, пока Тэхён не начинает дрожать в руках. Его пальцы сжимают своё возбуждение, он задыхается в поцелуях, прерывисто шепчет имя. Чонгук хрипло рычит в его шею: — Я с ума схожу без тебя. — Тогда возьми меня по-настоящему... Чувствует как его обнимают за талию и прижимают к себе. Они сталкиваются в поцелуе, когда альфа начинает двигаться быстрее. Омега протяжно стонет, прогибаясь в спине. Чонгук целует губы, спускаясь на линию челюсти, слегка кожу прикусывает, лижет языком и скользит им по шее, вбиваясь в молодое тело. Тэхён сжимает свой член в руке, чувствуя, что еще немного и кончит, но держится из последних сил. — Я скучал, — рычит альфа в шею и кусает. — Покажи, как сильно… — полустонет Ким. Чонгук начинает входить резче и быстрее, как просил любимый. Омегу слегка трясёт в сильных руках. Альфа целует выпирающие ключицы, вознося на самый пик удовольствия. Тэхён громко стонет, изливаясь на живот. Чонгук продолжает входить в расслабленное тело, доводя себя до оргазма. Чувствует, как его сжимают, а член наливается кровью от наслаждения и желания. Успевает выйти, перед тем как кончает на стол. Дышит тяжело, опустив голову. Некоторое время — только тишина. Разбитое дыхание, пульс в ушах. Тэхён тянется, прячась в объятиях альфы. Его губы касаются щеки, потом лба. — Люблю тебя, — шепчет омега и целует любимого в щёку. Чонгук улыбается устало, но счастливо. Он прижимает омегу к себе крепче, как будто боится отпустить. Альфа сгребает омегу в объятия и оставляет нежные поцелуи на лице. — Пора спать, — говорит тихо. — Но, знаешь… ты слишком хорошо стрелял. Мне теперь сниться будет.

***

Чимин выскакивает из тира, будто его кто-то преследует. Щёки пылают, сердце стучит в висках. Он не то чтобы прямо увидел — но догадаться было несложно. И от этой догадки внутри всё будто сжимается. Он знает, что делают альфы и омеги, когда любят друг друга. Или когда... просто хотят. Почему-то становится немного стыдно, за то, что он увидел. Парень делает глубокий вдох, чтобы привести мысли в порядок. Его папа пытался говорить об этом, деликатно, терпеливо, но Чимин каждый раз сбивался на смех или неловкое «пап, хватит». Одно дело — обсудить это с друзьями и посмеяться, а другое — обсуждать с родителем. Тогда казалось, что это всё далеко, чуждо. Но сейчас... «Рано об этом думать. Мне ещё рано», — твердит он себе, стараясь не замечать, как быстро колотится сердце. — «Я не готов». Он не врал бы себе, если бы признал: страшно. Не физически — душой. Открыться перед кем-то, позволить видеть себя полностью... Это требует не просто желания, а доверия. А такого пока не было. Чтобы отвлечься, Чимин решает проверить конюшню. Так проще. Там всё понятно: сено, вода, дыхание, тёплые морды, фырканье. Простые вещи. Настоящие. У кого-то могло закончиться сено, хотя это маловероятно. Чимин приоткрывает дверцу и заходит в пристройку. Внутри тихо. Только равномерное дыхание лошадей и лёгкий скрип дерева под его шагами. Он идёт от стойла к стойлу, аккуратно гладит каждого, отмечая: всё в порядке. Можно не волноваться. Он закрывает дверь, делает несколько шагов по двору и замечает свет в окне столовой. Задний вход чуть приоткрыт. Наверное, кто-то ещё не лёг спать. Проходя мимо, Чимин замечает в полутьме Хаёна. Он сидит за столом, устало опираясь локтем на поверхность, чашка в руке — чай с бергамотом, его любимый. — Хён? — тихо зовёт он, неуверенно. Хаён поднимает голову, сонно улыбается. — Чимини, — омега расплывается в тёплой улыбке, — присаживайся, — младший подходит к столику и садится напротив, хмурится. Обычно в это время Хаён уже спит. Парень начинает переживать за состояние Чона, может, у него что-то болит? — Ты почему не спишь? — Не получается, — отмахивается легко, отпивает глоток. — Да и... хотел поговорить с тобой. Чимин смотрит на него внимательнее. — Ты хорошо себя чувствуешь? У тебя ничего не болит? — в голосе тревога, настоящая. Хаён мягко смеётся и берёт его за руки — пальцы у него тёплые, слегка натруженные. — Всё хорошо. Просто через несколько дней меня кладут в больницу на сохранение, — губы Чимина непроизвольно опускаются. Он знал, что срок близко, но слышать это вслух — странно. Слишком реально. — Надолго? — До родов, — улыбается, обводя ладонью округлившийся живот. — Так что, когда вернусь, нас будет уже двое. — Мы будем ждать вас... особенно его, — Чимин с теплом кивает на живот. Хаён смеётся — мягко, приглушённо. — Его уже восемь месяцев как ждут все подряд. Он ненадолго замолкает, потом поднимает глаза. — Я хотел попросить тебя. У Беты тоже скоро будет малыш. Но меня здесь уже не будет... Присмотри за ним, хорошо? И имя придумаешь. Только красивое. Чимин моргает, удивлённый. — Я? — А кто ещё? Ты заботишься о ней лучше всех. Это должно быть твоё решение. — Тогда... — Чимин улыбается, на щеках проступает румянец, — я постараюсь придумать самое прекрасное имя на свете. — Я даже не сомневаюсь, — отвечает Хаён, чуть сжимая его ладони. — А теперь — марш в кровать. Спать пора. Они обмениваются взглядами — светлыми, тёплыми. У каждого своя ночь, свои чувства, свои страхи. Но в этой тишине между ними — спокойствие. Надёжность. Чимин поднимается, кивает и уходит, оставляя позади запах бергамота и свет, пробивающейся сквозь щёлочку двери. Ночь ещё длинная, но сердце уже теплее. После разговора с Хаёном Чимин еле дотягивает до своей комнаты. Внутри всё как будто ноет: от головы до сердца. День выдался слишком насыщенным — и не теми событиями, что радуют. Он закрывает за собой дверь, не включая свет, привычно ступает вглубь комнаты и уже собирается плюхнуться на кровать, как пяткой задевает что-то на краю матраса. Он замирает, затем нащупывает рукой и вспоминает — коробочка. Та самая, что Юнги оставил вместе с извинениями. Маленькая, бархатная, почти неприметная, но весомая, как будто пудовая гиря. Он медленно опускается на кровать и ставит коробочку себе на колени. Открывать не нужно — он помнит, что там. Цепочка с голубыми камнями. Очень красивая. И наверняка дорогая. Слишком дорогая для кого-то вроде него. Тогда он подумал, что это просто извинение. Жест. Формальность. Но сейчас, когда всё вокруг утихло, а в голове затих шум дня, коробочка словно приобретает иной вес. Он осторожно открывает её. Камни всё так же мерцают в мягком свете из окна. Тихо, спокойно. Почти умиротворяюще. Но внутри у Чимина от этого только холодеет. Потому что он не понимает. Не понимает Юнги. Не понимает, зачем тот вообще всё это сделал. Сначала кричит так, что душа в пятки уходит, потом... извиняется, печёт торт, дарит украшения. Может, у альфы просто перепады настроения? Может, это всё — порыв, сиюминутный. Но почему-то это не похоже на порыв. Чимин помнит, как тот выглядел тогда: напряжённый, неловкий, как будто сам себе в тягость. И в этом был... страх? Или сожаление? Неужели он и правда раскаивался? Омега машинально касается цепочки пальцем, проводит по холодному металлу. Он не знает, как относиться ко всему этому. Он может сказать, что прощает, но уж точно не может сказать, что доверяет. Он всё ещё боится. При каждом появлении Юнги где-то рядом внутри будто что-то сжимается. Этот страх не уходит сразу, особенно после того, что было. Просто теперь поверх страха добавилось что-то ещё. Смутное, неясное, вроде непонимания, смешанного с чем-то похожим на... интерес? Или благодарность? Нет, наверное, это просто вежливость. Чимин вздыхает, закрывает коробочку и ставит её на прикроватную тумбу. Может, потом наденет. А может, никогда. Он ложится и укрывается с головой. Завтра будет новый день. Возможно, чуть менее непредсказуемый. Хотя, если в этом доме живёт Мин Юнги — ничего нельзя гарантировать.