Ты слышал, что моя фамилия теперь Мин?

Ночь. Часов три. Дом спит — почти. Я нет. Комната горит тусклым светом от гирлянды над кроватью, и я смотрю в потолок. Не дышу. Не чувствую. Я не знаю, кто мне прислал это видео. Номер без подписи, просто файл. Я открыла его — и будто мир провалился под пол. На экране был Юнги. Мой Юнги. Мой. Он стоял у стены какого-то клуба. Пьяный. Шаткий. И к нему подошла она. Красивая. Дерзкая. Уверенная. Она поцеловала его. Он не отстранился. Он не ответил — но и не оттолкнул. А потом она повела его за руку в темноту. Видео оборвалось. Но я всё увидела. Больше, чем нужно. Я не кричала. Не плакала. Просто встала. Взяла телефон. И пошла по коридору. Прямо. До самой его двери. Там — свет. Он не спит. — Открой, — шепчу. — Открой, открой, открой. Он открывает. Лицо разбитое. Взъерошенный. Уставший. В глаза не смотрит. — Т/И… — Это правда? Он молчит. Я сжимаю губы, показываю ему экран. Он смотрит. И замирает. Как статуя. Как будто кто-то вырезал из него воздух. — Я… не помню. Эти три слова рвут мне грудную клетку. — Что значит не помнишь? — голос дрожит. — Ты пил? Ты был там? — Я… я не знаю, как это случилось. Я был с ребятами. Кто-то налил. Потом — всё как в тумане. — Но ты был с ней. И ты не остановил. Он делает шаг ко мне. — Я никогда бы не… Я не хотел. Это не я. Это — я не знаю, кто… — Юнги, ты не знаешь, с кем спал?! Слёзы вырываются, но я их давлю. — Ты ушёл с ней в комнату? — Я не помню! — Значит, да. Я разворачиваюсь, хлопаю дверью. Бегу вглубь коридора. Комнаты начинают оживать. Сначала выходит Хосок. За ним — Чонгук. Потом — Намджун. Я стою в центре общего холла, дрожу, не могу вдохнуть. — Он… он изменил мне, — шепчу. — Он не помнит. Но он был с ней. — Что? — Хосок подлетает первым. — Что ты сказала? Я повторяю. Уже вслух. Уже громко. Уже со слезами. — Он поцеловал её. Он ушёл с ней. И не отрицает. Хосок резко оборачивается в сторону коридора, где комната Юнги, срывается с места, но Чонгук хватает его за плечо: — Стой. Не так. Дай ей сначала выговориться. Я срываюсь на пол. Просто падаю — и прижимаю колени к груди. Вижу, как рядом садится Намджун. Его ладонь ложится мне на спину. — Мы с этим разберёмся, — тихо говорит он. — Но сначала — ты. — Я не хочу его видеть… — шепчу. — Не хочу слышать, как он оправдывается… Я думала, он — мой. Я ему верила… — Он виноват, — резко говорит Хосок. — Даже если подмешали что-то — он всё равно виноват, потому что он обещал быть с тобой. Он не был один. Он знал, что тебя ранит. — Мы не оправдываем его, — добавляет Чонгук. — Но мы с тобой, ясно? Он тянет плед, укрывает меня. Садится на пол, рядом. А потом и Джин, разбуженный, опускается рядом с чашкой тёплого чая, хоть сам не понимает, что происходит. — Все говорят «поддержка», «разберёмся»… А я не знаю, как дальше жить, — всхлипываю. — Я его любила. Я с ним спала. Я ему доверяла каждую частичку себя. А он… — …а он идиот, — завершает Намджун. — Но это не ты виновата. Это он потерял тебя. И это он должен бороться. Не ты. — Я не хочу, чтобы он боролся. Я хочу, чтобы он понял, что потерял меня уже. Молчание. Глубокое. И будто согласное. И вдруг — топот шагов. Из своей комнаты выходит Юнги. Лицо бледное, будто тень. Останавливается на пороге. — Можно?.. — спрашивает он почти шёпотом. — Нет, — отвечает за меня Намджун. Встает. И в его голосе сталь. — Мы поговорим. Но не сейчас. Она не обязана слушать тебя, когда ты стал причиной этого. — Я… — Юнги оседает на стену. Пальцы дрожат. — Я не знаю, что было. Но клянусь, ничего не было. Я не касался её. Я ничего не делал… — Ты не помнишь. А значит — ты не уверен. А если ты не уверен — что я должна чувствовать, Юнги?! — голос мой срывается. — Любовь? Понимание? Сочувствие? Он смотрит мне в глаза. Но там нет прежнего света. Нет тепла. Только растерянность. Я поднимаюсь. — Тебе не больно так, как мне. Потому что я — живая, а ты — как всегда закрытый, будто броня. Но я была в тебе уверена. И теперь это — мёртво. Я прохожу мимо него. Не касаясь. Не сбавляя шаг. Он не идёт за мной. И я не оборачиваюсь. Я заперлась в ванной. Не потому что мне нужно было что-то сделать — просто это была единственная дверь, которую можно было запереть. В комнате Юнги всё ещё стоял его запах. В своей я не могла дышать. А здесь — прохладно. Тихо. И вода из крана капает, будто считает мои удары сердца. Раз. Два. Три. Плакать надоело, но глаза всё равно мокрые. Я сидела на полу, обняв колени, и пыталась вспомнить, когда я стала настолько зависимой от него. Когда всё внутри стало его. Его руки — мой покой. Его голос — мой ориентир. Его молчание — мой ад. А теперь я даже не знаю, с кем он был. В дверь постучали. — Это я, — сказал Чонгук. — Можно войти? — Заперто. — Знаю. Просто хочу, чтобы ты знала — мы все с тобой. Если захочешь — я тут. Не одна. Никогда. Я слышу, как он садится у двери. Шорох ткани — наверное, тянет плед. Потом снова тишина. Удивительно, как тишина с правильным человеком лечит лучше, чем тысяча слов. Проходит, наверное, минут десять. Или час. Или целая жизнь. — Он ушёл, — наконец говорит Чонгук. — Куда? — Не знаю. Просто взял куртку и вышел. Без телефона. Намджун сказал, что он не должен здесь быть, пока ты не захочешь сама его видеть. Я не отвечаю. — Намджун разозлился. По-настоящему. Сказал, что если Юнги не начнёт себя вести как взрослый человек, то пусть не возвращается. Что он не даст тебя сломать. А Джин с Хосоком уже ищут, кто та девушка, кто слил видео. Нам нужно доказательство. Я хрипло выдыхаю. — А если он правда…? Молчание. — Тогда, — говорит Чонгук тихо, — мы будем тебя держать, пока ты снова не встанешь. А потом выбьем ему все зубы. Но ты всё равно будешь жить. Ты — сильнее, чем сама думаешь. Сердце сжимается. — Мне страшно… — Мне тоже. Я тебя очень люблю, — шепчет он. — Как сестру. И если кто-то причиняет тебе боль — он враг. Даже если это свой. Я открываю замок. Дверь медленно скрипит, и я вижу его — сидит у стены, с опущенной головой, с распахнутым взглядом, будто тоже пережил ад вместе со мной. Только его ад — снаружи. А мой — внутри. Я кидаюсь ему на шею. Просто потому, что не могу больше быть одна. Он обнимает крепко. Молчит. Просто дышит рядом. Через полчаса нас находят Джин и Хосок. Их лица — напряжённые. — У нас новости, — говорит Джин. — Мы нашли её. — Кого? — Девушку. Та, с видео. Она — бывшая одного из работников клуба. Видео подстроено. Монтаж есть. Юнги реально был пьян, но он не уходил с ней. Она его целовала, а потом его унесли охранники, потому что он буквально заснул стоя. Видео обрезано. Всё сделано, чтобы выглядело иначе. Я встаю. Внутри всё замирает. — То есть… он… — Не спал с ней, — жёстко говорит Хосок. — Он ничего не делал. Только пил, потому что тупица, но не изменял. — Зачем тогда всё это? — Чтобы сломать его. Или тебя. Или вас двоих. Не знаем пока. Мы копаем. Я сжимаю руками край толстовки. Внутри — вулкан. Гнев. Боль. Облегчение. Разочарование. Всё сразу. Всё громко. — Он… он ушёл, — выдыхаю. — Он даже не стал объяснять. Он просто сказал «я не помню». Ни слова, что будет бороться. Ни «поверь мне». Только «не знаю». — Потому что он боится, — твёрдо говорит Намджун, подходя с чашкой чая. — Боится, что ты ему не поверишь. Боится, что не заслужил. А может, просто привык, что всегда уходит первым, чтобы не чувствовать боль последним. Я смотрю на него. — А я? — А ты — не должна ждать. Если он хочет быть с тобой — он должен прийти. Иначе это не любовь, а боль под прикрытием. И в эту секунду я понимаю — я не хочу простить. Я хочу услышать от него, что он борется. Что он ждёт меня. Что я — важнее его страха. А пока — я с собой. С теми, кто рядом. Кто не ушёл. Ночь пахла апельсинами и злостью. Потому что Чонгук настоял, чтобы я хоть что-то съела, и притащил мне мандарин, а я всё ещё дрожала внутри, как струна. И потому что мне хотелось разбить что-то — может, чашку. Или стену. Или собственное сердце, которое опять выбрало не того, кому можно доверять. Я сижу на кухне, в его худи, и наблюдаю, как Джин варит что-то в кастрюле. Молча. Его руки уверенные, движения чёткие, будто это — его способ вернуть нам устойчивость. Без слов. Просто быть рядом, просто давать тепло. Хосок уже четвёртый раз налил мне воду и просто сидит напротив. На лице — та самая полусерьёзная полуулыбка, которая всегда спасала меня в кризис. — Знаешь, — говорит он, подперев щеку рукой, — если хочешь, можем купить билет и улететь. В любую страну. Я, ты, Чонгук, Джин — соберёмся и просто исчезнем. Чтобы никто не достал. Даже Мин Юнги. Я улыбаюсь — чуть. Горько. — А смысл? Всё равно от себя не сбежишь. — А вот и нет. Себя можно сбросить в океан. Главное — найти правильный пляж. Смеюсь. Невесело. Но всё же смеюсь. Это первая улыбка за весь день. — Ты глупый, — говорю я и смотрю на него. — Но ты — мой. Он кивает. Очень серьёзно. — И не только я. Ты — наша. Мы это тебе сейчас и показываем. Намджун возвращается из кабинета с телефоном в руке. Его глаза — напряжённые. Он как будто знает что-то, но пока не может сказать. Только подходит ближе и кладёт передо мной фотографию. На ней — кадр из клуба, чётче, чем в видео. Юнги действительно почти спит. Глаза полузакрыты. Его держит охранник, а девушка тянется к нему, как липучка. Он не реагирует. Я вглядываюсь. И кажется — впервые за сутки дышу. — Это… это было до того, как…? — За секунду. А потом он отключился. А видео смонтировано, — говорит Намджун. — Это неофициальный материал. Нам помогли свои. Но это ещё нельзя показывать. — Тогда почему он не боролся? — мой голос сорван. — Почему он просто сказал, что не помнит? Почему не кричал: "я не виноват"? Почему оставил меня в этом аду? Намджун садится рядом. Говорит спокойно, как старший брат, который видел больше боли, чем кто-либо. — Потому что он всю жизнь думал, что его любовь — это боль для других. Что он — тень. Что лучше уйти, чем быть причиной чьего-то крика. И он не понял, что ты — не кто-то. Ты — ты. Та, ради кого надо было остаться. Но он слаб. И он боится быть тебе не тем, кого ты заслуживаешь. Я опускаю взгляд. — А я? — А ты имеешь право быть слабой тоже. Ты имеешь право злиться. И не прощать. И ждать. Или не ждать. Никто не скажет, как правильно. Только ты знаешь, чего ты стоишь. Я сжимаю зубы. И встаю. — Я пойду в комнату. Не хочу больше говорить. Просто хочу… тишины. Чонгук кивает. — Я лягу у двери, если что. — Не надо, — говорю. — Просто закрой за мной. Я иду по коридору, и мне кажется, что всё в этом доме пахнет им. Каждая картина, каждая тень, даже звук моих шагов на полу — всё кричит о нём. О Юнги. Захожу в комнату. Закрываю дверь. И начинаю рыдать. Без звука. Без воздуха. Без надежды. Потому что да, он, возможно, не виноват. Но не сделал ничего, чтобы я это почувствовала. А я не девочка, которую надо бросать в темноте, надеясь, что она найдёт дорогу сама. Мне снился сон, в котором всё было тихо. Юнги держал меня за руку, мы сидели в каком-то кафе без названия. Он смотрел, как я ем мороженое, и чуть касался моего запястья пальцами. А потом его рука стала холодной. Я посмотрела — и увидела, что вместо него напротив сидит та девушка. С лицом, как в расплывчатом кадре. Она смотрела на меня и улыбалась. А его — больше не было. Я проснулась с дрожью, в сером свете раннего утра. Горло сжато, глаза — сухие, как будто слёзы закончились. Завтрак пах чем-то сладким — ваниль, может, или овсянка. Я не выходила из комнаты, просто сидела, завернувшись в плед, пока не услышала стук. — Можно? — голос Чимина. — Открой, — прохрипела я. Он зашёл. Сел рядом. И протянул телефон. — Я пытался не показывать тебе… но теперь это везде. Просто… приготовься. Я взяла. И первое, что увидела — было моё имя в трендах. На первом месте. Т/И deserves better. Открываю — и поток. Посты, фанкамы, нарезки с Юнги, кадры из того злополучного видео, гифки, мемы, фото из клуба. И — комментарии. «Как он мог так с ней? Она заслуживает уважения!» «Т/И сильная. Мы с тобой, девочка. Пусть горит тот, кто сломал твоё сердце!» «Невозможно простить. Он предал её доверие. Даже если был пьян — это не оправдание!» Я держала телефон, и не чувствовала пальцев. Чимин молча обнял меня за плечи. — Это было вопросом времени. Кто-то из персонала слил в сеть — не только видео, но и факт, что ты была с нами в доме. Они соединили всё воедино. Теперь они знают. О вас. — О том, что мы были вместе? — шепчу. — Да. И теперь он — плохой парень. А ты — та, кому он разбил сердце. Я закрыла глаза. И вдруг — не слёзы. Ни злости. Ни боли. Только усталость. — Мне надо выйти. — Ты уверена? — Да. Я хочу сама это прожить. Не прятаться. Выхожу в гостиную. Там уже все. Джин — на телефоне, разговаривает с кем-то из агентства. Намджун и Хосок что-то обсуждают вполголоса. Когда я появляюсь — тишина. — Ты читала, — говорит Намджун. — Да. — Они на твоей стороне. — Знаю. — Если хочешь, я сделаю заявление. Мы можем… — Не надо, — перебиваю. — Не сейчас. Я не хочу, чтобы это звучало как пиар. Я просто… Я хочу прожить свою боль честно. — Тогда скажи, чего ты хочешь от нас, — говорит Хосок. Я смотрю на них. Мои — семья. Моя стена. — Хочу, чтобы вы были рядом. — Мы и так рядом, — отзывается Чонгук, заходя за мной. — Даже если Юнги не здесь. — Где он? — спрашиваю тихо. — В агентстве. Они изолировали его. Не потому, что он виноват. А чтобы не добили. Он пока не дал комментариев. Мы... решили, что ты должна первой узнать всё. Но ты не захотела слушать. Я опускаю взгляд. — Не сейчас. Я не могу. Я всё ещё... чувствую, как всё рушится. И если он скажет хоть одно не то слово — я сломаюсь. — Тогда мы не позволим ему появляться, пока ты не скажешь, что готова, — твёрдо говорит Намджун. Стук в дверь. Джин подходит — открывает. Это стилистка. Та самая, что всегда делала мне укладку перед выступлениями. — Прости, — говорит она, — но тебе стоит знать: у здания уже толпа. — Кто? — Арми. Они с плакатами. Одни кричат "вернись", другие — "будь свободной". И самое интересное… они начали петь твою песню. Сольною. "Fire in me". Я замираю. — Они поют? — Да. Громко. И честно. Они чувствуют. Ты — их героиня. И больше никто не говорит, что ты просто "девочка рядом с Юнги". Теперь ты — своя. Грудь сдавливает от эмоций. — Можно... можно послушать? Хосок выходит, берёт телефон и включает прямую трансляцию. Тысячи фанатов. Свет телефонов. И хор голосов. "I’m burning through the dark Not waiting to be saved This fire in me — I’ll rise from the pain..." Я падаю на колени. Слёзы текут сами. Они поют. Меня. Для меня. Вместо него. И, может быть… я правда стою большего. Может быть, теперь это — мой путь.