На грани

В мёртвой тишине громко, точно чей-то палец, настойчиво стучавший по барабанной перепонке, тикали часы. В такт им из угла в угол шагал отец Сатору. Кожаные туфли с твёрдой подошвой громко ударяли по деревянному полу, отбивая чёткий ритм, напоминающий похоронный марш. Ноздри Хитоши раздувались, а по лицу пошли красные пятна, точно у него пошла аллергия. Он останавливался, поворачивался к Сатору, щурил глаза и, бессильно махнув рукой, вновь начинал свою бесконечную дорогу. Сатору сидел в кресле. Он даже не пытался притворяться. С отцом такой номер не пройдёт: тот хорошо чуял всякого рода притворство. Поэтому ожидая, когда тот, наконец, соберется с мыслями и заговорит, Сатору, едва сдерживая восторг, внимательно следил за яростью Хитоши. — Ты! — вдруг в ярости завопил он. — Ты! Отец развернулся, подлетая к рабочему столу, напротив которого как раз сидел Сатору. Пятна на его лице слились в одно большое, бордового цвета. Жилы на лбу наполнились кровью и набухли. — Ты своей дурной головой хоть понимаешь что натворил? — дрожал Хитоши от бешенства. — Какой ты бестолковый! — Я всего лишь попросил у друга помощи. Разве не вы с мамой учили меня пользоваться всеми доступными возможностями? Уголки губ отца дрогнули: то ли в ярости, то ли в промелькнувшем одобрении. Однако выступивший пот, бордовое лицо и ноздри, что раздувались как у разъяренного быка, не предвещали ничего хорошего. — Молодец, Сатору, — сквозь стиснутые зубы похвалил он, сминая лежавшие бумаги на столе в кулаки. — Воспользовался одним альфой, чтобы приструнить другого, а вместе с ним и своего отца. — Хитоши опёрся на стол, тенью накрывая Сатору. — Поздравляю. Ты ещё раз убедил меня, что змеиная изворотливость твоей матери отлично украсила наши гены. Но я настоятельно тебе рекомендую не путать тактическую победу со стратегическим выигрышем. — Фушигуро же отказался, — парировал Сатору, ощущая как мерзкие мурашки сомнений и страха бегут вдоль позвоночника . — Ты ошибаешься. Он не отказался, а просто отложил свои намерения, — натужно улыбнулся Хитоши. — Гето Сугуру купил тебе отсрочку, а не свободу. И его ценник за содействие окажется гораздо выше, чем ты себе можешь представить, — отец тяжко рухнул в кресло за столом, смахнул на пол скомканную бумагу и, сцепив руки в замок, уставился на сына. — Он совсем не тот человек, который будет действовать из сентиментальности или добрых побуждений. Ты привлёк в свою глупую игру хищника, думая, что приручил его. И что теперь будешь с этим делать? Непоколебимая уверенность Сатору дала трещину. Почему-то ему в голову не приходила мысль о том, что Сугуру может потребовать что-то взамен. На миг его даже парализовало от осознания. Всё было так естественно и просто: просить о помощи, показывать свою слабость ему было не то, что не зазорно, а даже приятно. — Он помогает мне просто так. — Он помогает только себе, — с усмешкой поправил отец. — И первое, что он сделает, — потребует публичного подтверждения прав на тебя. Чтобы все вокруг заговорили кому принадлежит омега семьи Годжо. Тебя устраивает унизительное прозвище любовника? Ты что, совсем дурак? Дверь кабинета отворилась без стука. На пороге стоял дворецкий, лицо его было бесстрастным, однако таким белым, что Сатору на миг даже показалось, что тот припудрился. — Господин Гето здесь. Настаивает на встрече с молодым господином. Сейчас. Хитоши с ядовитой усмешкой откинулся на спинку кресла. — Неужто? Явился за своей новой подстилкой? Как я и говорил. Ну что, сынок? Тебе сказали «к ноге», будь послушным щенком. Голос отца сочился высокомерием и недовольством. Он говорил и морщился так, будто ему под нос положили кучу навоза. Но Сатору было всё равно: и на оскорбления, и на то, как Хитоши корёжился. Сугуру приехал. Приехал за ним и хочет увидеться. Поэтому он не то, что пошёл, он понесся, едва сдерживая себя, чтобы не пуститься в пляс. Сатору вылетел в холл, собирая плечом все косяки на пути. Босые ступни скользили по мраморному полу, тормозила его полубег-полушаг лишь больная нога. — Где? — озираясь по сторонам спросил Сатору у прислуги. — Господин Гето ожидает в машине, — сказала горничная, безвольно склоняясь. Она заботливо протянула ботинки, помогая нетерпеливому Сатору обуться. —Накиньте на себя хоть что-то, на улице уже холодно. Девушка отвернулась, чтобы подать теплый свитер, но Сатору и след простыл. Завидев знакомую машину, он без раздумий прыгнул на заднее сидение, пытаясь не показаться слишком возбужденным и радостным. В салоне пахло свежестью, новой, чистой кожей и немного феромонами Сугуру. Тот сидел, уткнувшись в документы, и покручивал между подушечками пальцев один из засушенных цветков, который Сатору положил ему в коробочку с конфетами в самом начале своего эксперимента. Стебель крошился в грубых руках, мелкие частички падали на чёрный пиджак, но Сугуру совсем не обращал на это внимание. Как и на севшего в машину Сатору. Ему хотелось покашлять, чтобы привлечь к себе внимание, однако прибегать к столь унизительным манипуляциям совсем не хотелось. Сатору не был незаметным. Он тощий, как этот стебель, который истезал сейчас Сугуру, но высокий, как Эйфелева башня. Поэтому не заметить длинные ноги, которые заняли половину свободного пространства было просто невозможно. Значит Сатору игнорировали намеренно. Когда машина тронулась, Сугуру аккуратно сложил бумаги, убрал их в папку и наконец обратил свой взгляд на сидевшего рядом Сатору, который уже успел и разозлиться, и даже немного обидеться. — Извини, — сказал Сугуру, но ни его голос, ни его выражение лица не отображало хоть какого-то раскаяния. — Теперь у меня прибавилось работы вдвое. С завтрашнего дня акции твоего отца упадут на три процента. Мои — на пять. Понимаешь к чему я веду? — Что помощь мне тебе в убыток? — нахмурился Сатору. От собственного предположения сделалось больно и обидно. — Разверни машину, я вернусь и… — И что? — голос Сугуру дрогнул, выдавая напряжение. Он вздёрнул бровь в недоумении. — Ну? — И извинюсь перед отцом и господином Фушигуро, — говорил сейчас не Сатору, а его уязвлённая неполноценность и обида. — Помолчи, — он провёл рукой по лицу. Его голос вновь приобрёл спокойные, ровные нотки. — Ты же уже не ребёнок, ну правда. Процесс уже запущен, назад дороги нет и быть не может. Я взрослый человек, я могу просчитать репутационные и денежные потери. А ты? — А что я? — Ты понимаешь, чем эта история обернётся для тебя? В этот момент Сатору вспомнил слова своего отца и поджал губы. Последствия были понятны, даже ожидаемы в какой-то мере. Было ли для него важно что после произошедшего о нём будут думать люди? Абсолютно точно нет. Он сам всех вокруг старался убедить в неоднозначности связи. Ради друзей не ездят каждый день через весь город чтобы просто передать конфеты. — Прекрасно понимаю, — кивнул Сатору и широко улыбнулся. — Замечательно, — Сугуру ослабил галстук и откинулся на сиденье. — К утру все будут знать две вещи: что я помешал твоей перспективной помолвке, и что я сделал это будучи помолвленным. — Он выдержал паузу, давая Сатору переварить и немного подумать над тем, как обстоят дела, а затем продолжил: — Нас начнут обсуждать. Тебя назовут моим любовником, Мэй, конечно, станет униженной невестой. Ты точно понимаешь что случится с твоей репутацией? Вопрос вновь повис в воздухе. Он не был ни тяжёлым, ни неприятным. Сатору тяжело вздохнул, а затем вновь театрально нацепил на себя улыбку. — А что? — промурлыкал он, разглаживая невидимые складочки на галстуке Сугуру. Сатору пододвинулся ещё ближе и оказался непозволительно близко к чужому лицу. — Я отлично подхожу на роль любовника-злодея. Сугуру не дрогнул, не попытался отстраниться, даже его выражение лица никак не поменялось. — Перестань, — в голосе прозвучала сталь. — Это не игра. Сатору с наигранной грустью отодвинулся, по-детски дуя щеки. — У меня давно в разработке план по открытию нового фонда, — Сугуру постучал по перегородке между передними и задними сидениями. И когда та открылась, он вновь заговорил: — Киётака, дай-ка голубую, — человек с переднего пассажирского сидения молча передал нужную папку и закрыл перегородку. — Проблемы были с подбором директора. На это место мы искали человека особенного. Он должен не только хорошо управлять, но и быть лицом, — Сугуру на миг замолчал. Он открыл папку, пробежался взглядом по содержанию и передал Сатору. — Ты наверняка знаешь, что в моего голосового помощника включены базовые функции защиты омег. В потенциально опасный момент Тарос может передать данные опекуну или второму пользователю с короткой сводкой произошедшего и геопозицией. Сатору раскрыл папку, однако для человека далёко от мира бизнеса ни графики, ни диаграммы понятнее ситуацию не делали. Однако сказанное заставило насторожиться. — Цель этого фонда: поддержка омег в затруднительных жизненных обстоятельствах. Навязанный брак, давление семьи, влиятельные альфы, насилие, — Сугуру вновь сделал паузу, наблюдая, как Сатору, наконец-то, начинает понимать. — Ты станешь лицом фонда. Твоя история, твой статус — всё это станет главным активом. Сердце на миг замерло, а внутри чрева всё сжалось. Какое удивительное совпадение: и почти готовый фонд, и тёпленькое местечко директора, и настойчивость господин Фушигуро. Возможно ли было предугадать исход? Возможно ли было спланировать всё это заранее? Не угодит ли в мышеловку, если согласится? Не выдавая собственных опасений, Сатору сделал вид, что верит в странное стечение обстоятельств, поэтому не задавая никаких лишних вопросов, ответил как ни в чём не бывало. — Ты же… — замялся он, нервно покусывая нижнюю губу. — Они не позволят, чтобы я… — Они ничего не смогут сделать, — с лёгкостью парировал Сугуру. — Любые нападки на тебя или фонд общественностью будут приравнены к попытке запугать жертву, заставить её замолчать, понимаешь? Благодаря этому фонду ты изменишь не только свою жизнь, но и тысячи других омег. Приятным бонусом для меня будет рост акций, а для тебя — способность выбирать мужа самому. — Что насчёт Мэй? Видит Бог, Сатору не хотел спрашивать. Ему было плевать на её чувства, на то, как она отреагирует, но узнать было нужно. Поэтому пересилив себя, он позволил этому мерзкому вопросу сорваться с губ. — А что Мэй? — Сугуру удивился. И казалось, что искренне, будто сам не понимал в чём была проблема. — До того, как фонд начнёт работать, все будут думать, что ты ей изменяешь. Со мной. — А-а-а, — протянул он, а затем мягко улыбнулся. — За её репутацию переживаешь? Сатору нахмурился. Неужели Сугуру кажется забавным то, что его невесту будут втаптывать в грязь? — Я переживаю за твою репутацию, — поправил Сатору. — И за свою шею. Некоторые омеги страшнее любого альфы. Особенно униженные и разъяренные. — Вот оно как, — Сугуру с прищуром продолжал улыбаться. — Не переживай. Я говорил с Мэй, она в курсе ситуации. — И она не против? С каждой секундой Сатору все меньше понимал и самого Сугуру, и его поведение. В голове не укладывалось то, с каким пренебрежением и равнодушием он говорил о последствиях. — Нет. Я остаюсь её женихом, она моей невестой. Ничего не изменилось. Чего ей быть против? — отмахнулся он, наконец, убирая истерзанный цветочек в нагрудный карман, — Мой отдел кризисного планирования совместно с пиарщиками сейчас работают над тем, чтобы минимизировать ущерб. И репутационный, и материальный. Для нас всех. Сатору молча откинулся на сидение, наконец, отворачиваясь от Сугуру. Мэй не стала бы устраивать скандал, это было очевидно. Однако и то, что она отреагировала спокойно, верилось слабо. Сатору никак не мог уловить суть их взаимоотношений. Сугуру вроде как и заботился о ней, но одновременно с этим действовал без оглядки на неё. Мэй же и цеплялась за него, и на многое закрывала глаза. Всё это было странным и абсолютно непонятным. — Ну, раз у тебя всё под контролем, — пожал плечами Сатору, разглядывая ногти, — тогда и мне переживать не о чем. — Именно. В салоне воцарилась тишина. Машина плавно рассекала закатные лучи едва согревающего солнца. Почему-то Сатору ожидал чего-то иного… более эмоционального и менее рационального. Хотя бы намёк на то, что между ними что-то с этого вечера переменилось. Что он что-то значит для него. Вместо этого он получил холодный расчёт бизнесмена. Конечно, без преувеличений, Сатору тащился по расчетливому уму. Ему правда нравились интеллектуалы, эрудиты, те, кто на несколько шагов впереди всех остальных. Но сейчас, сидя рядом с живым воплощением его фантазий, он с горечью осознавал, что ему невыносимо не хватало одного: немного ласки. Просто немного человеческого тепла. Мимолётного одобрения или похвалы. Хоть чего-нибудь. Но нет, видимо, не судьба. Сатору украдкой взглянул на Сугуру. Тот смотрел в окно и выглядел таким спокойным и отчуждённым, будто они только что обсуждали погоду или лучшие места для рыбалки в округе, а не изменили жизни нескольких человек. И в своём наблюдении Сатору понял одно: что-то происходит. Ведётся какая-то ещё игра, о которой он не в курсе. Да, он привлёк Сугуру, рассчитывая на эмоциональный, инстинктивный порыв. Однако тот будто только этого и ждал. Ждал, что Сатору попросит. И он ведь правда попросил ни о чём не подозревая, думая, что расставляет ловушки. Во рту появился горький вкус сомнений. И сомнений не простых, основанных на интуиции, которая никогда не подводила раньше. Сатору сглотнул, пытаясь избавиться от этого мерзкого вкус, но он не то, что не исчез, наоборот, лишь усилился. Его переиграли. И худшее было не в этом. Худшее было в том, что его переиграли настолько искусно и талантливо, что он сам захлопнул за собой клетку, ликуя от победы. Сатору замер, не замечая, что все его маски спали, обнажая напуганное и восторженное лицо. Не замечая, как задержал дыхание, как вцепился пальцами в кожаную обивку кресла. Но это заметил Сугуру. Он медленно, даже лениво, отвернулся от окна. В его глазах не было ни торжества, ни испуга от того, что его поймали, только лишь лёгкая грусть. — Сомневаешься? — тихо спросил Сугуру. В его голосе не было ни насмешки, ни надменности. — Понимаю. Я тоже был на твоём месте. Мной пользовались как хотели. Инструмент. Не сын. Не друг. Не любовник. Сатору задрожал, не ожидая откровенного разговора. Ему думалось, что они оставят это и не будут обсуждать. Оба сделают вид, что ничего не произошло, но Сугуру вновь удивил его. — Я не следил за твоей жизнью, Сатору. По крайней мере, я старался не видеть тебя. Каждый раз глядя на тебя, я видел того мальчика, которому не смог помочь. Которого бросил, потому что не был готов сражаться с целым миром. Сугуру отвернулся обратно к окну и ненадолго замолчал. И вновь настала тишина. Густая, вязкая, где каждый глубокий вдох было слышно. Напряжение, что на время стихло, вновь обострилось и натянулось, как струна что вот-вот порвётся. Сугуру будто этого не замечал. Его лицо выражало крайнюю степень задумчивости. Казалось, он где-то далеко отсюда, в своих воспоминаниях. В воспоминаниях не самых приятных, даже гадких, которые лучше забыть раз и навсегда. Сатору сам был заложником собственной памяти, поэтому подобное выражение лица понял сразу. Ему хотелось дотронуться до него, вырвать из кошмаров, что крутились в голове, но не успел. Сугуру несколько раз быстро моргнул и продолжил: — Когда на благотворительном вечере я узнал, что твой потенциальный жених Фушигуро… наивно предположил, что ты отвадил его раз и навсегда. Но сегодня… — Сугуру с досадой покачал головой,— сегодня я удивился. Браком по расчету мало кого удивишь, да? Но он? Матерь Божья, — прошептал он, потирая лицо. — Это предательство. Мог бы я не вмешиваться? Конечно. Но смог бы дальше спокойно жить с тем, что ещё раз предал мальчика, которого оставил в месте, откуда обещал забрать? Я бы предал себя и свои убеждения. Я не мог этого допустить. Не из сентиментальности или жалости. Упаси Боже, нет! — после этих слов Сугуру замялся и ненадолго умолк, будто решая что сказать дальше. — Это всё потому, — произнёс он наконец, — что если я позволю этому случиться. Если они всё-таки сломают тебя, это будет значить только то, что меня устраивает положение дел, что я смирился с правилами. Что все вокруг лишь инструменты. Что же в нас всех тогда от людей? Сугуру вновь повернулся и посмотрел на Сатору. В его тяжелом взгляде плескалась старая боль. Такая, от которой обычно задыхаются и умирают тихо в углу, не в состоянии попросить о помощи. — Ты думаешь это всё игра, Сатору? Вовсе нет. Это исправление ошибки. Моей ошибки. Поэтому я предлагаю тебе свободу. Но её нужно заслужить. Выстрадать. Показать, что убьёшь за неё. Я научу тебя всему, что знаю сам. Возьму за тебя ответственность. Но ты сломаешься ни раз, ни два. Это тяжелый путь. В его голосе звучала неумолимая, горькая правда человека, что сам прошёл этот путь. — Поэтому скажи мне, Сатору. Готов ли ты принять мою руку? Я не буду твоим спасителям, я покажу как ты можешь спасти себя сам. И однажды мы сможем посмотреть друг на друга как равные. Не по власти или статусу. А как два свободных человека, которые прошли через ад и выбрались оттуда живыми. И в этот момент у Сатору внутри что-то окончательно сломалось. Сердце заскрипело, заскрежетало набирая обороты. Он наконец всё увидел и понял. Увидел не холодного стратега, а израненного человека, который столько лет носил в себе вину за него. За то, что бросил. За то, что оставил там совсем одного. И его собственная обида, обвинения и все сомнения разрушились, стерлись в пыль под натиском колотящегося сердца. Всё это стало неважно перед только что услышанной исповедью. — Я буду хорошим учеником, Сугуру, — от нахлынувших эмоций он едва мог шевелить губами, однако пересилив себя, всё же смог ответить. — Очень сомневаюсь, Тору. Но я буду рядом и помогу. Старое детское прозвище прорвало последний оборонительный рубеж. Защита пала окончательно и бесповоротно. Всё, что Сатору держал в себе: усталость, обида, ярость, непонимание, начало выливаться наружу с булькающими всхлипами. Это был не просто плач. Это был первый надлом его личности. Никакой лжи и притворства. Он сжался в кожаном сиденье, спрятал лицо в ладонях, и его плечи затряслись в немом, беззвучном рыдании. Первые слёзы, что, наконец, приносили облегчение. Свободу от груза, что он тащил на себе. Теперь ему помогут, направят и научат. Он больше не будет один. Его ношу разделят и будут рядом. Сугуру не двинулся с места. Он не пытался утешить или приласкать. Он просто был рядом, признавая чужую боль. Позволяя ей выплеснуться, высвободиться. Он смиренно смотрел в окно на уходящие огни города. В отражении стекла Сугуру увидел свое уставшее израненное лицо, что тоже потеряло маску непоколебимого спокойствия за этим разговором. Машина продолжала ехать вперёд, унося их от прошлого. И впервые за долгие годы каждый из них почувствовали, что они, наконец, движутся в верном направлении. Домой.