На грани

Сатору вылетел из ресторана. Дверь за спиной захлопнулась с грохотом. Казалось, будто мир выплюнул его, выблевал, как что-то отвратительное и мерзкое, насмехаясь и показывая, что ему рядом с Сугуру не место. Руки Сатору тряслись, в глазах плыло, а в легких не хватало воздуха. Он отчаянно пытался вдохнуть, но спазмы, сковавшие его грудь, не давали. Горячие слёзы, которые тут же остывали от холодного ветра, стекали по щекам. Феромоны били изнутри, прорываясь сквозь уязвленное состояние. Не спасал даже имплантат, который помогал регулировать выброс. Он лишь жалобно пискнул, замигал тревожным красным, и бессильно замолчал, сдаваясь. Волна жара ударила наружу. Липкая, вязкая, давящая. Сатору, казалось, ощущал её по всему телу: на коже, во рту, в лёгких. У него было стойкое ощущение того, что собственный запах отравлял его. Люди оборачивались, и почувствовав доминантные феромоны, ускоряли шаг. Женщина, проходившая мимо, выронила сумку, мужчина в испуге натянул маску на лицо, родители зажимали носы детям, а кто-то уже подносил телефон к уху: наверняка для звонка в полицию. Даже если бы Сатору умирал сейчас перед входом в ресторан, никто бы не осмелился подойти, кроме пожалуй специальных служб, из-за слишком сильного выброса феромонов. Он почти слышал, как камеры наблюдения фиксируют каждое мимолетное движение, каждый едва заметный вдох. Завтра это обязательно всплывёт: «Именитый танцор Годжо Сатору, сын Годжо Хитоши, не способен контролировать свои феромоны». Журналисты ни за что не упустят подобную сенсацию, ведь лишь одно упоминание его фамилии в статье может прокормить какое-нибудь дешёвое издательство. Все эти мысли ударили по нему разом, как внезапный порыв ветра. Его тело подчинилось страху: ноги подкашивались, руки дрожали, дыхание напрочь сбилось. Каждое новое движение давалось с трудом. Паника брала над Сатору верх. Он почти не осознавал, как зашел за угол здания. Ссутулившись сел на корточки, пряча лицо в коленях. Он попытался взять себя в руки, глубоко дышал, считал до десяти, пытался собрать себя заново, но... не смог. Тогда Сатору достал сигарету, затянулся глубоко, вбирая в легкие побольше дыма, чтобы жжение в груди, наконец, его расслабило. Однако, и это не успокоило сходящее с ума нутро, наоборот — лишь распалило внутренний огонь. Перед глазами всё ещё стояли искаженные от страха лица прохожих, а в голове вдруг вспыхнуло воспоминание: мягкая ладонь на затылке, нежный голос Сугуру, шепчущий «всё будет хорошо». Теплый взгляд, мелкие морщинки в уголках глаз от ласковой улыбки… В такие моменты казалось, что мир вокруг останавливался, и существовали только они вдвоём. Когда-то Сугуру умел успокоить бушующий шторм внутри Сатору лишь одним прикосновением. Теперь рядом был только холод улицы и страх незнакомцев. Почему же всё так изменилось? Почему он так с ним? Почему Сугуру раньше был таким нежным, добрым и ласковым, а сейчас держал эту холодную дистанцию? — Ну почему? — вырвалось шёпотом с дрожащих губ. Слёзы умывали раскрасневшееся лицо, а сердце стучало в груди так быстро, что казалось ещё чуть-чуть и мышца не выдержит и остановится навсегда. Не сдержавшись, Сатору смял тлеющую сигарету и вскочил. На улице оставаться было опасно: наверняка полиция уже в пути. Он чувствовал, как феромоны волнами прорывались наружу, обжигая чужие носы и оставляя за собой липкий, вязкий след. Он ринулся к ближайшей гостинице, быстрый шаг сменялся бегом. Прохожие расступались так резко, будто бы Сатору был прокаженным. Они прятали лица в рукавах, зажимали железы, отворачивались и кашляли. Город смотрел на него тысячей глаз, осуждая. С каждым ударом сердца, запах Сатору становился гуще, тяжелее, насыщеннее. Он чувствовал, что собственные феромоны душили его изнутри, а тело окончательно перестало слушаться. Туфли натирали мягкую кожу, пиджак тяжёлой гирей висел на плечах. Больная нога ныла, умоляя хозяина сбавить темп. Но Сатору не обращал на это никакого внимания. Ему нужно было как можно скорее оказаться в номере. Спрятаться ото всех, чтобы никто не видел его таким. Жалким. Униженным. Тем, кто даже свои феромоны контролировать не в состоянии. В номере он рухнул на кровать. Туфли скинул в сторону, пиджак бросил куда-то на пол. Всё его нутро зудело, чесалось, выворачивало органы наружу. Здесь в уединении, где не было слышно ни шума дорог, ни разговоров прохожих, он смог вдохнуть. Сатору, наконец, позволил ощутить себе весь ужас этой боли, всю невозможность быть рядом с тем, кого боготворишь. Но ни осознание, ни принятие, ни даже глубокие вдохи не приносили душе покой, напротив — доламывали, разбивали и сводили с ума. Сердце истошно стучало, стучало, стучало. Мерзко барабанило в ушах. Руки тряслись, кожа трещала. Боль бурлила, била, ломала. — Сука, — выдохнул он. — Ненавижу его. Её. Сатору схватил подушку. Швырнул в стену. Настенные лампы от удара задрожали. Писклявый треск нежной ткани заставил зубы скрежетать. Эхо в груди, в голове. Крик, который никто не слышит. Тёплый взгляд. Рука на голове. Нежный шёпот: «Всё будет хорошо…» Вторая подушка полетела в стену. Лампа не выдержала, разбилась. Молчаливый крик. Ядовитая боль. Книги. Бутылки. Вешалки. Вазы. Одно за другим ломалось. Разрушалось. Швырялось в разные углы. Каждое движение — попытка смириться. Но всё бурлило. Всё кричало. Всё вокруг ломалось вместе с ним. Ласковый смех. Тихие шаги по лестнице. Ласковый смех. Тёплый свет. Мягкая улыбка. Ласковый смех. Сатору кричал. Громко. Рывками. Удушливо. Бил ладонью в грудь. Сердце болело. Трещало. Барабанило в ушах. Руки тряслись. Всё тело — оголённый нерв. Слёзы, пот, жар. Феромоны кипели. Душили. Мир за дверью далёкий и чужой. Сатору упал на пол. Лежал. Дрожал. Сердце барабанило. Пальцы сжимали пустоту. Дым в лёгких. Слёзы по вискам. Мокрое лицо. Тишина. Снова треск. Снова боль. Тяжесть тела. Холод пола. Блёклость потолка. Собственное дыхание. Каждый вдох медленный, прерывистый. Руки медленно опустились. Слёзы продолжали стекать, но жар внутри утихал. Тело перестало трястись. Сатору застыл. Затем засмеялся. Громко, заливисто. Будто его и правда что-то рассмешило. — Я куплю этот ёбанный ресторан и сожгу его. Смех сорвался, превратился в сиплый кашель, а затем в рыдания. Тихие и отчаянные. Сатору повернулся набок, прижимая разгоряченное лицо к холодному полу, мягко приобнял себя и слегка похлопал по плечам, пытаясь найти утешение в этих недообъятиях. Только здесь, среди этого хаоса, среди осколков, грохота и теней, он позволил себе обнажить душу и быть полностью собой. Сломленным, уязвимым, потерянным. На миг ему захотелось исчезнуть, растворится в тишине комнаты. Но вдруг, щелчок, скрип двери, быстрые шаги. Сквозь свои густые феромоны он уловил запах. Родной, но такой далекий и чужой. Сатору даже не сразу понял, что это не игра воображения. Что это и правда она. Мама. — Сатору, — прозвучало тихо. Он дернулся. Попытался спрятать лицо в ладонях, но руки дрожали. Только сейчас он увидел россыпь мелких порезов на пальцах, кровь из маленьких ран, что стекала на пол. Вся его бравада рассыпалась в секунды: ненавижу, куплю, сожгу. Перед ней он снова стал маленьким мальчиком, которого всё детство жалел другой человек. Но отчего-то сейчас, эта строгая фигура в проёме двери казалась ангельской. Он так сильно хотел, чтобы его пожалел хоть кто-то. — Мам… — сорвалось с губ почти беззвучно. Продолжить фразу он так и не смог, горло сковало цепью, затянуло. Он тихо всхлипнул, опуская голову вниз, позволяя слезам падать на брюки. Она не подошла сразу. Несколько секунд стояла у входа, лишь бегло осмотрела разрушенный номер: осколки ламп, ваз, бутылок, разбросанные подушки, порванные книги, сломанные стол и стулья. И сам он, сидящий на полу, с растрепанными волосами, опухшими, красными глазами, босой и дрожащий. — Ты осознаёшь что натворил? Ты в своём уме? — её голос звучал тихо, но жёстко. Осуждающе. — Феромоны средь бела дня, да ещё и в центре города. Слухи пошли. Уже вижу заголовки завтрашних новостей: «Сын Годжо Хитоши травит людей в центре города. Террор или случайность?». Сатору хотел огрызнуться, сказать что-то язвительно и мерзкое, но не смог. Дыхание предательски сбилось, а слёзы вновь навернулись на глаза. Кимико вздохнула и, наконец, шагнула ближе. Она мягко опустилась на колени рядом с ним. Её ладонь коснулась лица Сатору. В этом прикосновении не было мягкости или нежности, лишь уверенность и строгость. — Я тут, — сказала она тише, почти шёпотом. — Ты всё ещё мой единственный сын. Моя плоть и кровь. Я знаю, что тебе больно. Знаю, что ты умираешь внутри. Сатору, прошу тебя… — она наклонилась ближе, в её глазах сверкнула сталь, — хватит разрушать себя ради того, кто не способен это оценить. Он тихо всхлипнул. Кимико мягко заправила ему за уши слипшиеся от пота мягкие волосы. Она злилась, да. Но не потому, что Сатору натворил дел, а потому, что видела в какую бездну он проваливался и не замечал. — Давай. Вставай, — сказала она твёрдо. — Мы со всем разберёмся. Мой секретарь уже связался с PR-отделом. Кимико натянула на него кепку, затем огромную, бесформенную толстовку с капюшоном, помогла обуться в пушистые тапочки. Она впервые в жизни одевала его, и, от этого, беспокойное сердце Сатору лишь сильнее забарабанило в груди. Неожиданное проявление заботы, пусть неуклюжей, строгой и холодной, но заботы. Он никак не мог поверить в реальность происходящего. Кимико повела Сатору через коридор для сотрудников, осторожно придерживая за плечо. Он всё ещё дрожал, дыхание было частым и прерывистым, а феромоны так и продолжали выделяться, отравляя всех вокруг. Каждый шаг Сатору давался с трудом, тело его совсем не слушалось. — Всё будет хорошо, — тихо повторяла Кимико. Голос её был твердым, уверенным. — Сейчас только дойдем до машины. Они спустились на парковку. Сатору уже едва держался на ногах. Кимико, почувствовав, как феромоны с новой силой вырывались наружу, поняла, что дело совсем плохо. Она сильнее сжала его руку, не давая потерять равновесие и остатки сознания. Воздух вокруг сгустился. Даже редкие сотрудники, что проходили мимо, шарахались, закрывая лица рукавами. Запах был настолько плотным, что эхом отдавался в бетонных стенах парковки. — В больницу. Срочно, — сказала она коротко секретарю, когда тот подал машину. —Возможно, придется вводить ингибитор. Предупреди врачей, чтобы были наготове. Сатору не мог ни возразить, ни даже пискнуть. Язык онемел, а голова кружилась. Его мир сузился до серых стен парковки, холодного, влажного подвального воздуха и ощущения, что если он сейчас упадёт, то для него это будет конец. В машине он вжимался в сидение, стараясь сдерживать рвотные позывы и тряску каждой клетки в теле. Обивка сидения моментально пропитывалась его феромонами. Секретарь хмурился, переодически оглядываясь и прикрывая нос носовым платком. Спустя некоторое время он не выдержал и приоткрыл окна. Однако вязкий запах будто застрял в машине и не хотел никуда исчезать, феромоны наоборот отчаяннее цеплялись за поверхности, заставляя воздух в замкнутом помещении дрожать. Кимико молча следила за дорогой и подгоняла водителя. Она хорошо контролировала и свои эмоции, и ситуацию, одновременно позволяя Сатору ощущать, что она рядом. Ему это, конечно, помогало мало, но лишь благодаря её костлявому телу, что сидело рядом, он не потерял сознание. Когда они прибыли в больницу, Сатору уже не мог встать сам. Врачи встретили их прямо на улице с готовностью помочь. Некоторые из них были в защитных масках, и Сатору показалось, что они двигаются с той же осторожностью, как при работе с каким-нибудь опасным вирусом. Его запах, что расползся по асфальту точно газ, заставлял окружающих отступать назад. Кимико спокойно разъяснила ещё раз: «Пациент: доминантный омега. В состоянии сильного эмоционального дисбаланса, неконтролируемый выброс феромонов. Проверить состояние желёз и гормонов. Мелкие повреждения по телу. Заняться в последнюю очередь, но без шрамов». Больше Сатору ничего не слышал. Его мир замер: белые стены, запах антисептика, быстрые шаги и пищащий звук измерительных аппаратов. Он больше не боролся, стараясь остаться в сознании, слишком устал. Сатору прикрыл глаза и провалился в темноту.