Сообщение

Шэдоу не спал. Его собственная квартира, когда-то бывшая его крепостью, теперь казалась тюрьмой. Он метался по комнатам, его пальцы сами собой набирали номер Соника, чтобы снова услышать ненавистное «абонент недоступен». Он пролистывал их старую переписку, и каждый смешной мем, каждая глупая шутка Соника отзывались в нем острой, режущей болью. В отчаянии он открыл социальные сети. Он не искал ничего конкретного, просто пытался найти хоть какой-то след, хоть призрачное доказательство того, что Соник все еще существует в этом мире. И тогда он наткнулся на него. Короткое, плохого качества видео, снятое на телефон. Заголовок: «Парень на площади выдает такой крик-эмошн, аж мурашки». На видео был Соник. Он сидел на скамейке, бледный, почти прозрачный, в грязной футболке. Его глаза были закрыты, а на лице застыла маска такой неподдельной муки, что у Шэдоу перехватило дыхание. И затем он запел. Шэдоу слушал, и с каждым словом, с каждой хриплой нотой ледяные щипы впивались ему в сердце. «Ты строил стены из моего доверья...» «А я, дурак, считал их своей крепостью...» Это был их разрыв. Их история. Вывернутая наизнанку и выставленная на всеобщее обозрение в виде крика о помощи, который он, Шэдоу, проигнорировал. Когда видео закончилось, Шэдоу сидел в полной тишине, и его руки дрожали. Он видел не просто песню. Он видел приговор. Приговор его собственной слепоте и эгоизму. И этот приговор был вынесен тем самым человеком, чью душу он разбил. Он больше не мог оставаться в стороне. Мысли о том, что Соник может сделать с собой в таком состоянии, стали навязчивыми и невыносимыми. Он схватил ключи и выбежал из дома. Он мчался по ночному городу, нарушая все правила, его «Харлей» ревел, выплескивая ярость, которую он чувствовал к самому себе. Он должен был его видеть. Должен был попытаться. Даже если его выставят за дверь. Даже если Соник плюнет ему в лицо. Он влетел в подъезд и взбежал по лестнице, не дожидаясь лифта. Он колотил в дверь кулаком, не в силах сдерживаться. — Соник! Открой! Пожалуйста! Сначала была тишина. Потом он услышал медленные, шаркающие шаги. Дверь открылась на цепочку. В щели он увидел его лицо. Иссиня-бледное, с впалыми щеками и потухшими глазами. Он выглядел так, будто его неделю пытали. — Уходи — голос Соника был безжизненным, хриплым от недавнего пения. — Я видел. Видео. Твою песню — выпалил Шэдоу, вцепляясь пальцами в косяк двери. — Я все понял. Я... Боже, прости меня. Я был слепым, черствым эгоистом. Я все испортил. Соник смотрел на него через цепочку, и в его взгляде не было ни капли прежнего тепла. Только усталое отвращение. — Поздно. Ты все сказал своими поступками. Уходи. — НЕТ! — крик Шэдоу прозвучал отчаянно. — Не поздно! Дай мне... дай мне просто зайти. Пять минут. Я ничего не буду делать. Просто... дай мне посмотреть на тебя. Убедиться, что ты в порядке. — Я не в порядке! — в голосе Соника впервые прорвалась эмоция — горькая, ядовитая усмешка. — И ты прекрасно это видишь. Тебе мало? Хочешь рассмотреть поближе, что ты со мной сделал? — Я хочу это исправить! — умолял Шэдоу, и он ненавидел этот унизительный, слабый тон в своем голосе, но это было неважно. Ничто не было важно, кроме человека за дверью. Соник молчал, глядя на него. Борьба читалась в его потухших глазах. Усталость против последней, крошечной искры чего-то, что когда-то было любовью. Он тяжело вздохнул, и звук этот был похож на стон. Цепочка с грохотом упала. Он отступил вглубь квартиры, позволяя войти. Это не было приглашением. Это была капитуляция. Шэдоу шагнул внутрь. Воздух в комнате был спертым и тяжелым. Повсюду валялся мусор, на столе стояла нетронутая еда. Это было логово человека, который сдался. Соник стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, его поза была закрытой и враждебной. Он не смотрел на Шэдоу. — Говори свои пять минут. И уходи. Шэдоу подошел ближе, но не прикасаясь. Он видел каждую деталь его истощения, и вина душила его. — Я слушал твои слова. В той песне. И это был самый страшный момент в моей жизни. Потому что это была правда. Вся. Я использовал тебя. Я прятался за сексом от своих же чувств, потому что они меня пугали. Я боялся этой... этой связи. И я чуть не уничтожил тебя из-за своего страха. Соник молчал. — Я не прошу прощения. Я его не заслужил. Я прошу... возможности. Одного шанса. Не для того, чтобы все вернуть. Не для того, чтобы снова лечь с тобой в постель. А для того, чтобы заслужить твое доверие. Заслужить право просто находиться рядом. Как друг. Как... кто угодно. Я научусь слушать. Я научусь говорить. Я научусь быть тем, кто тебе нужен. Он говорил тихо, но с такой невероятной интенсивностью, что воздух, казалось, звенел. Соник медленно поднял на него взгляд. В его изумрудных глазах, помимо боли и усталости, плескалась злоба. Та самая, чистая, неразбавленная злоба, которую он не позволил себе выплеснуть в истерике. — Ещё один шанс — прошипел он, и его голос был низким, обжигающе злобным. — Один. Понял? Ты его выбьешь, выцарапаешь, выстрадаешь. И если ты хоть раз, Шэдоу, хоть на миллиметр вернешься к своему старому «я»... если я снова почувствую себя вещью... я исчезну. Навсегда. И ты никогда меня больше не найдешь. Это не было прощением. Это был ультиматум. Контракт, написанный кровью его сердца. Шэдоу кивнул, не в силах выдержать этот испепеляющий взгляд. —Понял. — Тогда сейчас же уходи — Соник повернулся к нему спиной. — Мне нужно... дышать. Одному. Шэдоу не стал спорить. Он повернулся и вышел, тихо прикрыв дверь. Он стоял в пустом подъезде, прислонившись лбом к холодной стене, и его тело била мелкая дрожь. Это был не конец. Это было начало самой трудной битвы в его жизни. Битвы за доверие того, кого он любил больше всего на свете. И он знал, что проиграть он не имеет права.