Над куполом висело небо

      Эта мерзавка снова вышла на сцену. Гляньте-ка, гляньте! И ступает она нерешительно, и глаза прячет. Какой артист прячет глаза от публики? Только самый чудовищный. Непрофессиональный. Именно, непрофессиональный! Она — чудовищно непрофессиональная артистка.       Она повторяет себе это каждый раз, но всё равно не может начать смотреть в зрительный зал. Кто захочет таращиться по сторонам, когда звёзды на чешках сияют так ярко?       Невесомый шаг, второй. Затем третий, ещё и ещё, всё быстрее и легче, будто не существует ни песка под ногами, ни самих ног, ни тела, к которому эти ноги могли бы быть прикреплены. Будто всё вокруг потеряло всякий смысл и всякое проявление.       Она закрывает глаза и сливается с воздухом. Глупая! Артисту полагается смотреть на зрителей и улыбаться. И она улыбается.       Глупая.       Наверняка зал уже переполнился свистом. Ей следует разлепить густо натушёванные ресницы и поглядеть под ноги, чтобы не поскользнуться на гнилом помидоре. Чтобы сохранить последнее достоинство и гордо убежать с арены. Но она плывёт, плывёт, плывёт — и легко сгибает руки, и кружится, кружится, словно пылинка в воздухе. И забывает, что помада на щеках засохла и стягивает улыбку, что пудра и румяна, должно быть, вросли в кожу и не отмоются теперь никаким порошком, не сотрутся никакой щёткой. Во веки веков не сотрутся.       Грим обыкновенно чувствовался только когда наступала пора его смывать. В остальное же время он лип к лицу так естественно и удобно, словно всегда этому лицу принадлежал, с самого рождения. И в перерыве между утренним и вечерним представлениями вокруг шатра мелькала босая — не портить же грязью чешки со звёздами! — девчонка, светя алыми пятнышками на щеках.       Мелькала она всегда серьёзно и даже немного гордо, несмотря на очерченный помадой рот и оставленные в шатре чешки. Юный Колин подходил к ней чаще, чем к любому другому артисту труппы, потому что она, в отличие от остальных, не смеялась и не трепала его по голове. В разговоре она распахивала свои серьёзные глаза и сосредоточенно глядела Колину в переносицу. И Колин продолжал говорить, чувствуя, что слушают его внимательно и, может быть, даже отругают.       — Ты видела, какие здесь автомобили?       — Видела, Колин. Ты хочешь узнать, как они работают?       — Не-ет! Я хотел бы хоть разочек на капоте у одной прокатиться...       Вот, она снова округлила глаза, и они едва не выкатываются с поверхности выбеленного лица, и юного Колина сейчас сдует взмахами ресниц куда-нибудь подальше от дороги, к фургонам.       — Ну Ремичка, я бы попросил ехать потише!       Ремичка — это странное сокращение придумал директор. Когда впервые покрутил в руках её документы, отчаянно посверлил взглядом буквы иностранного имени, поглотал ртом воздух, приноравливаясь взять замороченный фонетический пассаж — и придумал Ремичку. С раскатистой «рэ» и цокающей «чкой». Одна серединная «ми» осталась сносной для понимания.       Вообще-то её звали Гермиона.       Её когда-то звали Гермиона. Кто-то определённо звал её так, очень давно.       «Следовало закрыть форточку, Гермиона. Фиалки на столе совсем обмёрзли.»       «Тяни носки, Гермиона. Тяни носки!»       «Спокойно, Гермиона. Спокойно.»       Чаще всего Гермионой её звал внутренний голос, подозрительно похожий на её собственный. Только немного мелодичнее. Совсем капельку мелодичнее, чтобы не морщиться каждый раз, когда слышишь его эхо в своей черепушке.       Но Гермиона всё равно морщилась. Она мысленно меняла интонации, пробовала говорить выше, ниже, тише, громче, пыталась даже повторить акцент местных, кажется, в Брно или в Бухаресте. Или в Будапеште. Впрочем, ей не было важно, где именно она подберёт себе приличное произношение. Главное — перестать морщиться.       — Р-р-рэ-мэ-ч-ка. Рэмэчка, — с усилием преодолевая родные звуки, повторяла Гермиона перед гримёрным зеркалом, чеканя каждую букву, и недовольно хмурилась. Не могла поверить, что она — Ремичка.       Раскатистая «рэ», цокающие и шипящие, округлые гласные — в голове всё звучало восхитительно, но на деле выходила сплошная нелепость. И Гермиона снова морщилась и стыдливо оглядывалась, чтобы убедиться, что никто не подслушал неуклюжую репетицию.       До начала представления оставалось всего полчаса. Это время Гермиона по обыкновению проводила в одиночестве, поднявшись на цыпочки и выглядывая из-за густых кустов смородины, за которыми прятались цирковые фургоны.       Смородина давно отцвела и пахла теперь лошадьми и дорожной пылью. Наверняка раньше она пахла по-другому, свежо и сладко, но это было до того, как в кустах смородины поселился цирк. К счастью для кустов, цирк определял себя бродячим и ни в одном городке не задерживался надолго.       А за кустами была жизнь. Она дребезжала и рычала. Совершенно недостижимая и такая чужая, что иногда Гермиона думала, что настоящее представление показывают не на арене с мокрым песком, а там, за ветвями смородины. Мужчины выкручивали вожжи на перекрёстках в попытках разъехаться, некоторые устраивали парады чистеньких автомобилей с круглыми фарами и коптящими трубами. Женщины пользовались помадой, только совсем не по-цирковому, неправильно. Они обводили бордовым тонкие губы, а щёки у них были бледными, и на головах красовались причудливые шляпки. С бляшками, с перьями, с клетчатыми лентами. Могла ли Гермиона представить себя в такой шляпке?       Нет, не могла.       И мужчины, и женщины пили вино. Они смеялись и порхали по тротуарам, как пёстрые воробьи. Будто ничего им не стоило так порхать на своих лёгких ногах.       — О горе! О горе нашим бедным головам!       Гермиона мигом выскользнула из кустов. Через четверть часа ей нужно стоять за кулисами в чешках со звёздами, внимательно отсчитывая такт хиленького гобойного туша. Вокруг уже должны звенеть голоса зрителей, шуршание дамских юбок и стук каблуков, гости постепенно занимают места, кто-то перепутал номер в билете и ругается с соседом...       Но ничего этого не было. Только отчаянный крик директора и какофония около входа в шатёр, которую никак не удавалось разобрать издалека.       — Тилли, Тилли... Да стой ты, кому сказано!       Юноша тщетно пытался удержать козу за поводья, но упрямое животное было полно безудержного стремления броситься на шум, ко входу. Поглазеть. В одиночку поглазеть, можно и без хозяина. На стремление это юноша обижался и густо краснел, но не оставлял попыток угомонить Тилли.       — Капустой ей, что ли, намазано там? — не выдержала Гермиона, остановившись рядом с горе-дрессировщиком. Она вскинула брови, стараясь сдержать смешок, ближе подходить не стала.       — А, прима-балерина... Не знаю я, чем ей там намазано, — огрызнулся юноша, успокаивая брыкание козы. — И вообще, ты куда-то шла, кажется? Вот и иди. Не видишь, я делом занят? В отличие от некоторых.       — Плохо ты её воспитал, Драко, — сдержанно вспыхнула в ответ «прима».       — Катись давай, говорю, отсюда... Тилли, да не тебе говорю, ты — стой!       Она хотела ответить что-нибудь, но в голове пронеслось столько колких вариантов сразу, что Гермиона решила не удостаивать дрессировщика шансом услышать хотя бы один из них. Она всегда была выше бесполезных пререканий. К тому же, во всех колких вариантах она уже успела запутаться.       У входа в шатёр кучковались зрители, которые — к ужасу директора — питали к цирковой кассе весьма слабый интерес. Сквозь гул толпы удавалось различить мелодичное пиликанье скрипки, восторженные возгласы и стук каблуков о паркет, своей несанкционированностью сеявший в животе Гермионы бурлящую тревогу. Но самое страшное было другое. В уши лез настырный рёв. И не было в труппе человека, который не догадывался, кому этот рёв принадлежал.       — Колин!       Гермиона пробиралась вперёд, совсем не по-актёрски расталкивая людей локтями, чтобы достать мальчишку из эпицентра несанкционированности, но, оказавшись близко к источнику балагана, застыла.       — Твою мать, в самом деле.       Сказала она это громко и по-командирски чётко, как и полагается говорить, если хочешь, чтобы тебя немедленно послушались. Зрители обернулись на неё, кто-то зашикал.       Колин действительно был там. Он весь раскраснелся от напряжения и испуганно выплюнул горлышко кларнета, услышав знакомый голос.       Стук каблуков Гермиона тоже определила верно, хотя никакого паркета рядом с шатром не водилось. Долговязый юноша вытанцовывал чечётку на единственной доске, иссохшей и принадлежавшей когда-то забору в городском парке, и время от времени выделывал такие виртуозные фуэте, что его способность одновременно подпевать казалась скорее хитрым фокусом, чем мастерством живого человека. Из-под шляпы канотье, выбранной совершенно не по погоде, выбивались конопатые волосы, которые юноша умудрялся сдувать через каждое слово.       Второй юноша с энтузиазмом царапал струны смычком. Конский волос двигался неуловимо, и скрипач успевал выкрикивать куплеты, нисколько не сбиваясь. От танцора его отличали только целые в коленях брюки и расстёгнутая почти до середины груди рубашка.       «Если сложить по половине костюма от каждого, то получится вполне благонравный человек», — подумала Гермиона, безучастно глядя на происходящее.       Скрипач задирал острый нос и пел прямо в небо. Пел он с вызовом, кадык отчаянно дёргался на тонкой шее, а сбоку пульсировала синяя вена. И если Господь его слышал, то вряд ли оставался доволен.

В Берлине я встретил мадаму,

Усы — как у дяди Адама.

Я к ней прижимаюсь, и вдруг -

О боги! Да это мой друг...

      Скрипач с особенным трагизмом дёрнул четыре струны разом, а танцор горестно присвистнул и бухнулся на колени. Гермиона покосилась на две зияющие дыры в его штанах, затем перевела взгляд на скрипку...

Мила моя леди, хоть зубов не хватает,

Зато как целует — душа улетает!..

      Колин с опаской покосился на Гермиону и неуверенно подул в кларнет, заново подхватывая мелодию...       — Достаточно.       Она выдернула Колина с импровизированной сцены и придавила пяткой доску от забора.       — Эй?! — танцор слетел на землю, едва не проехавшись острым каблуком по босой ноге Гермионы.       Скрипач перестал играть, но инструмент с плеча не убрал. Он, хитро улыбаясь, качнулся с пяток на носки и постучал по смычку, будто точно знал, что момент, когда следует вступить в разговор, настанет позже. Зрители зашептались.       — Леди и джентльмены, — строго обратилась Гермиона к толпе. — Представление начнётся через пять минут. Просим вас поскорее пройти к кассам. А вас, — она обернулась на несанкционированных музыкантов, — я вынуждена попросить уйти. Настоятельно попросить.       — Разве они не будут петь с вами? — из толпы показался белобрысый мальчик лет шести, и державшая его женщина тут же зашикала.       — Верно! — подхватил кто-то из зевак.       — Номер-с не состоится? — вопрошали слева. — Номер-с, молодые люди собирались показывать номер-с.       — Собирались, собирались! — твердили справа.       Гермиона зажмурилась и выдохнула. Танцор сидел на траве, невинно насвистывая, а скрипач, хоть в глазах его и сияло удовольствие, всем своим видом показывал, что его прогоняют.       — Боюсь, молодые люди не имеют к представлению никакого отношения, — отрезала она, наблюдая, как на них несутся тревожно подёргивающиеся усы директора. — Поэтому убедительно просим, в кассах...       — Значит, песенок не будет? — расстроился мальчик.       — Нет, малыш, — наконец скорбно вздохнул скрипач.       — Наверное, теперь уже никогда не будет, — страдальчески кивнул танцор.       Шум нарастал, зрители зашуршали плащами, юбками, еле слышно запричитали и начали разочарованно разбредаться восвояси.       — Будет!       Запыхавшийся директор в миг очутился рядом, чудом не сбив с ног Гермиону. Он прочистил горло, замахал руками и провозгласил ещё громче:       — Будет! Номер есть!       — Нет... — растерялась Гермиона.       — Нет! — хором возразили музыканты.       — Боюсь, они не имеют к цирку никакого отношения, — с нажимом повторила Гермиона. — Никакого, и разрешения на исполнение непристойных баллад на территории цирка, думаю, у них тоже нет.       — Разрешение? — вскинул брови скрипач и нахально улыбнулся. — Леди, а у кого просить это разрешение? Мы не увидели охрану и рассудили, что цирк держат гостеприимные люди.       — Поверьте, мы всегда рады, если нам рады, — подхватил танцор. — И если не рады, то мы тоже рады, верно, Фред?       — Иногда это даже приятнее. Но, уж простите, играть на вас мы не намерены. И не упрашивайте.       — Вас упрашивают об обратном, — возмутилась неприкрытой наглости незнакомца Гермиона.       — Ремичка, милая, не кипятись, — директор не глядя потянулся, чтобы потрепать её по голове, но промахнулся, хоть и не заметил этого. Всё его и до того рассеянное внимание было распределено между непрошенными конкурентами и собственными усами. — Но, господа, неужели нам с вами нечего обсудить? Ах, такого же просто не может быть! Дамы и господа! Все! Все присутствующие будут свидетелями моего сердечного заявления! — он торжественно приложил ладонь к груди. — Я сердечно заявляю, что хочу этих юных гениев! Разве же в порядке вещей растрачивать талант попусту? Вот она, нравственная расточительность!..       — Опа. Вот и влипли.       — Делаем ноги, приятель, — шепнул скрипач танцору, но не успели они вскочить, как директор ловко подхватил их под локти.       — В самом деле, господа, — прощебетал он, оттаскивая их в сторону. — Позвольте, как к вам?..       — Я Фред, сэр, — представился скрипач на английском и резво выскользнул из хватки, смычком выворачивая в воздухе петлю. — А это Джордж. Только вряд ли нам есть о чём с вами беседовать, сэр.       — Господин, — поправил ироничное обращение брата Джордж, хотя почтительности в его интонации не прибавилось. — Мы свободные люди, господин.       — О, свобода есть непринадлежность, друзья мои! — воодушевлённо воскликнул директор, перейдя на английский, отчего его акцент сделался совсем чудовищным, и настойчивым жестом указал в сторону самого большого из фургонов. — Непринадлежность терпима для молодого организма и совершенно губительна для организма постарше — но, право, от неё есть лекарство. От всего есть лекарство, взгляните на себя! Cred că, вам уже...       — Шестьдесят восемь, — мгновенно нашёлся Джордж.       — Одиннадцать, — захлопал глазами Фред.       — Отсутствие однозначных документаций в наши дни — не приговор, — невпопад ответил директор, уводя братьев. — Дамы и господа, представление переносится на завтра! Зав-тра! Наш славный цирк задержится в вашем славном городе, да будет вам праздник на вашем переулочке!..       Гермиона молча наблюдала, как три фигуры скрылись в фургоне директора. Она вздохнула, почесала нос. Под коротко остриженными ногтями собрались комочки пудры.       — Отпусти уже этот несчастный кларнет, Колин.       Колин понуро плюхнулся на пустой ящик из-под акробатического инвентаря и сложил инструмент на землю.       — Ну зачем ты с ними связался? — Гермиона села рядом, зарывшись босыми ногами в кучу листьев. — Они же бродяги. А если ты нахватался вшей?       Она невольно поёжилась. В прошлый раз нежелательных насекомых пришлось выводить керосином, и сложнее всего было уследить за мальчишкой, чтобы тот не приближался к факиру или к свечкам. Или к спичкам. По правде говоря, Гермиона несколько часов подряд изо всех сил увлекала его разговорами, — что в последнее время давалось ей воистину титаническим трудом, — и Колин сидел на заборе рядом, и ноги его болтались.       Это было в августе. Теперь, под осенним ветром, с керосиновой головой запросто можно получить воспаление среднего уха. Придётся сидеть в тесном фургоне, где держать мальчишку подальше от пламени будет непосильной задачей.       — Они поклялись, что вшей у них нет, — наконец пробормотал Колин. — Обещали, что только глисты.       — Какой кошмар.       — Реми, ты же слышала, как они играют?       — Рэ-мэ-ч-ка, — поправила она. — Слышала, Колин.       — Их взаправду любят.       — Почему ты так думаешь? Может, люди просто смеялись над ними.       — Ты же слышала! — Колин резко запрокинул голову, глядя на Гермиону во все свои влажные глаза. — Видала, как все разбежались, когда они перестали играть, видала? А на нас никто не остался посмотреть хотя бы через щёлочку.       — Знаешь, люди любят посмеяться над глупостью. Поэтому мы и выступаем. Людям нужны клоуны.       — Ты совсем не похожа на клоуна, — буркнул Колин.       — Я знаю.       Гермиона потеребила край цветастой юбки. Она вдруг почувствовала, как неприятно помада стягивает кожу на щеках, как от туши слипаются глаза, а ногти вообще захотелось вырвать ко всем чертям — слишком мерзко стало от комков пудры под ними.       Небо теряло краски. Вечерний ветер давно утратил лёгкость и теперь только заставлял зубы перестукиваться. Под таким ветром запросто можно получить воспаление среднего уха, даже керосином голову вымазывать необязательно.       — Всё равно не понимаю, что в них плохого.       — Они настоящие хулиганы, Колин.       — Но ты ведь с ними не разговаривала! Ты их совсем не знаешь, Ремичка, — замотал головой Колин. — А я говорил, говорил! Они мне знаешь, чего пообещали, а?       — Что они тебе наобещали?       — А вот не скажу. Секрет, вот что они пообещали! — насупился Колин.       — Они могли бы музицировать где-нибудь в другом месте, — Гермиона постучала по ящику. — А они пришли сюда и разогнали нам публику, сам же слышал. Ещё и тебя ввязали в этот глупый балаган. Теперь у нас ни кроны в кассах, и мы не сможем купить картошки.       — Может, им тоже нужна картошка.       — Может, — согласилась Гермиона. — Но порядочный человек не станет отбирать её у других, даже если самому очень надо.       Весь вечер из директорского фургона доносились возгласы на ломаном английском вперемешку с непереводимыми восклицаниями. За несколько лет Гермиона научилась различать и выговаривать отдельные фразы, но её не покидало ощущение, что пробелов в этом словаре не меньше половины. На восклицания отвечали громко и категорически отрицательно.       — Старик просто тратит время. Давайте собирать всех уличных оборванцев, нам же своих мало, — ворчал Драко, безуспешно пытаясь увести козу от фургона. — Тилли, ты даже не ела сегодня! А ну-ка пойдём, пойдём, кому говорю?       — Пробовал морковку ей показать? — участливо предложила Гермиона.       — Слушай, ты такая умная. Тяжело тебе, наверное, среди идиотов жить?       Борясь с желанием хорошенько отдавить дрессировщику ногу, Гермиона хмыкнула и направилась к себе. Делать ей больше нечего. И вообще, жить — не тяжело, разве что капельку неприятно.       За несколько часов братья так и не показались на улице, и каждый в труппе был убеждён, что директор потихоньку сходит с ума от какого-нибудь невроза — немудрёное дело для человека такого склада, подумаешь! — и зря держит взаперти очередных бродяг. Которые, к тому же, не намерены принимать никакие рабочие предложения.       — Мы, понимаете, свободные люди.       — Ага, трава — ковёр, дрова — матрац!       — У нас этих, как их... Степеней свободы — тысяча. Мильон.       — Бесконечность.       — Но позвольте, голубки, это же не область нашего разговора...       — Да, это область математики.       — Механики, балбес.       — Картошка-картофель. Разве вы газет не читаете, сэр? Прогресс, революции...       — В общем, мы не согласны.       Засыпая, Гермиона прислушивалась к жужжанию за окном. Ей чудилось, что она до сих пор слышит безнадёжный спор, хотя, в самом деле, ей только чудилось. Простыни пахли зубным порошком, плечи и колени отнимались, кости ныли невыносимо, и Гермиона постаралась глубже зарыться носом в худенькое одеяло.       Под одеялом темно, не то что вокруг. Ночи длинные, но слишком яркие и морозные. Когда вдыхаешь осеннюю ночь, в животе начинает щекотать то ли боль, то ли тревога — и не отстанет, не объяснится. А перед глазами повиснут чужие стены.       Конечно, на самом деле это её, Ремички, стены. Или Гермионы. Если уж на чистоту, то она не знает, чьи именно. Но точно чужие. Какой-то Ремички или какой-то Гермионы. В густой осенней темноте, пропахшей зубным порошком, весь мир сжимается до точки, и в этой точке нет места именам и боли в животе.       Под одеялом темно, и стены кругом тёмные, и запахи, и голоса. Глаза закроются, и под ними забегает пятнами бесконечность. Если получше в неё погрузиться, покрепче, поувереннее, то можно поверить, что утро никогда не настанет.       Так пусть не настанет. Кому оно нужно, в самом деле?