bang it, bite it, bruise it

      Сонджэ некоторое время не двигался после того, как за Хёнтаком захлопнулась дверь.              Он остался лежать на полу. В квартире стало тихо. Во рту у него все еще был вкус губ Хёнтака. Утренний запах изо рта и этот ужасный, слегка кисловатый привкус рвоты. Совсем не приятный, но он не возражал.              Он провел языком по внутренней стороне щеки. Привкус крови все еще ощущался. Это было интересно. Запрокинув голову, он уставился в потолок. Пустой, белый.              По какой-то причине он не чувствовал себя одиноким. В любом случае, он не часто чувствовал себя одиноким. По крайней мере, не так, как другие люди. Во всяком случае, он чувствовал себя так, словно оставил что-то незаконченным.              Он посмотрел на пустой дверной проем.              Хёнтак ушел быстро. Покраснев. Вероятно, он был смущен. Или пристыжен. Сонджэ не всегда понимал разницу между этими двумя понятиями, но реакция была одинаковой. Глаза широко раскрыты, рот приоткрыт, тело горит от того, что он, черт возьми, не хочет признавать. Хёнтак выглядел так хорошо. Он всегда так выглядел.              Сонджэ поднял руку и потер шею, пытаясь вспомнить ощущение пальцев, которыми Хёнтак обнимал его прошлой ночью.              Это было что-то новенькое.              Он привык к удушью. Люди часто реагировали подобным образом, когда Сонджэ выводил их из себя. Но то, как Хёнтак держал его, даже не пытаясь оттолкнуть, а просто чтобы убедиться, что Сонджэ не переступает его границ.              Сонджэ, возможно, и был тем, кто держал поводок, но это не спасло его от того, чтобы его дергали. В конце концов, собачий поводок не просто контролировал собаку. Он контролировал и хозяина, и собаку. Команда и послушание. Потяните слишком сильно, и собака отпрянет. Отпустите, и она убежит.              Удерживая Хёнтака, вы не просто дергали его за поводок, когда ему становилось скучно. Это тоже привязывало его.              Он задавался вопросом, не считается ли это слабостью, потому что чувствовать, что им управляют не по его воле, было... непривычно. Это было не то же самое, что когда-то позволять Бэкджину командовать собой. Это было странно. Даже опасно. Потому что он хотел, чтобы Хёнтак плакал из-за него. Хотел, чтобы это заплаканное, дрожащее, красное лицо было залито слезами из-за него.              Ему нужно было не причинять ему боль, а что-то похуже. Что-то, что продлилось бы дольше. Может быть, ему нужно было, чтобы Хёнтак любил его, чтобы боль длилась дольше. Поводок никогда бы не сорвался.              Сонджэ хотел стать в жизни Хёнтака чем-то таким, что не стоило бы терять. Он хотел понравиться Хёнтаку. Полюбить его. Но слова не сработали бы с Хёнтаком, и Сонджэ использовал классическую манипуляцию, чтобы заставить кого-то потерять самообладание… На самом деле это не сработало, Хёнтак потерял бы самообладание, даже если не пытался.              Он хотел быть с Хёнтаком. Терпеливый. С поводком, который натягивался в обе стороны.              Как ни странно, Сонджэ не любил, когда к нему прикасались без разрешения. В отличие от Хёнтака, у которого, казалось, всегда была рука Хумина на шее, или рука Джунтэ, обвивающая его.              Итак, Сонджэ на самом деле не понимал, почему Хёнтак так преувеличенно отреагировал на прикосновение Сонджэ. Что заставило его вернуться? Что заставляло его всегда начинать какое-то физическое взаимодействие, будь то драка или… что-то другое.              Опять же, Сонджэ очень, очень не нравилось, когда люди прикасались к нему без разрешения.              Но Хёнтак не был для него большинством людей.              Это немного беспокоило его, чувство собственничества.              Он не... владел Хёнтаком. Как он мог, если Хёнтак не хотел, чтобы им владели. Владение было беспорядочным. Хёнтак был не из тех людей, которые остаются там, куда их отправляют. Но мысль о том, что кто-то еще увидит Хёнтака таким... красным, дрожащим, слишком откровенным.              От этой мысли у Сонджэ скрутило живот.              Это была не ревность, он не ревновал. Или, по крайней мере, это не было тем, что он называл ревностью, но все равно это было раздражающее чувство.              «Мое», — говорил его мозг.              Он не был влюблен. Любовь была ненастоящей. Это была ложь, которую люди говорили себе, чтобы объяснить, почему они хотят контролировать друг друга. Это было не так.              Его чувства к Хёнтаку были другими.              Он был единственным, кто не отводил взгляда от Сонджэ. Единственным человеком, который отреагировал, который вернулся. Который кричал, боролся и плакал, но все равно вернулся.              Сонджэ откинулся на спинку дивана, желая, чтобы все это повторилось. Жаждя, желая снова ощутить вкус этого утреннего дыхания.              Надеясь, что он сможет настолько ошеломить Хёнтака, что его снова стошнит.              И, что ж, он смог бы.              Но не сразу. Если бы он погнался за ним, Хёнтак убежал бы. А это означало, что ему нужно было подождать. Дать ему остыть, заставить его думать, что он снова делает свой собственный выбор.              Сонджэ был хорош в этом — ждать. Наблюдающий. Позволяя людям думать, что они свободны.              Но Хёнтак больше не был свободен.

***

      Хёнтак не знал, сколько времени ему потребовалось, чтобы выйти из дома, закрыть за собой дверь и спуститься по лестнице.              Он нашел Шиына у ворот жилого комплекса, рядом с автобусной остановкой. Несмотря на солнце, на нем была серая толстовка с капюшоном, он стоял прямо, не двигаясь.              Он поднял глаза, когда услышал приближение Хёнтака, но ничего не сказал.              Хёнтак тоже ничего не сказал.              Не сразу.              Он стоял там, грудь все еще сжималась от напряжения. Мысли звучали громко. Губа была в крови. И он, наконец, смог по-настоящему взглянуть на Шиына, у него перехватило дыхание.              Шиын выглядел дерьмово.              Не так, как Хёнтак. Видимым образом не разваливался на части. Но... встревожен. Мешки под глазами темнее, чем обычно, кожа бледная, за исключением небольшого синяка под скулой (куда, по словам Сонджэ, он ударил). Его волосы были взъерошены и немного жирными, очевидно, он тоже не принимал душ.              Хёнтак смотрел на него дольше, чем хотел. И, не задумываясь, просто потому, что его мысли причиняли больше боли, чем его голос, он заговорил.              — Дерьмово выглядишь, — сказал он.              Голос прозвучал немного хрипло.              Глаза Шиына чуть расширились, брови слегка приподнялись. Его взгляд был удивленным. Или растерянным, или просто измученным. Он наклонил голову. Это непонимающее выражение лица Шиына, которое обычно означало «Что за хрень ты несешь?».              Хёнтак фыркнул. На самом деле фыркнул, пытаясь прикрыть рот рукой, не в силах поверить, что это были первые слова, слетевшие с его губ. Он покачал головой, посмотрел на тротуар, стараясь не рассмеяться еще сильнее.              — Прости, — пробормотал он, прикусив нижнюю губу ладонью, чтобы убедиться, что это не прозвучало странно. — Я имел в виду… Я не знаю, что я имел в виду.              Шиын наблюдал за ним. Его глаза казались усталыми, такими усталыми, несмотря на то, что Хёнтаку удалось удивить его этим комментарием.              — Мне жаль, — быстро сумел произнести Хёнтак. Это прозвучало тише, чем он хотел, но он был уверен, что Шиын услышал его.              — Я был... — он замолчал. Тяжело выдохнул, опуская руку. — Я был... не в порядке. Это не оправдание. Просто... Я знаю, что вы просто хотите сохранить мир с Сухо, вот почему... — он сглотнул, — Вот почему я связался с Сонджэ в первую очередь. А потом, когда вы, ребята, узнали, что я встречался с ним и...              Пауза, попытка выстроить события в хронологическом порядке.              — Я... я должен был объяснить Баку, чтобы он не пошел и не избил Сонджэ, после того, как вы, ребята, узнали от Хёмана, что я встретился с ним, понимаете? — он сглотнул. — Но я не мог... сказать ему правду, если хотел, чтобы ты остался в неведении. Так что я просто... я, блять, соврал насчет Бэкджина, ясно? Это просто случилось, а потом... чувак, то, как Баку смотрел на меня...              Он вздохнул, опуская взгляд на тротуар, на котором они стояли.              — Мы все, блять, знаем, как он пытался умолчать о Бэкджине, не так ли? И после этой лжи… Мне нужно было ему что-то сказать. Кое-что, что не было ложью, так что я встретился с Сонджэ и... — он прикусил свою нижнюю губу, на которой всего двадцать минут назад появилась трещина. — А потом что-то случилось с Сонджэ, что-то, для чего я даже не могу подобрать слов. — он рассмеялся над собой. — Черт, я чувствую себя таким тупым. Баку всегда так себя чувствует?              Он глубоко вздохнул, глядя теперь на Шиына.              — Мне просто… Нужны были какие-то веские доказательства для Баку, чтобы он мог добиться своего. И я... я очень, очень сожалею о том, что сказал в круглосуточном магазине. И прости, что проигнорировал тебя после этого. И за все остальное. Я не хотел заставлять тебя думать… что я считаю тебя ненормальным.              Шиын все это время слушал, совершенно не вмешиваясь. Он пару раз кивнул в ответ. Его взгляд на секунду опустился вниз, после того, как Сонджэ отметил, насколько Сухо и Хёнтак похожи, ему стало трудно относиться к Хёнтаку... так же, как он относился к другим.              — Мне тоже жаль, — его голос звучал более искренне, чем накануне, — Я сначала не понял, — продолжил он.              Хёнтак моргнул.              Шиын отвернулся, посмотрев на противоположную сторону улицы.              — Это чувство, — сказал Шиын, — Когда кто-то, кому ты доверяешь, скрывает от тебя что-то настолько важное. Как же все это заставляет чувствовать себя... не в своей тарелке. Ведь ты не знаешь, как долго они это скрывали. Или почему.              Сердце Хёнтака сжалось.              Шиын не повысил голоса. Не смотрел на него, когда говорил это.              — Я знаю, что ты чувствовал сейчас. Когда узнал обо мне и Сухо. От Сонджэ.              Хёнтак не знал, что на это ответить.              У него были наготове слова, но ни одно из них, казалось, не несло в себе достаточно смысла, чтобы донести то, что он хотел сказать. Было слишком много версий правды, и от большинства из них ему становилось дурно.              — Я... мне жаль, что ты тоже узнал об этом таким образом. Должно быть, тебе было труднее это принять.              Хёнтак больше не смотрел на него. Не может. Потому что, если он снова увидит лицо Шиына, слишком уставшее, чтобы спорить, и слишком обиженное, чтобы притворяться, что ему не больно, все выплеснется наружу. Он не был готов к этому. Не тогда, когда у него в горле все еще ощущался вкус губ Сонджэ. Когда он все еще мог видеть, как Сонджэ смотрит на него, если закрывал глаза. То, как он улыбался.              — Ты прав, — сказал Хёнтак после долгой паузы, — О том, каково это. Когда кто-то, кому ты доверяешь, что-то тебе не рассказывает. Это не просто секрет. Это тот момент, когда ты понимаешь, что они не думали, что ты сможешь справиться с этим.              Это было самое близкое к тому, что он мог сказать. Стыд от этого, тяжесть осознания того, что он заставил Шиына чувствовать то же самое. То же чувство разбитости, что и тогда, когда он впервые узнал о Сухо и Шиыне. Не от них, а от Сонджэ.              Это причинило ему боль. Тот факт, что он позволил кому-то другому донести до него правду самым унизительным из возможных способов. И тот факт, что он был причиной того, что Шиын сейчас чувствовал то же самое.              Хёнтак не знал, как продолжить разговор после этого. Потому что, что он мог сказать? Извиниться еще раз? Притвориться, что все вернулось на круги своя? Купить ему еды? Все казалось неправильным. Каждое слово, которое застревало у него в горле, казалось неподходящим. Он шмыгнул носом и вытер его указательным пальцем. Стараясь не смотреть на Шиына.              — Давай просто уйдем, — с трудом пробормотал он.              Он шагнул вперед, к автобусной остановке, не дожидаясь ответа.              Он не успел отойти далеко, как Шиын протянул руку и схватил его за запястье.              Хёнтак повернулся, его взгляд скользнул вниз по руке, затем по лицу Шиын.              — ...Ты хочешь навестить Сухо? Хумин и Джунтэ уже там, — спросил Шиын.              Хёнтак застыл.              На обработку ушло немного времени, чтобы понять.              «...навестить Сухо?» Сейчас? После всего этого?              Его первым побуждением было сказать «нет». Спросить почему. Но он этого не сделал, потому что чем больше он вглядывался в лицо Шиына, тем больше понимал, что Шиын не видит в нем жалкого человека. Он не жалел Хёнтака, но и не казался обеспокоенным.              Шиын, казалось... просто очень хотел, чтобы Хёнтак пошел с ним. Он не знал почему, и не спрашивал. Он просто посмотрел в эти спокойные, влажные глаза и кивнул.              — ...Хорошо.              Шиын ни разу не взглянул на Хёнтака, пока они не сели в автобус. Даже когда автобус тронулся с места. Он не отрывал взгляда от окна, но на самом деле не любовался пейзажем. Все произошло слишком быстро, чтобы что-то разобрать. Все было размыто. И это было прекрасно. Его мысли тоже.              Его мысли снова и снова возвращались к тому дурацкому столику в круглосуточном магазине. Обратно к Сонджэ.              Шиын не рассказал Хёнтаку обо всем этом разговоре, он не успел из-за... ссоры. Он даже не знал, почему позволил Сонджэ так много говорить, позволил ему вывести из себя. Ему следовало уйти в ту же секунду, как Сонджэ открыл рот. Но, возможно, он каким-то образом хотел, чтобы его поняли. Или увидели. Или… он не знал. Он не знал, чего хотел, когда вступил в это разговор.              Но Сонджэ всегда точно знал, что он предлагает, в своей волнующей, непринужденной ясности.              И что ж, на самом деле Шиын тоже не рассказывал своим друзьям всю историю целиком, чтобы не говорить о том, как сильно это его беспокоило.              Мы похожи больше, чем ты думаешь. Подавленны. Разъединены.              Шиына раздражало, что Сонджэ видит его насквозь. Ему это не понравилось.              Ты все подавляешь. Ты думаешь, что это помогает тебе оставаться собранным. Но это не так. В конце концов, ты все равно взрываешься. Ты просто ждешь, когда это причинит боль большему количеству людей.              В этом автобусе, в этой тишине, с Хёнтаком рядом и его собственным голосом, все еще застрявшим в горле, он понял, что с тех пор не переставал думать об этом разговоре.              Ты все держишь в себе. Притворяешься, что все под контролем. Как будто ты выше всех нас.              Для него было очевидно, что спокойствие Шиына вовсе не было спокойствием. Просто игра. Стратегия. Привычка из детства, от которой так и не удалось избавиться. Говори тихо, не сжимай кулаки, по твоему лицу ничего нельзя прочитать, и, возможно, никто не будет приглядываться. Возможно, даже те, кого ты любишь, не поймут, как одиноко всегда быть тем, кто держит это в себе.              Ты скрываешь свои чувства. Я действую благодаря им. В этом единственная разница. Ты думаешь, это делает тебя лучше?              И тут произошло то, от чего Шиын никак не мог избавиться.              Затем наступил момент, который его по-настоящему обеспокоил.              У нас даже мальчики одного типажа.              Сонджэ, вероятно, сказал это в шутку.              Насколько он помнил, именно тогда он сорвался. Но чем больше Шиын думал об этом, тем больше понимал, что не ошибся.              Сухо. Хёнтак.              Та же линия подбородка, те же скулы, та же отчаянная потребность защищать людей, которые никогда не просили об этом. Парни, которые предпочли бы истекать кровью, чем убегать. Которые предпочли бы быть одинокими, чем быть обузой.              Это заставило Шиына захотеть держаться поближе к ним, просто потому, что они были такими, какими были, и он даже не знал почему.              Сухо всегда был единственным, кто мог вытащить его из его собственной головы, не прилагая усилий. Просто существуя. Просто будучи честным. Он умел быть суровым в нужные моменты и мягким в том, что было важно для Шиына.              И Хёнтак… ну. Он был громче, тупее, неряшливее. Но в глубине души он был таким же. Та же преданность, из-за которой тебе хотелось держаться на расстоянии, чтобы не было больно, когда ты ее потеряешь. Все та же потребность защищать, даже если он понятия не имел, как защитить себя.              Его тошнило от этого. То, что сказал Сонджэ, даже не было неправдой, скорее, это была чистейшая форма объективности.              Но тот факт, что Шиын не понял этого сам… Тот факт, что Сонджэ, из всех людей, понял это первым.              Шиын ненавидел это. Он ненавидел то, что Сонджэ мог видеть это, даже не узнав Сухо как следует. Ненавидел то, что он был прав.              Потому что, если им обоим нравился один и тот же парень, то, возможно, это означало, что они не такие уж разные, как Шиын хотел верить.

***

      Дверь в палату Сухо была уже приоткрыта, оттуда доносились крики, смех, какие-то ругательства. Телефоны. Определенно, пабг. Джунтэ говорит о желании отправиться в поход теперь, когда ноги Сухо стали лучше работать.              Шиын толкнул дверь.              Сухо, ухмыляясь, лежал в постели. Джунтэ и Хумин оба склонились над своими телефонами. Никто не поднял глаз, пока Хумин не уловил краем глаза движение и не увидел, кто вошел.              Его телефон упал на пол.              — Хёнта-а-а-ак!              Крик заставил всех подпрыгнуть. Джунтэ вздрогнул. Сухо выругался. Хумин уже был на ногах.              — Не смей... — начал Хёнтак, отступая на шаг назад.              Слишком поздно.              Хумин бросился вперед, широко раскинув руки, и обнял Хёнтака, не считаясь с его личным пространством. Всем телом. Плотно. Слишком, что шея Хёнтака хрустнула.              — Отвали от меня, — пробормотал Хёнтак, уткнувшись Баку в плечо. Он слегка похлопал его по плечу, чтобы тот отпустил, — прилипчивый ублюдок.              — Ты дерьмово выглядишь, — сказал Хумин, крепче прижимая его к себе, — я скучал по тебе.              Хёнтак закатил глаза.              — Я видел тебя вчера.              Наконец Хумин немного отстранился, улыбаясь как идиот.              — Я все еще скучал по тебе. И еще, у тебя отвратительная губа. У Сухо есть вазелин, если тебе нужно.              — Не предлагай мне вазелин Сухо, мы все знаем, что он хранит его для Шиына...              — Знаешь что? — вмешался Сухо достаточно громко, чтобы перекрыть перепалку. Он повернулся в постели, одной рукой уже обнимая Джунтэ за плечи.              Джунтэ вздрогнул, как будто подумал, что Сухо собирается схватить его за голову, но Сухо только улыбнулся шире и заключил его в полуобъятья.              — Я попросил Джунтэ называть меня хёном.              Хёнтак моргнул.              — Черт возьми, ты это сделал.              — Я так и сделал, — гордо сказал Сухо, вздернув подбородок в ожидании похвалы, — У меня ушло четыре недели, но я добился своего.              Джунтэ мгновенно покраснел, уши у него покраснели.              — Это не... я не соглашался... он как бы обманул меня...              — Не стесняйся, — подразнил Сухо, сжимая плечо Джунтэ, — Скажи это еще раз. Для всех.              Джунтэ издал звук, нечто среднее между стоном и смехом, и закрыл лицо руками.              Шиын посмотрела туда, где рука Сухо сжимала руку Джунтэ. Он молча стоял рядом с Хёнтаком и Хумином с тех пор, как они вошли, все еще держа руки в карманах, на первый взгляд, его глаза выглядели как обычно, но в тот момент, когда его взгляд начал перемещаться туда-сюда между рукой Сухо и розовыми ушками Джунтэ…              Он пересек комнату. Он не топал и ничего подобного, все было как обычно, изменение его позы было не слишком заметно. Поэтому никто не стал задавать ему вопросов, когда он подошел к ним и стоял там, пока Сухо не взглянул на него. На секунду их взгляды встретились.              — Убери от него руку.              Сухо моргнул, затем отпустил Джунтэ, и его рука снова опустилась. Он не совсем понимал, почему Шиын просит его об этом, но знал, что лучше не задавать вопросов.              Никто не заметил выражения глаз Шиына, по крайней мере, не сразу.              Никто, кроме Хёнтака.              Шиын повернул голову и посмотрел на Джунтэ.              — Ты же знаешь, что тебе позволено отказываться от странных просьб Сухо, верно?              Джунтэ моргнул.              — А?              — Если ты не хочешь называть его хёном, то можешь не называть, — добавил Шиын, — Это не обязательно.              Джунтэ слабо и смущенно улыбнулся.              — О... нет, все в порядке. Я имею в виду, это не так уж и важно.              — Ты можешь сказать «нет», — повторил Шиын, как будто Джунтэ не понял его с первого раза. Не то чтобы его голос звучал грубо или раздраженно, скорее, он выглядел так, будто защищал Джунтэ, — Серьезно, ты можешь сказать ему «нет». Не чувствуй себя плохо только из-за того, что он на больничной койке.              — Я знаю, — Джунтэ слегка рассмеялся, почесывая щеку, — Но все в порядке. Я имею в виду, он подкупил меня виноградной газировкой, и я проиграл пари, технически. Так что.              Шиын не ответил. Он просто медленно кивнул. Слишком медленно. Взгляд снова обратился к Сухо, затем отвернулся. Он выглядел спокойным, как всегда. Обычное спокойствие, которое другие люди обычно не подвергают сомнению. Просто небольшая вежливая поправка, это выглядело так, будто он просто исправлял поведение Сухо за то, что оно казалось слишком. Не к чему придавать значение. Не о чем спрашивать.              Но что-то щелкнуло в голове Хёнтака. Не сразу, не тогда, когда из ниоткуда прозвучала фраза о «странных просьбах» Сухо, и даже не тогда, когда Джунтэ попытался отшутиться. Это было видно по выражению лица Шиына. Его глаза, то, как он смотрел на Сухо, в частности.              До него дошло медленно, но верно. То же самое выражение. Тот же взгляд в его глазах.              Такой же взгляд был у Сонджэ прошлой ночью, когда Хёнтак чуть не разрыдался.              Когда он положил руки на грудь Сонджэ, пытаясь дышать сквозь ком в горле, а Сонджэ хватал его за шею и бил, потому что что-то внутри него встало на место. Это была не ревность, не в том смысле, который подразумевало большинство людей, хотя это было близко к истине.              Мысль о том, что кто-то еще мог получить доступ к версии Хёнтака, к которой должен был прикасаться только Сонджэ, была... оскорбительной. Неприемлемой. Именно так тогда выглядел Сонджэ.              И именно так Шиын выглядел сейчас.              Только это было мягче.              Потому что Шиын не допускал эмоциональных всплесков. Он не повышал голос и не устраивал сцен. Но было что-то особенное в том, как все это происходило. Он так легко пересек комнату, стоял там, пока Сухо не посмотрел на него, а затем велел ему отпустить Джунтэ. Без объяснений. Без какой-либо реальной причины, но Сухо послушался. Точно так же, как Хёнтак поступил с Сонджэ.              То, как Шиын не сводил глаз с Сухо даже после того, как он это сделал, а также то, как он отказывался смотреть в глаза Сухо, когда тот пытался найти оправдание в глазах Шиына. То, как он повернулся к Джунтэ…              Хёнтак наблюдал за всем этим с неприятным чувством в груди. И он слишком поздно осознал, что именно он понимает, что происходит.              Поэтому он сказал это.              — Ты сейчас ревнуешь.              Чтобы не поднимать шумиху. Просто интересно, был ли он прав.              Джунтэ резко повернул голову к Шиыну, широко раскрыв глаза.              — Ты?              Хумин наклонился вперед, увлекая Хёнтака за собой вглубь комнаты, и теперь его рука была на шее Хёнтака.              — Подожди, ты серьезно?              Сухо удивленно оглянулся.              — Ревнуешь к чему?              Шиын секунду ничего не говорил. Выражение его лица почти не изменилось, только глаза слегка сузились. Он казался немного озадаченным. Совсем немного, но он не ожидал, что кто-то это заметит.              — Я не такой, — сказал он. Слишком быстро.              Хёнтак издал смешок и отвернулся. Потому что теперь, когда он это увидел, не заметить этого было невозможно.              Таким же взглядом Сонджэ посмотрел на него, когда понял, что кто-то другой, возможно, довел Хёнтака до слез раньше, чем он сам.              Этот странный, эгоистичный, нуждающийся взгляд в глубине его глаз.              Сухо улыбнулся так, что скулы стали видны как можно отчетливее.              — Ты ревнуешь, — сказал он, издав сдавленный смешок, — К Джунтэ?              Джунтэ выглядел удивленным.              — Подожди… что? Ко мне?!              — Прекрати, — сказал Шиын, изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимым.              Сухо улыбнулась еще шире.              — Ты такой ревнивый. Это точно была твоя ревность. Ты никогда не поправляешь меня при других, если только это не серьезно.              — Это не было... — начал Шиын, но быстро заткнулся, когда понял, что на самом деле ему нечего возразить. Он отвернулся.              Хумин громко рассмеялся и обнял Хёнтака за шею.              Как всегда, Хумин выбрал самое слабое звено, за которое можно было ухватиться следующим. Или, в данном случае, самое неожиданно уязвимое.              Он подошел к Шиыну с глупейшей улыбкой на лице, наклонив голову так, как ему казалось милым, хотя это делало его похожим на абсолютного тупицу.              — О-о-о, — сказал он высоким голосом, — Не грусти, Шиын. Ты по-прежнему для Сухо номер один. — он протянул руки и дотронулся до лица Шиына, положив ладони ему на щеки. — Если только Джунтэ не решит похитить его по-настоящему, тогда тебе конец.              Шиын отстранился, слегка раздраженный. Он просто смерил Хумина убийственным взглядом. Хёнтак пытался понять, какая часть мозга Хумина считает это хорошей идеей.              — Заткнись, — пробормотал Шиын.              Хумин в шоке открыл рот, глядя на остальных в комнате.              — Он больше этого не отрицает!              Сухо даже не потрудился скрыть свой смех, хотя и прикрыл рот рукой, хотя это не заглушало ни звука, который он издавал.              Его глаза были полны света, он буквально сиял, глядя на Шиына.              — Ты такой милый, когда ведешь себя как собственник, — пробормотал он.              Шиын замолчал, отводя взгляд от Сухо. Он не выглядел особенно разозленным. Хотя, стоя рядом с ними, Джунтэ выглядел ошеломленным, переводя взгляд с одного на другого.              Никакого насилия. Никакого напряжения. Никаких рук на шее. Никаких глаз, которые хотели бы свести тебя с ума. Это было похоже на… все вернулось на круги своя.              Хёнтак прислонился спиной к стене и сделал глубокий вдох, наблюдая за тем, как Хумин громко говорит, Джунтэ краснеет по пустякам, а Шиын выглядит так, будто хочет умереть, но не может скрыть улыбку, которая растягивает уголки его рта. Смех Сухо был таким громким и глупым.              Впервые за то, что казалось вечностью, Хёнтак не боялся того, что произойдет дальше.

***

      Прошло три недели.              Ссадина на его губе зажила, и никто не задавал вопросов о тех выходных. Больше нет. Только не после визита к Сухо. Не после странной групповой вечеринки с ночевкой, которая превратилась в завтрак, а затем в ленивую прогулку к автобусной остановке, как будто между ними никогда не происходило ничего странного.              Все просто... двигались дальше.              Даже Шиын, который все еще иногда слишком долго смотрел на него, желая что-то сказать, но не знал как. Хумин продолжал обнимать его за плечи и улыбаться, как будто мир вокруг них не рухнул месяц назад. И Джунтэ, который снова стал мягким в общении и, как ни странно, умел заботиться о других. И Сухо, который просто улыбался и пускал все на самотек, как делал всегда, если только это не касалось Шиына. Тогда он был серьезен.              Так что да. Казалось, все возвращается на круги своя.              За исключением Хёнтака.              Он по-прежнему иногда просыпался слишком рано и лежал, представляя, как чьи-то пальцы сжимают его шею. Во время занятий он все еще ловил себя на том, что смотрит в окно, не признавая, что надеется увидеть кого-то, кто ждет его у выхода. Он снова играл в баскетбол, смеялся до упаду, когда Хумина снова отвергла девушка, но это было странное чувство. Его разум и тело вернулись, но что-то еще — нет.              Возможно, его сердце.              И за все это время, за целых три недели молчания, Сонджэ ни разу не вышел на связь.              Ни звонка. Ни сообщения. Даже ни единой гребаной угрозы, которую Хёнтак с удовольствием выслушал бы в этот момент. Просто полная тишина.              Хёнтак, конечно, проверил. Ночью он прокрутил экран своего телефона с выключенной яркостью, хоть и сказал себе, что не будет этого делать. Убедился, что номер все еще там. Что он не удалил его случайно, хотя к этому времени уже запомнил номер. Иногда ему казалось, что он видит кого-то, похожего на Сонджэ, за пределами спортзала или возле автобусной остановки, но когда он приглядывался, это всегда был просто незнакомец.              Он отказался протянуть руку первым.              Он и так делал это слишком часто, появлялся, когда не следовало, оставался, когда знал, что это причинит ему боль. Позволил Сонджэ уговорить себя на поцелуи, на прикосновения, от которых у него кружилась голова и тошнило. Он даже не понимал, что, блять, происходит между ними, но ему казалось, что он всегда уступал, первым начиная поцелуй. И, черт, это заставляло его чувствовать себя жалким.              Так что нет. Он решил, что не будет писать смс. Не собирался проверять крышу или интернет-кафе.              Если Сонджэ хочет его увидеть, он может попытаться хотя бы раз.              Прозвенел звонок, Хумин сразу же потянулся, чтобы накинуть на него капюшон, и вытащил его на улицу, чтобы быстро поиграть в баскетбол. Он даже не запомнил, какой предмет они изучали все это время.              Три недели.              Он задавался вопросом, должно ли было быть уже не так больно, потому что это, черт возьми, было не так.              Это вывело его из себя. Не то чтобы Хёнтак сильно оскорбил его перед тем, как сбежать. Он даже разблокировал его, чтобы облегчить общение, и даже не закричал, когда Сонджэ прикусил губу так сильно, что она раскололась. Он позволил этому случиться. Это должно было что-то значить для Сонджэ, верно? По крайней мере, так же, как это что-то значило для Хёнтака.              Это должно было что-то значить.              Так почему же он чувствовал себя так, словно его оставили в покое? Нет, хуже того, его просто оставили в покое. Даже хуже, чем привидение. Его полностью игнорировали. Как будто все, что произошло — слезы, удушье, то, как Сонджэ смотрел, как он засыпает, все еще держа руку за поясом… как будто ничего этого не было.              Он схватил мяч, когда Хумин передал его ему, крепко обхватив пальцами текстурированную резину. Его ногти впились в материал.              Этот ублюдок мог бы, по крайней мере, пригрозить ему. Обозвать его псиной. Обвинить его в одержимости тем, что он любит командовать Сонджэ. Что-нибудь.              — Земля вызывает Хёнтака, — крикнул Хумин с другого конца площадки, размахивая руками, — забей этот гребаный мяч!              — О, точно, — пробормотал Хёнтак, отрываясь от своих мыслей. Он бросил мяч в кольцо и промахнулся.              Хумин расхохотался, прижав руку к животу.              — Черт! Продолжай в том же духе, и на следующей неделе Гангхак надерет тебе задницу по-настоящему.              Хёнтак застыл.              — Что значит блять Гангхак?              Хумин начал выпрямляться, выдыхая последние остатки смеха, задыхаясь.              — О да, я забыл тебе сказать, — его смех затих, хотя он все еще улыбался, — в следующую пятницу у нас тренировочный матч против школы Гангхак.              Школа Гангхак.              Школа, в которой к баскетболу относились как к боевым искусствам.              Команда, за которой наблюдал Хёнтак, схватила Хумина посреди игры и повалила его на землю, как будто это была гребаная борьба.              И даже хуже того…              Это была грёбаная школа Сонджэ.              Несмотря на то, что он не хотел быть тем, кто протянет руку первым, вселенной просто нравилось толкать Хёнтака прямо в объятия, которые, не колеблясь, оставили бы синяки на его боку.              — Тренер пытается нас убить? — Хёнтак разозлился и спросил. — В этой школе не знают, что такое «практика».              Хумин снова рассмеялся.              — Да ладно тебе, чувак. Ты просто злишься, потому что в прошлом году тебя проверяли.              — У меня месяц был синяк на ребрах, Баку.              — Ты также сфолил на их капитане и был отправлен на скамейку запасных, так что, может быть, мы будем квиты?              Хёнтак усмехнулся и, закатив глаза, направился к мячу, который откатился в сторону после того, как он пропустил удар. Гангхак играл не только ради победы, даже когда матч не был официальным. Они допустили слишком много грубых фолов. Они сломали запястье парню из другой школы. Хёнтак вспомнил, как кричал тот парень, когда он наблюдал за ними с трибуны.              Вот так просто закончилась вся баскетбольная карьера этого парня.              Хёнтак понимал, что чувствовал этот ребенок на таком глубоком уровне.              Его сердце бешено колотилось, он чувствовал, как пульсирует его правое колено, когда он наклонился, чтобы поднять баскетбольный мяч.              Если бы Сонджэ был там, если бы он каким-то образом появился с таким выражением в глазах и такой же глупой улыбкой…              Хёнтак не знал, что, черт возьми, ему делать.              Ударить его? Пнуть? Убежать? Поцеловать? Позволить ему снова прикоснуться к себе?              Это были даже не худшие варианты.              Худшим, возможно, был тот факт, что какая-то испорченная часть Хёнтака могла на самом деле подойти к нему первой, даже когда рядом был Хумин. Он мог спросить его, почему тот не погнался за ним, как какой-нибудь жалкий пес.              Черт, он мог бы просто дать ему поводок и позволить тащить себя. Как это, блять, унизительно.              Но сейчас ему придется вести себя спокойно перед Хумином. Притвориться, что он не узнал название школы.              Просто тренировочная игра.              Просто глупая игра.              Хёнтак даже не заметил, как пролетел остаток дня.              Когда он вернулся домой, свет уже горел. Это означало, что его мама, должно быть, была там, но так рано? Это было необычно.              — Хёнтак? — донесся ее голос из кухни.              — Да!              — Я приготовила несколько гарниров. Они в холодильнике, хорошо?              Хёнтак вошел на кухню. Она уже была одета в форму медсестры, телефон лежал в заднем кармане, а волосы были собраны в пучок. Ее туфли стояли наготове у двери.              — Ты сейчас уходишь? — спросил он, хотя и знал ответ.              Она устало улыбнулась ему.              — Опять ночные смены. Только до следующего воскресенья.              Он кивнул. Это было не в новинку, но у него все равно слегка защемило в груди.              — Ешь как следует, хорошо? Даже если меня здесь не будет.              Он снова кивнул.              — Ага.              — Я серьезно. Не ешь только рамен и хлеб.              — Я знаю.              — Есть кимчи, шпинат. Все с этикетками. Я приготовила соево-чесночные яйца, которые тебе тоже нравятся. Съешь их, пока они не испортились, — продолжила она, хватая свою сумку и направляясь к двери.              Хёнтак успела быстро пробормотать: «Хорошо». Когда он последовал за ней.              Она остановилась в дверях с ключами в руке.              — И... может быть, ты немного приоткроешь окно? В твоей комнате плохо пахнет.              Хёнтак издал звук, похожий на ворчание. Но затем кивнул.              Его мама вздохнула, схватила его за толстовку, чтобы он наклонился и быстро поцеловал в макушку, как она делала, когда он был поменьше.              — Не ложись спать слишком поздно. И не забудь принять душ.              А потом она ушла.              Он постоял немного, почесывая то место, куда мать его поцеловала, потом пошел на кухню и открыл холодильник.              Она все аккуратно упаковала, как и сказала. Он закрыл холодильник.              И все равно приготовил рамен. Он поел стоя, над кастрюлей. После этого он поставил кастрюлю в раковину и оставил ее там, а сам пошел в ванную. Сначала он снял толстовку и майку, потом носки. Потом брюки, а затем и нижнее белье, не потрудившись ничего сложить.              Он открыл кран душа и залез в кабинку. Вода попала ему на лицо, потекла по шее. Он закрыл глаза и постоял так немного, прежде чем начать мыться. Пальцы один раз погладили низ его живота. Затем еще ниже.              Он взял себя в руки, погладил раз, другой, провел большим пальцем по головке. Ему захотелось подрочить. Точно так же, как он делал это до всего этого безобразия, до того, как целовался с Сонджэ, когда тот пристально смотрел на него. Он коснулся своей тазовой кости другой рукой, того места, где той ночью лежала рука Сонджэ, задаваясь вопросом, что бы он сделал, если бы Хёнтак просто позволил ему.              Старая версия Хёнтака могла бы прислониться спиной к стене и ласкать себя в течение нескольких минут, пока он не кончит. Но теперь… теперь же у него просто сдавило грудь. Не в хорошем смысле этого слова. Его руки на собственном теле казались слишком чужими, и он не хотел притворяться, что это прикосновение принадлежит кому-то другому. Не хотел притворяться, что это его прикосновение.              Он снова подумал об этом. О том, как легко это было бы. Несколько минут. Облегчение.              Но это было глупо.              Вместо этого он опустил руку и потер шею, грубо, снимая омертвевшую кожу. В какой-то момент шампунь попал ему в глаза, он выругался себе под нос, но все равно продолжил принимать душ. Он вышел, вытерся, оставив волосы мокрыми, и босиком направился в свою спальню, оставив за собой груду грязной одежды.              После того, как он надел нижнее белье, шорты и футболку, он, по просьбе матери, приоткрыл окно. Он лег поверх одеяла, волосы у него были еще влажные после душа. Не то чтобы он скучал по Сонджэ или по чему-то еще.              Не то чтобы он хотел, чтобы к нему прикасались.              Не то чтобы он был одинок.              Но все равно желание подрочить не проходило.              Всего несколько минут. Это все, что потребуется.              Никаких лиц. Не воображай, что чей-то голос шепчет ему на ухо. Просто ощущение. Ровно столько, чтобы у него внутри все сжалось. Никто не узнает. Никто не увидит.              Он прикусил внутреннюю сторону щеки, желая, нуждаясь в чем-то, но его тело не подчинилось. Вместо этого он потянулся за телефоном. Возможно, это помогло бы отвлечься. Что-нибудь. Инстаграм, тупой спам в групповом чате, что-то вроде этого. Он прокрутил страницу.              Пять непрочитанных сообщений.              Три были от Хумина, вероятно, какой-то глупый мем. Одно от Джунтэ, спрашивающего, не хочет ли он потусоваться в эти выходные. И одно от…              Хёнтак сел.              Пододвинув телефон поближе, он хотел убедиться, что номер совпадает с тем, который он знал наизусть.              Номер Сонджэ.

+82-02-ХХХХ-YYYY

Пропусти игру против Гангхака       По какой-то гребаной причине, Хёнтак чувствовал себя странно счастливым.              Настолько счастливым, что прикусил нижнюю губу, чтобы сдержать улыбку.              Сонджэ написал первым.              После всего. После того, как заставил его чувствовать себя отвратительно из-за того, что он хотел этого, гнался за этим, нуждался в чем-то так сильно, что встал бы на колени, если бы это означало, что Сонджэ снова произнесет его имя. После всего этого, после всего ожидания, боли и клятв, что на этот раз он не сдастся первым…              На самом деле не он сдался.              Для Хёнтака это было похоже на победу. То, о чем они никогда не говорили, проявлялось только в прерывистом дыхании и грязных прикосновениях, оставлявших синяки в местах, которые никто не мог увидеть.              И Сонджэ хотел что-то сказать сейчас?              Хорошо. Отлично. Может, ему стоило написать раньше.              Хёнтак перечитал сообщение, каждое слово в отдельности.              Пропусти. Игру. Против. Гангхака.              А ему-то какое дело?              Сонджэ действительно ожидал этого? Чтобы он подчинялся? Слушал, как домашнее животное? Просто сидел и вилял хвостом, как хороший пес?

+82-02-ХХХХ-YYYY

с чего бы мне это делать, идиот

?

Ты хочешь, чтобы тебе причинили боль, ублюдок?

раньше тебя вполне устраивало причинять мне боль.

Это другое       Другое?              Другое, потому что Сонджэ мог контролировать его? Другое, потому что спортзал не был полон свидетелей? Другим, потому что Хёнтак никогда не смог бы по-настоящему сразиться с Сонджэ? Другим, потому что теперь дело было не только в дурацких метафорах о собаке и поводке, которые они никогда не произносили вслух, но, черт возьми, все равно продолжали жить?

+82-02-ХХХХ-YYYY

что за чушь

если ты не хочешь меня видеть, мог бы просто сказать это

сукин сын

Они причинят тебе вред

очень смешно

ты что, боишься, что кто-то другой снова оставит на мне шрам?

сволочь

Да Я не хочу, чтобы тебе было больно Не так Не они Только я       Легкие Хёнтака были слишком малы, чтобы сделать достаточно глубокий вдох, чтобы удовлетворить его потребность в кислороде. Какого хрена? Он сильно прикусил нижнюю губу, пытаясь сдержать улыбку, появившуюся на его губах.              Поглощенный мыслями Сонджэ, без этого самодовольного тона в голосе, и по его слащавой улыбке было похоже, что Хёнтак был не только…              Не только что?              А?              Не только тем, кто жаждал прикосновения другого? Не только тем, кто хотел чего-то так сильно, что ему становилось физически плохо?              До сих пор он был только тем, кто это сделал, верно?              Единственный, кто пострадал. Единственный, кто поцеловал первым. Единственный, у кого после этого тряслись руки. Единственный, кто уходил после этих встреч разъяренный и желавший продолжения. Сонджэ никогда не выглядел потрясенным. Никогда не выглядел тронутым. Он всегда уходил первым.              Но…              Это было неправдой, не так ли?              Не совсем.              Сонджэ не всегда уходил первым, но он и не преследовал Хёнтака.              Но, возможно, оставить его в покое, позволить ему убежать было правильным решением, чтобы Хёнтак осознал, что…              Это…              Что?              Осознал что?              Осознал, что ему понравилось, как смеялся Сонджэ? Эта нелепая, обезумевшая улыбка во все зубы? Понял, что ему нравилось, когда это было подло, даже если это было за его счет?              Что? Осознал, что каждый раз, когда Хёнтак слышал этот смех, ему хотелось, чтобы это повторилось? Даже если это означало, что он станет посмешищем?              Осознал, что ему нравилось, как Сонджэ подмечал разные вещи? Даже самые глупые. И мелочи, на которые никто не обращал внимания, например, как у него краснели пальцы на ногах, когда он занимался тхэквондо. Например, Хёнтак любил прыгать через скакалку, когда чувствовал, что задыхается.              Сонджэ вел себя так, будто был на пять шагов впереди. Но независимо от того, насколько далеко он продвинулся, он всегда ждал, когда Хёнтак достигнет того же уровня, прежде чем продолжить.              В его глазах, Хёнтак, должно быть, был легко предсказуем. Но каким-то образом ему удавалось не надоедать Сонджэ.              Что, несомненно, должно было что-то значить.              Хёнтаку нравилось, что Сонджэ не был жесток с ним, если только Хёнтак не начинал первым. Только если Хёнтак не начинал драку, что он всегда делал. Потому что он не знал, как еще заставить Сонджэ обратить на него внимание.              Но когда Хёнтак не провоцировал его, когда они не ссорились, Сонджэ не был страшным. Он все еще был оружием, но таким, которое оставалось в ножнах для тебя. Только для тебя.              И да, ему тоже нравилось с ним целоваться. Много. То, как это всегда начиналось — грязно и подло. То, как рука Сонджэ всегда находила путь к его горлу, или к волосам, или хватала за толстовку. То, как он все еще целовал Хёнтака сквозь кровь. После рвоты. То, как он… позволял Хёнтаку командовать собой, независимо от того, насколько это часто заканчивалось унизительно для Хёнтака.              В последний раз, когда они были вместе в квартире Сонджэ, он просто ёбнулся. В прошлый раз, когда они были вместе, ему понравилось, каким властным стал Сонджэ. Каким разъяренным он выглядел, когда Хёнтак плакал, и это было не из-за него. Хёнтаку понравилось, что Сонджэ разозлился, потому что не из-за него Хёнтак сломался.              Это что-то сделало с Хёнтаком. Собственнические чувства. Ярость. За всем этим скрывалась странная, безумная обида. Было ли то же самое, что почувствовал Сухо, когда заметил, что Шиын ревнует его?              Все это должно было вызвать у него отвращение, как и в самом начале.              Но этого не произошло.              Это заставило его захотеть увидеть, как выглядел Сонджэ, когда он разваливался на части. Когда он был единственным, кто дрожал, задыхался, пытаясь взять себя в руки.              Осознание этого ужасным образом засело у него в груди.              Он не просто хотел победить Сонджэ.              Потому что, как бы сильно ему ни казалось, что он предает часть себя, преисполненную гордости, и другую часть, которая так сильно заботилась о своих друзьях… Он все равно хотел снова почувствовать прикосновение Сонджэ.              Ему нравились эти прикосновения. Ему нравилось, как Сонджэ хотел его. То, как он требовал всего, не спрашивая ни о чем. То, как он смотрел на него, словно никто другой не имел права прикасаться к нему.              Для человека, который очень, очень не хотел, чтобы его считали продолжением Хумина, ему очень, очень, очень нравилась мысль о том, что он... будет принадлежать Сонджэ.              Сначала Хёнтаку тоже не нравилась эта мысль.              Он не хотел этого говорить. Он не хотел этого признавать.              Но правда была в этом. Каждый раз, когда Хёнтак целовал Сонджэ, он отвечал ему тем же.              И всякий раз, когда Сонджэ отвечал на эти поцелуи, все остальное исчезало.              Оскорбления. Игры. Страх. Тошнота. Чувство вины.              И, несмотря ни на что, Хёнтаку все еще нравилось, как Сонджэ раздражался, когда Хёнтак пытался притвориться, что поцелуй не имеет значения.              То, как он прижимал его к себе, чтобы удержать на месте.              Ему нравилось, что Сонджэ заботился о нем в этой чертовой собственнической манере.              Нравилось, что он был так сильно желанен.              Нравилось принадлежать ему.              Он моргнул.              Ой.

+82-02-ХХХХ-YYYY

      

скажи это мне в лицо