Момент расплаты близок

Вышагивать по тёмной земле — неясно, тёмной самой по себе или из-за извечной ныне мглы; Стэлла намеренно не разглядывает — физически оказалось нетрудно: эта земля не была кругом и сплошь занесена багровеющими дюнами, накалёнными и без света; не затапливала каждое движение болотистой местностью; не резала, как щебень, и не сбивала ноги, как гравий; даже не цеплялась за одёжку, как чёрные — всё такие же чёрные — колючки, принесённые из иссушённой дали обжигающим ветром вместе с солончаком и сажей. Земля не была обжигающей; не была вязкой, склизкой, не раздирала в месиво ткани, не торчала кверху каменными пиками и штыками и не утягивала под себя после первого соприкосновения. Она была выпотрошенной. Стэлла переставляла свои закоченелые, всё пуще подгибающие ноги шаг в шаг по его следам. Здесь не было холодно — за запертой изнутри дверью брата бывало и холоднее; здесь не рокотали жажда или голод — раньше сбежала из барака с пульсирующим, необратимо всечённым разрезом через щёку. Земля оказалась прорезана тоже. Стэлла старалась — старалась — не глядеть; наступая за ним след в след, почти не моргая на его безызменно держащийся в жёсткой осанке и плотным материалом укутанный корпус. Трицепсы его не подрагивали; кроме естественного покачивания от выверенной, беззвучной ходьбы, никак не моталась и рука. Фонарь в его скрытой ладони неспешно подавался сюда-туда, приподнято выставляемый вперёд. В этом для таких мест подобранном, не чрезмерно мощном, совершенно жёлтом, мельтешащем издалека маленьким огонёчком свете, в непоколебимых по заведомо просчитанной траектории дозировках его — ей и не свезло увидеть. Повсюду. Изборождённая рваными, уходящими вглубь полосами поверхность. Стэлла заставляла себя со всеми своими остовами мизерного самоконтроля огибать их — движение в движение за ним. Выкорчеванная, наизнанку обёрнутая и впихнутая через край, будто насильно, в иссушённую почву растительность — одна из немногой, что в подобных местах водилась. Ранее. Он прошёл остатки домишки в бывшем — уже своё отбывшем — поселении. Стэлла ясно ощутила, как ей неотвратимо становится плохо. Покосившаяся коробка, изначально изгладываемая соляными ветрами и малочисленными горячими осадками, не была разрушена на непосредственном виду — она осталась, недвижимая, слегка кренясь. После всего — разрушаясь вовнутрь. Стэлла выучила из редких фотоотчётов, какие попадались периодически в макулатуре, что он ей приносил: как — разъеденное кислотой. Прожжённое, но не выжженное напрочь — в отличие от её запястья. Какое отзывается нарастающей дрожью. У неё вышло сформулировать единственное: не столько — механическое разрушение. Не уничтожение в доступном понимании — тоже. Значительно весомее… Поражение структуры. — Это… как? — Стэлла усилием развела челюсти. — Что за… тип поражения? — запомнила. Немногим после, как всего единожды закричала из-за вида противогаза. — Химический?.. Корпус впереди не замедлился. В целом не изменился. — Ты когда-нибудь подобный встречал? — сжимает челюсти снова, подавляя незримую панику из-за фальшивого сигнала — или действительного ощущения? — ускоряющейся вибрации в костях. — Добро пожаловать в золотое кольцо нашего тура, — плечи её-таки крупно дёргаются от этого низкого, практически механизированного голоса. — Такое здесь — не уникальное явление. Стэлла не нашла у себя возможности обратить внимание на плоский, совершенно отчуждённый тон. Не вяжущийся при самом элементарном сопоставлении с по-обыкновенному язвительным содержанием всех формулировок. Не смогла. Всё те же плечи её принялись после подрагивать мелко — стабильно. Распотрошённая, вскрытая заживо — и обратно в вывернутом состоянии засунутая земля. Изрешечённая уходящими книзу рваными полосами — с краями, будто по всей поверхности гноится рана. Перекошенный домишко, домишком уже не являющийся — не по причине разрушения; а — всего-то потому, что простой его состав «домишком» не обзовёшь. На самом первородном уровне. — Если это… такое, — сбивчиво выдохнула она, выжимая из собственного голоса хоть какой-нибудь различимый звук, — с… материалами. То что оно делает с… Закутанная голова спереди не оборачивается к ней. — Да как такое возможно?! — голос неподконтрольно оказывается выше к концу. — Что это за тип поражения?! Впервые за всё время — закрывающая лицо его ткань едва заметно клонится вбок. — Я этого не знаю. Стэлла проглотила встрявший впродоль трахеи ком. — Всё… гораздо хуже, да? И после — обрывки её вымучиваемой концентрации осыпаются ей же под ноги. Из-за приглушённого хруста под левой из них. Нога её, занятая частотной трясучкой в бедре и голени, не заметила, как ненароком запнулась о сплетённую из прутьев, изображающую создание непознаваемого вида, куклу. С напрочь вспузырившейся и пошедшей волнами и будто волдырями нижней частью тельца из неизвестного отныне материала. …То что оно делает с живыми — до с ним фактического пересечения — существами. Стэлла рванулась вдогонку всем тельцем своим; стиснула промеж худющих пальцев правой ладони часть походного плаща на спине спереди. К ней полноценно так и не обернулись. Ладонью второю пережала самой себе клюв. Её почти физиологически затошнило. ___ От единственной всё ещё точки освещения — рыжей; всё такой же рыжей — сюда-туда кругом иногда мельтешат отчётливые движения. Обыкновенные. Рабочие. Не её. Она сжимала пальцы на коленях, пока предплечья не примется тянуть изнутри скоропалительно скопившимся напряжением. — Это… — получается слишком тихо. Стэлла проглатывает бессменный ком в какой после раз, отмечая вне полного осознания, как возня неподалёку притихает тоже. — Не… не естественно. Любое действие… — она секундно опускает веки, — …должно иметь противодействие. У этой взаимосвязи есть… закономерности, — кератин вперяется в ткань поверх коленей резче. — У того… Тоже. Что-то. Должно… отвечать. Равнозначно. Что-то, оказывающее… контр-эффект. Выдыхает дребезжаще. Запомнила. По пятнадцать часов в кромешной тишине запоминала. Да с пропитанием под боком — спасибо хоть за это. Он сам ей демонстрировал. Наглядно. — Они не могут быть… — колени сводятся друг к другу; локти порываются тоже, — не могут быть… Они… — выдох. Как будто и не вдыхала. — Они не могут быть неуязвимыми, — выцеживает она, заставляя челюсти разомкнуться. — Противодействие. Что-то. С… контр-эффектом. Его нужно только… Его нужно просто найти. Начать его искать. Кто-нибудь его когда-нибудь уже искал? — сплошь белая голова её — излохмаченная в равной же мере всплошь — рывком поднимается своею тенью на каменистой поверхности; лихорадочно — в рыжих, всегда настолько рыжих отсветах. — Ты когда-нибудь встречал кого-то, кто искал? Размеренная возня. Вздувшаяся изнутри структура. Рассечённая не разрушением — на самом первородном уровне заменой. Пальцы натягивают походный подол. — И с этим… ничего? — глаза её, всё те же одни не бледнющие в общем её виде, раскрываются неуместно сильно — смотреть не на что. И — сама перед собой ничего и не видит. — Все… попытки? Если они… хотя бы были. И не осталось… совсем ничего?.. Тельце её сгибается того пуще — желудку достаётся щиплющей болью. Размеренная возня. Рыжее мельтешение. Стэлла неустойчиво подаётся вперёд. — Неужели им вообще никак не возможно дать отпор?! Голос её быстро срывается уже на середине. Снаружи камня ветер находит. Трицепсы её мелко подрагивают и теперь. Она пробует упереться ладонью в камень. Ладонь ледяная. Выхолощенная заживо суть. На уровне естества. Книзу бухающийся желудок. — Мой брат, — пустым голосом выдаёт она. Белое лицо её с чёрными следами грязи на перьях и длинным шрамом через щёку не выражает на несколько секунд ровным счётом ничего. — Отпор. Разумеется. Мой брат. И остальные маги. Воздействие. Голос её так и остаётся — до следующего порыва ветра. Бездействие. …Несущего — не пепел и не золу. Несущего… Неуловимое ощущение естества. Ранее — тоже. Было. Бывало. Естество. Солончак и сажа. Ржавчина; всё — такая ржавчина. Как над знойной степью — и в сужающейся мгле — били отбой. Как разы за разами вне любого рода изменений сукровичная лапша оказывалась сварена. Как однажды наблюдаемая ладонь в перчатке — на крохотной стекляшке. С налитой бурдой. «За щеглов» — над какими, с жилетами и касками, бьют отбой. Кератин вперяется в плотную ткань. Стэлла не прикрывает глаза — в рваных полосах земля возвращается сразу же. …С — полузамещённой прутковой игрушкой. — Что они сделали? — и Стэлла не вслушивается в сухой голос. — Шесть лет от роду. Исполнилось позавчера. Это они сами нарвались на вот такое? Возня не превращается. — Мы тут все только и заняты тем, как ноги друг другу бетонировать, — рот её под еле отличающимся в цвете от перьев клювом кривится — против воли надрывно, — да изобрести бы всё новые и более выгодные способы покромсать друг друга, — голос её выдаёт… Всецело завершённое отсутствие интонаций. Сама бы — не уверила. Рыжее мельтешение. — Шестилетних детей с землёю вместе вживую стирают — за то, что мы друг другу ноги бетонируем, — она перегибается напополам снова; желудок саднит. — И нам эта кара… Всё не прекращается. Конца и края не видно? — возня пропарывается между её охрипшими словами и подвываниями порывов ветра в своём отрегулированном ритме. — Или конец — вот таков? И нас всех в нём пережуёт и вот так и перемелет — нашей же заслугой? Потому, что шестилетние дети должны сгинуть в этой нескончаемой мгле — за наши… зверства? Лицо её становится осунувшимся в таком свете больше того. Сама себя-то — слышит. Как — слышала, когда на приёме спрашивали о брате. Как и — непроницаемым тоном после того, как ей другой упал на голову. Не упускай контроль. Движения выдержаннее. Что бы в перешёптываниях ни разобрала. Одеколоновая вонь. Ответа не следует. К ней не поворачиваются. — Мой ребёнок, — туго выговаривает Стэлла, и голос её надламывается бесповоротно — в основании. Как — после вопроса про брата. Как и — когда вновь услышала, что процедили после того, как уже свалился на голову. — Ей снились кошмары. Тоже. Не про… это. Мой… муж — бывший муж приходил её успокаивать. Обещал, что всегда защитит магия, и… и он. Защитит Октавию. Горло давит. Кольцом смыкающиеся спазмы. Рыжее мельтешение целиком покрывает её лицо. Без обещания. Без магии. Плечи её дёргаются с определёнными промежутками. Мало шибкого толка от матери, с завидными результатами разве что отсиживающейся за очередной непролазной завесой с такою же очередной затасканной инструкцией по вязанию, во всё заново возобновляющемся ожидании, пока наёмный убийца соизволит за ней вернуться — если вспомнит; если не погибнет самым жестоким образом в этот конкретный раз. — Моя дочь, — заходящимся в спазмах голосом. — Она… играла на гитаре. Это — то… что она «сделала», — память о лице Октавии наслаивается на волдырями идущие прутья куклы — под опущенными веками; взмокающими стремительно. — Чтобы «заслужить» быть… сметённой нашей карой? Ветер расходится о камень снаружи особенно зычным порывом. Сдавленное бормотание уже почти и не слышно. — Родилась здесь, чтобы от этого… Заживо… Размеренная возня, высчитанная, столь же отрегулированная в своём ритме, перемежается ненадолго вкрадчивыми мокрыми отзвуками. Рыжее мельтешение не становится ни беспокойнее, ни скорей. Стэлла распрямляется обратно плавным последовательным движением. Перья по бокам лица топорщатся; ближе к глазам — в намоченной грязи. — Ты молчишь, — это различимо после всего чётко. — Разумеется. Ты ведь всегда молчишь. Удобно, — приподнимается настолько, чтобы отодвинуться вовнутрь каменного мешка глубже; имитировать практически отсутствующую теперь подготовку ко сну. — У тебя нет… ребёнка. У тебя ничего нет, кроме способности разрушать и убивать. Так держать. Продолжай кромсать себе подобных. У тебя превосходно получается. Даже это — никак не мешает. Не моё дело, — последнее шебуршение — накрыться от рыжих отсветов. — Как тебе повезло в том, насколько же тебе плевать. Всегда и на всё с самой высоченной колокольни наплевать. Ветер поглощает и в себе теряет эту точку. Стэлла более не раскрывает рот; не двигает конечностями и не задирает голову. Тем более не вглядывается хоть сколько-нибудь поближе вычерченного силуэта — не рассматривала избирательно с самого начала. В равной же мере с начала самого не могла увидеть источник размеренной возни в качестве фонового шума для всей своей речи — тонкие вилки из мягкого металла, таскавшиеся с собою набором на случаи кратковременных укрытий. Сминаемые одна за другой в обтянутом прочной перчаткой, напряжённом до рези и болевой дроби кулаке.