Идея II

— А если это всё… для отвода глаз?! Обманка, чтоб никто настоящих дел не заметил! — Каких «настоящих дел»? — клонившаяся чуть кбоку суккуб с разноцветными узорами на коже живота показательно кривит губы; закорючки её с завитками секундно мутнеют. — Ты что несёшь-то вообще? Да кому мы хоть задаром упали?! Вот больно кому-то надо «что-то» от нас «скрывать»! — Надо! — горный козёл с торчащей гребнем на голове шерстью, неожиданным образом обернувшейся кругом свечи посреди лба, взъерошивается своими мохнатыми плечами, и его круговидный огонёк чуть подрагивает. — Княгиня, регент, гибель князя, и во всём общее — этот террорист! Неспроста всё это! Не может быть случайно! Это точно чей-то тайный замысел… — Ну и чей же? — суккуб всплёскивает руками; её мигание сменяется быстрой грязно-жёлтой вспышкой изнутри полупрозрачных конечностей. — Этого же террориста?! — ДА ХОТЬ ЭТОГО ЖЕ ТЕРРОРИСТА! — его свет — или только померещилось? — вспыхивает ярче. — НА САМОМ ДЕЛЕ ОН САМ ХОЧЕТ СТАТЬ НОВЫМ КНЯЗЕМ! И ЭТО ВСЁ С САМОГО НАЧАЛА БЫЛ ЕГО ПЛАН! Суккуб придаёт заострённому лицу своему выражение такое — будто её заставляют голую ладонь прикладывать к трупу. Чего — сама всецело не скрывает. Напротив — выставляет на совершеннейшее обозрение. — У тебя совсем с соображалкой разлад? Ну так если он с самого начала хотел стать новым князем, то по велению какой бездны нынешнего регента не убивает?! — А ВОТ ЭТО ВСЁ УЖЕ ПОТОМУ, ЧТО ОН ГОРАЗДО УМНЕЕ ТЕБЯ! — сам аж подпрыгивает на месте. — И ТЫ НЕ МОЖЕШЬ РАЗГАДАТЬ ЕГО ЗЛОВЕЩИЙ ПЛАН! Его план по… По захвату всех нас! Суккуб издаёт протяжный звук, откровенно демонстрирующий слияние понятий рычания и стенания. Мерцание конечностей её сталкивается переливами и отсветами со всё скорее разгорающимся диском со лба козла. За сиянием свечений не оказывается заметным ещё один слушатель, который с очевиднейшего же начала самого различает всё, о чём они спорят. И — слов своих не втискивает. И уж тем более — из них обоим так и не сделалось до слушателя второго, более даже отдалённого, чем первый; мерно занимающегося своим зловещим планом след в след за спиною первого же. Стэлла подтягивает к закутанной в плотную ткань грудной клетке сильнее сбитые о камни ноги. Огонь со лбов горных козлов не жёг материалы — по крайней мере, так сказало ей это существо; практически сразу же, как в самый раз первый она в колотучке оцепенела, едва попав в этот ярус. «Разум освещает путь» — так описало. С несходящей режущей усмешкой. Всегда так. Ярус горных козлов не был холодным; ей имеется, с чем сравнить: непроходящая дробь от далёкой — далёкой?.. — одеколоновой вони. Воздух яруса горных козлов… значительно ближе — свежий. Не мокрый, но… редкий, одно, что у неё выходит придумать, воздух — не обжигающий песком или смогом, как у чертей или рептилий; и — не заполняющий собою все без единого остающегося пространства лёгкие, как у суккубов и… тоже у рыб: хотя то, что встретило её у них, не напоминает и «воздух», и хотя бы «воду» — почти что целиком. То, что встретило её у суккубов и рыб, — будто это что-то… Живое. Света с лихвой набиралось от обоих её в даннейший раз таких же невольных попутчиков — и намеренно она села на импровизированную окраину изначально к ним. Не оборачиваясь себе за плечи. Где — огонь уже не «разума». Огонь горных козлов, родившийся в ярусе их и горящий здесь, тот, за каким наблюдала она издалека в кострах и освещениях многоуровневых их сооружений — тот, от какого трясётся и жжётся тонюсенький её стык предплечья с кистью, сжимавшей тогда того порывистей чужой прилегающий плащ, — этот огонь, достояние горных козлов, был синим. Не истошно-синим — и не всепоглощающим; не трепетал он и не разрастался, словно бы стремясь заслонить, истощить и… до доньев нутра выжрать. Плечи её поймали разовую мелкую дрожь. Огонь козлов был устремлённым ввысь. Не отстраняющимся от своей… линии. Со светом степенным и… ровным. Но это существо принесло с собою огонь иной. Такой же. Как и в ярусе Гордыни — когда это. При обваливающихся балках. С тонюсеньким её стыком кисти с предплечьем — пережатым в оттягивании намертво. Она сводит руки кругом коленей. Этот огонь был рыжим. Он бился о ту ёмкость фонаря, в какую оказался заточён; тени от него дрожали искривлёнными полосами, как будто изгибаясь в собственном сумасшествии. Или… Или — корёжась в боли. Она не могла рассудить, что из всего — хуже. Огонь чертей. Донесённый сюда настолько из далёких, крайних — рубежных земель. Где свивался он в высокие — и воздушные столбы, проносящиеся на бешеной скорости; сводящие к настолько элементарному в самой сути своей «нет» любую попытку развития для жизни, неописуемым чудом появившейся там до него. Тот огонь, приближаться к которому заставляла она себя несоразмерным удерживанием контроля — и подолгу выучивалась не отшатываться от него в разрывающейся через хлипкучую её грудину неунимающейся панике. Чужой. До последнего предела чуждый и чужеродный. Пристраиваться с суккубом и козлом в любом случае выходит лучше, чем снова сидеть с наёмником. Она не сомневается, что он слышит; всегда всё слышит. В подавляющемся большинстве имеющихся случаев — молчит; не считая стоящим и слегка взгляд перевести в край к чему-то подобному. Иногда, не настолько часто, но в определённом плане периодически — может встрять; язвительно — стандартно; или — если окружение поразительным образом окажется негаданно благосклонно к двум неизвестно откуда грохнувшимся безродным уродцам, кратковременно останавливающимся неподалёку… или — даже, как она предполагала, — просто, если у него в голове что-то да всё-таки переключится… Тогда — самое страшное. Для обсуждающих — в особенности. При каком-то из подобных исходов он может начать участвовать в разговоре. Стэлла вжимает голову в плечи. Прохладно. Для говорящих — раз каждый лучше бы не начинал. В разы первые она ошалело злилась. Её ребёнок, её рассёкший всё естество её брак, её родной старший брат, возвышающийся и абсолютный; её перекромсанные перьевые стебли, торчащие теперь из всего тела её, как шипы — и все замахи заточками и бутылками в бараках и кабаках. Они обозвали это — «темой». Не затыкались — все. О княгине. О террористе. Из любого, хоть самого запрелого — или, в обратную, затасканного самого угла; не затыкались. О княгине и террористе. О регенте трещали неисчислимо меньше, чем о княгине и террористе. Пальцы её безвольно стискивали ткань или стаканы — и бессмысленный гнев, прогорклый, каким он корябался в горле, пустотелый в сути своей и настолько едкий, мог выразиться разве что тупою болью в замученном желудке. Её гнев на… то, из-за чего ей тогда на голову свалился этот, — ни к чему не приводил. И не в особняке, как и не под венцом — на голову ей свалилась уже иная, в абсурде идентично сходящаяся, вещь: не венечный и не подвенечный гнев её ни к чему не приводит тоже. Её ребёнок; её шрам через щёку; изъедающая ей слизистые и черепушку одеколоновая вонь. Это было «темой». — Да они же ничего не знают! — тогда выдавливала она, бесцельно взмахивая неспособными руками, выйдя за существом этим следом из очередного пьянского домишки. — И даже… даже не пытаются понять! Они просто… трындят! — Пусть и дальше трындят, — невозмутимо отзывалось ей это существо, обыденно не отрываясь от дороги. — Пока трындят — никто не примется пытаться понимать, а чего же у тебя мордашка в профиль всё-таки настолько странно выглядит, птичка. И она швырнула в него флягу. Не пьянскую — без воды пустую. Не попала. А хотела — в голову. Искренне. Её бесполезная злоба, сменявшаяся взмокающими — из горной пыли разводами впродоль шеи, не приводила ни больше, ни меньше — ни к чему. Бездумные отшатывания её от любого рода пламени — тоже. Огонь нужен, чтобы кипятить воду. Чтобы её вообще можно делалось пить. Теперь, в этой беспроглядной и заглушающей всхлипы мгле, из-за огня становилось осуществимо хоть как-то сквозь неё прорываться. Что существо это и делает — раз каждый не дрогнувшей ни единожды рукою. — А зачем ему становиться новым князем? Голос его вклинивается настолько по-первозданному невинно — совершенно любопытно и вот так запросто в качестве случайного и, того вероятней, наивного, заинтересованного — и наивно заинтересованного стороннего наблюдателя. Исконно фальшиво. Стэлла не вздрагивает. Даже — не дёргается. Уже. Многократно к моменту рассматриваемому понимает. Ну вот и начинается. Суккуб и козёл почти вскакивают на местах оных. — Едрить!.. — козёл слегка отклоняется подальше. — Ну не пугать же так своим… комментарием! — А этот откуда ещё взялся? — суккуб фыркает; задирает ту часть лица, где Стэлле у вида своего всенепременно встречается клюв. — Сидит тут и выпендряется! Какой бездной здесь умничаешь? Или ты с этим террористом чаи гоняешь каждое утро?! «Утро» застревает промеж скоплений редкого воздуха. Стэлла медленно вдыхает. — Вы тут все полоумные, что ли! — суккуб рвано оборачивается теперь к нему; острые крылья её особо выпирают. — Ты хоть вменяемый? И Стэлла отмечает. Хоть в рыжих всполохах. Особенно — посредь них. Несходящая эта резь. — В зависимости от того, какую сумму предложишь. Суккуб пинает камень. Козёл коротко смеётся. — Прикольный, — с зарождающимся задором просвистывает он, ненадолго пред этим зажмурившись; вертится к Стэлле. — Твой? Лицо её выразительно искажается. — Природный, — выцеживает она. — Не я же его вот таким… воспитала. Козёл свистит ещё раз. Мазутное существо продолжает заниматься… чем-то, что ему надо. Стэлла сводит плечи вновь. Постепенно — пришло это. Невесомое. Отдалённое. Незримое присутствие. Малюсенькими шажочками обучающее тому, как слушать. Версии суккуба и козла не получились ни полноценно новыми, ни хотя бы шибко оригинальными; особенно — при сравнивании их с остальными, какие Стэлле довелось ранее слушать. С её любимой пока не соперничает и близко ни одна. Авторство самой любимой Стэллой версии о террористе по честному праву принадлежит другому суккубу — какой встретился им однажды в аналогичной же бессчётным иным дыре в ярусе Гордыни. Не то, чтобы они особо искали с ним встреч; не заметить его оказалось само по себе в достаточной мере затруднительно. Он был совсем юн — что никоим образом не помешало ему уместить в себе определённое количество спирта; напротив — чему всецело поспособствовало. Из-за чего он, в общем-то, местным центром времяпрепровождения и заделался. Тело его, крикливое и постоянно заваливающееся, сияло, как вращающийся неоновый шар у потолка. У Стэллы тогда уставали глаза. То, что кричал он, сочлось ею вдруг гораздо разумнее его освещения. Говорил, в перерывах между заваливаниями, что террорист — это инопланетянин; и его другие инопланетяне к ним направили, чтобы над всеми ними ставить эксперимент. И чтобы — собирать данные. Беспрерывно — и непосредственно. И инопланетяне выйдут с ними на контакт, направив… делегацию — если, по результатам эксперимента, признают их этого достойными. Его вариант остаётся вне угодно какой конкуренции фаворитом у Стэллы. И — она с удивлением, уже без боли в глазах, впоследствии нашла его… Как будто магически логичным. Версии горного козла выходили слабоватыми. Совсем — ни в какое сравнение. Несмотря на то, что так для неё и не сделалось яснее: а кем могут быть «инопланетяне»; и, если «ино», — то где, в этом же случае, «планетяне»?.. — …Да какое «с ним сбежала»?! — голос суккуба чуть не проскрипывает, как одной поверхностью поверх другой. — Ты сам-то этого террориста хоть видел?! А те, кто видели, рассказывают, у него глаз только один! Это отвратно! Мерзость! — Не в глазах же дело! — козёл тянется повыше на своих копытцах уже открыто. — В другом! Ты не понимаешь! Вы, суккубы, вообще ничего не понимаете! Глаза — это не главное! Это… Это и не важно! Точно! Вот… — голова его принимается прокручиваться; пока — достаточно скоропалительно не обнаруживает. Нужное. — ВОТ ТЫ! ДАМОЧКА! Стэлла самостоятельно неслышно шипит от неожиданности в запылённых тканях своих. — Ты не суккубша! Без разницы, что из тебя такое, — главное, не суккубша! Скажи же: не в глазах дело! И ОНА БЫ С НИМ СБЕЖАЛА, ДАЖЕ ЕСЛИ У НЕГО И ВОВСЕ ГЛАЗ НЕТ! Стэлла разжала челюсти. После — сжала обратно. — Интересное… — у неё голос получается, как после утопления, — предположение. Про… глаза. Брови суккуба взметнулись; узоры её на мимолётное мгновение напоминают кляксы. Козёл благосклонно закачал головою. — Вот! — принимается провозглашать победу свою ныне он. — Все, кто не суккубы, всё понимают! Не в глазах всё! А в общем-то — да и без глаз даже круче! Стэлла сжимает челюсти ещё раз. Не чтобы заставить себя говорить. Чтобы оказаться в силах промолчать и далее. Она это… помнит. «Круто». Её дочь использовала это… слово. Стэлле самой так и не заделывается критически необходимым вызнавать причину конкретную его применения. Но смысл оного — по урывкам разгадывала. Здесь с глазами — так же «круто», как и у Октавии была… песня. Стэлла вынуждает себя проглатывать ком вдоль трахеи; и колени ей совсем вжимаются в грудь; чтобы желудок саднило снова. Даже так. Ту тяжёлую, быструю, какую-то… Яростную песню. Это — означает «круто». У Стэллы так и не получается ни найти, ни вспомнить — откуда «круто» взялось ранее. Она всё задаёт вопрос периодически: как слова эти у них берутся. Откуда они возникают? И — куда уходят? Но ни единая её попытка отыскать хоть какие-либо связи не приводит аналогично до этого же момента и столь аналогичным счётом ни к чему. Слова возникают — и ни она, ни, как сама предполагает, те, кто их используют, не могут ни объяснить, ни вспомнить, а откуда эти слова приходят. Почему они узнаваемы — и всецело применяемы. Как они могут в такие превратиться? У мазутного существа — не спрашивала ни разу. Да и что оно скажет? Стэлла опускает лоб на ткань. Перья на лице всё равно и так — грязные. Её ожог кругом стыка и шрам через щёку — это тоже считается за «круто»?.. — …Он точно не рыба! — свеча козла светит на его убеждение — лучезарное настолько же. — Куда — рыбам-то? А может, это птица-террорист… — Или козёл, — суккуб разозлённо фырчит; узоры её давно перестали быть разноцветными — в процессе всего разговора. — Тоже вытворяет такую же ахинею, какую ты тут боготворишь! И с такой же якобы «гениальной» мордой! Стэлла сжимает челюсти снова. «Боготворишь». Как и пораньше. Откуда?.. Козёл застывает, весь вздыбленный; пока — не совершает резко без немногого выпад в её сторону. — Или этот террорист — суккуб! — свет выделяет его рога. — Тоже вредит! — Он не суккуб, — давит сквозь выставляемые зубы — и принимается по-специальному нескоро подниматься и сама. Выше горного козла; узоры её темнеют, застывают — делаются плотнее и острей сами; короткий хвост останавливается в воздухе. — И если ты, мудозвон этакий, ещё хоть раз… — ДАМОЧКА! — козёл внезапно кричит окончательно; суккуб вынужденно отдаляется от него из-за громкости, вне возможностей описания неистово кривясь. — Спасай! Вот ТЫ КАК думаешь?! Кто террорист?! Стэлла для самой себя поражающе непринуждённо поднимает глаза. — Из остальных, — интересуется она, — кто ещё остались? — Да ты из Лимба упала, что ли, дамочка? — выражение его сменяется на взаправду теряющееся. — Так остались же… Ну что с них взять? Акулы? Да их из собственного яруса выперли! Сколько лет назад там уже?.. Да до моего рождения… Ну куда их-то? Кроме того, чтоб перед этим бандюганом их ползать… — А другие? — Стэлла переводит взгляд неспешно — с него на суккуба; последней лицо теряет разгорячённость. Узоры её приобретают многократно увиденное желтоватое… раздражение. — Рептилоиды? — козёл скрещивает руки. — Как вариант… Они же все. Ну. Это всем известно. С мыслёй — того. С прибамбасами. — А черти? — легко спрашивает Стэлла. — Милочка, — суккуб прищуривается; глядит на неё — с самым же разъявнейшим подозрением. Не как на «угрозу»; куда поболе — с подозрением, имеется ли минимальнейший смысл хоть что-либо ей отвечать, — ты правда, что ли, из Лимба к нам вывалилась? Какие черти? Куда им — вот это? Да они же даже читать — и то не умеют. — Могут научиться, — произносит Стэлла. — Да ты-то почём ведаешь, дамочка? — козёл хмыкает. — Ты этого террориста в глаза не видела! А его ведь… никто в глаза и не видел! Может, он… — смолкает ненадолго, — …невидимый?.. Или… через стены проходит?.. Суккуб простонала. — Милочка, — тинисто-золотистые зигзаги разбегаются по её животу и ногам. — Ты или помолчи, или не городи чуши. На какую бездну чертям учиться читать? Да они все… — Это же абсолютно очевидно. Вот теперь — Стэлла вздрагивает крупно. Единично. Козёл и суккуб взбудораженно оборачивают головы вновь. — Здесь всё ясно, — в полнейшей мере спокойно продолжает он; вдобавок слегка подавшись к ним от фонаря своего с рыжими всполохами. — Террорист — это один из людей-магов. Который нашёл ни для кого более не доступный способ выбраться за пределы яруса Гордыни. И хочет сконцентрировать в себе всю возможную магию птиц, чтобы сделаться единым властителем всего существующего — и того, что только начнёт существовать в будущем. И что вам всем непонятно? Горный козёл поперхнулся. Суккуб заморгала. — Да он издевается! — она устремляет лицо к беспросветно чернильному верху — подошве Гордыни над ними прямиком. — Что с перевалом этим за дрянь тут?! Не «горы разума», а бездна! Бездна идиотов! Сплошных идиотов!.. Но сияние её в жёлтом перемежается ядовитыми вкраплениями — зелёными; с невольно повторяющимся узором. Горный козёл стучит копытцем по камню пару раз. — Но, — безожидаемо осторожно подступается, — смысл в этом… Если всё же… — А как считает «дамочка»? — и Стэллу настолько же ясно по себе пробирает, как взгляд его, недвижимый и по-яркому пронзительный, застывает ненадолго. Дуги какого расползаются у суккуба по предплечьям. Стэлла выдыхает. Старается — неслышимо. Мазут и сажа. Этот солончак, забиваемый в ноздри обжигающим ветром. Та земля — как и в ярусе Гордыни; идущая трещинами, вся изжаренная; только — в цвете насыщенней. Значительно насыщенней. Как рыжий огонь. И кругом запястья — тоже. — «Дамочка» считает, — тихо выговаривает она, и суккуб, теперь жёлто-зелёная, обращает к ней свои завивающиеся в овалы и кольца отблески вместе с диском со лба козла, — что этот террорист — дурное знамя. Свет их обоих замирает секундно, чтобы смениться на слабое покачивание. — «Знамя»? — суккуб перебегает глазами: сейчас у неё — не блистающе-розовыми, а перемешивающимися в пыльно-жёлтом и кислотно-зелёном; раздражение её как будто… сметает. — Милочка. У тебя в горах кислородное голодание? «Знамя» чего? — И так все знают, чего, — козёл не выкрикивает — через рот продавливает; теперь. И — Стэлла действительно не предугадывает — первым опускается на камни обратно. Не вдумчиво. А — как махнув рукою. — Всего этого. Такая тварь из-за каких-то своих самолюбования или ко всем нам ненависти… Вот, — но этими же руками вокруг мглу не обводит; берёт себя за локти. — Этот… хуже бихимофов. Суккуб прижимает ладони ко рту. Мерцание её почти угасает. Стэлла физически ощущает, насколько стремится собою с места собраться — и лишь бы всего-то уйти. — И если он маг-человек, — еле лепечет суккуб, — и он с… ними… решит заодно… Стэлла поднимается рывком. Как не замечают её в обсуждения начале — не обращают внимания на движения её вновь и в конце его. Уже не могут. Суккуб едва светится, и только в животе и прямо посреди груди её чуть теплятся сероватые сгустки. Пламя козла делается маленьким — и трепещет, как на ветру; хотя ветра-то в их ненадолго найденном и подневольно всеобщем укрытии — как раз нет. Свежий и прохладный воздух напоминает ей сейчас такой же, каковой оказывался и в каждой из многих спальных комнат Андрэальфуса, закрывающихся им — исключительно им — изнутри. Напротив, намеренно и демонстративно на виду, не садится — падает не как бессилие; как глухой удар. Рыжие всполохи очерчивают и её взлохмаченную голову. Не разжимает челюсти. Даже не выдыхает. Пялится. «Доволен? — клокочет ей под кератином ладоней настолько узнаваемый — бессмысленный гнев. — Вот что — из-за тебя. Всё ещё хуже сделал. Как обычно». Пустотелая злость перебивается рыжими всполохами. Он не поднимает на неё глаза; он делает то, что делает всегда. Как обычно. Выверенными, ненарушаемыми движениями. Она видела их уже раз да столько; самостоятельно ей скоропостижно становилось из чего-либо иного заниматься в преимущественном большинстве своём нечем. До сих пор не понимает значений: она так и не скажет, что и как он разбирает; или чинит — когда ему надо. Но — за время всё оказалось трудно не запомнить действия. Стэлла жмурит веки. Память о действиях без фактической способности привязать к ним хоть какое-либо применение не может предоставить ни прока, ни результата. Он не смотрит на неё. Не смотрит и ни на кого из суккуба или козла тоже. Те больше не ругаются — совсем и не говорят. Всего-то за собственными сияниями пережидают ночь. А ночи здесь вечные. Стэлла помнит все действия эти в содержании их: порядок, направление, интенсивность или плавность; иногда — и… угол замаха. Или… чего бы то ни было. И в сути своей — насколько абсурдным бы ни оказывалось… Спокойные. Даже — в отвратительной, полностью вывернутой, целиком искажённой сути «умиротворённые». Казавшиеся сродними ровным образом до момента того, как угол замаха подберётся подходящий. И в этом схожи действия подобные с тою землёю. Стэлла не встретила вживую, как было — до; до мглы. Откуда бы ей встречать; но — запоминала пару раз… Карточки. То, что называется «фото». Суккубы умеют их делать — каким-то способом… Суккубы их же и притаскивают. И после — у суккубов их и утаскивают. И карточки содержат… цветные изображения. Иногда. И иногда — чёрно-серые. А иногда — разве что грязные; неудачные. Вышагивала след в след за этим мазутным существом — через ропот и гам; как выдумывала сгибаясь в спине, чтоб не торчать палкой над шныряющими нередко ему и то — под ногами чертями. И у них это было. Карточки. Перемятые; с обтрёпанными углами; кое-где — драные. Но — насколько же яркие в своей рыжине. Солончак и сажа. Растрескавшаяся земля, по которой проходится обжигающий ветер; безжизненная пустошь, в какой сбрасываемый из яруса рептилий бензин испаряется — и сжимается в сухом, как закаменелая хлебная корка, воздухе. Стэлла рассматривала, сколько Солнц застыли на карточках посреди этого неба, единственная вода от коего приходит с мазутно-нефтяными отходами; и как уводится эта же нефть оттуда, выкачиваемая, к ярусу рептилий; как она, чёрная, и как ядовитая бензиновая вода переливаются и в самих себе плывут и на заляпанных бумажках с изображениями. Солнца, красные и рыжие, не заходили — и не переставали иссушать всё, что только как ненужный яд заполучала эта просоленная, вся накалённая земля. До непроглядной мглы ночь не наступала никогда — и множество этих Солнц, стоящих в вечном зное, зажаривали умерщвлённые — мертворождённые?.. — степи и вскипающие пески. Всполохи, такие же рыжие, метались вокруг; не по-настоящему резали и пекли ей в запястье. Существо напротив сторонне опустило голову — совсем ненадолго; и, до того, как вернуться обратно к иначе наклонённому своему и сфокусированному на собственном положении занятию, остаётся с морщинами под глазами и глубже завивающимися ко рту и бровям тенями профиль его у Стэллы перед глазами именно так. Взгляд её не озвучивает ничего обновлённого: он похож на них. На тех, кому незачем учиться читать — как уже высказано. Кто не сможет «стать террористом» — да потому, что это же они. Их не пускают во что-то лучше дыр или пьянских домишек — и в помещениях брата и мужа стараются они всем естеством своим не различиться с кофейными столами. Их имена не вносятся в списки жертв катастроф — огненных ветров и таких же столбов; и гибели их не рассматриваются в качестве «гибелей» вовсе — сколько их ни вырезай. Он похож на тех, кто рождаются в придорожной пыли, в этой рыжей, знойной соли — и там же и погибнут; от ножа или отравления. От зажатого рта и смены предъэякулянта сукровичной лапшой — или от непригодной совсем ни для чего, в бензиновых разводах воды, сбрасываемой через захлопывающееся небо. Похож на тех, чьи имена не числятся среди пропавших. Потому, что таких никто не ищет. И кости их в придорожной рыжей пыли — тоже. И имён у них зачастую очевиднейше и нет. Те, кто погибают, когда сукровичная лапша раз за разом всенепременно оказывается сварена. Не имеют магии. Не могут залезать под черепушки. Не гипнотизируют — и не отражают. Разум не «освещает им путь». Разум выжирает нутро их из самой глуби. И, в повёрнутой голове, в целиком почти отсутствующем свете козла и суккуба, в «дурном знамени» и кромешной мгле, с ожогом кругом запястья и шрамом через щёку — видится Стэлле вдруг без мути и марева настолько незатейливый костяк. Она бы погибла в точности так же. В бараке — попали ножиком в глаз. Вырвавшись — зарезана в подворотне. В пустоши яруса Гордыни — заживо сожжена через стык кисти с предплечьем. Под слетающим брезентом — голод или развивающиеся болезни. Не приди это мазутное существо к ней — за ней — или не успей оно изначально; или до краёв предсказуемо — не предложи ей с ним пойти; хоть и «предложи» — для ультиматума чересчур чисто выражаемо. Её бы забили арматуринами. Или зажали в вымокшем от свалки углу. Или кровь её подхватила заражение значительно раньше, чем зародились болезни от условий или голода. Княгиня всех ярусов — мира?.. — в сути своей в точности так же похожа на них. А он… Стэлла высчитывала однажды промежутки через его движения; сверяла безгласно про себя направление. Пробовала предугадывать очерёдность — даже без и малейшего отличия в содержании действий. И — в том же и преуспела. Гибель его тоже оказалось совсем несложным предугадать. Это существо, рождённое в насилии и безволии — порождённое насилием и безволием; и — в насилии же и умрёт. Он бы погиб ожидаемо. С поставленным действием. Не под арматуринами, как она бы, и не в углу, как черти, исчезающие сотнями; без скорбного и подкорочно шокированного мерцания, как у суккуба и козла. В безволии — не. Потому, что это знойное существо бы умирало стоя. Не разворачиваясь; и — не смыкая век. Даже — с кровищей чернющей носом и горлом за раз. С жёсткой осанкой; с широко разведёнными плечами — пусть и с проткнутым одним из. Оно бы не отвернулось; и со ртом в оскале — с высоко поднятой головой. Этим ядовитым и ясным до последней сознательности взглядом, не отводимым вовсе никак, до завершения самого всего смотря открыто и прямо — с чётко поставленным подбородком и хоть более и обессиленными руками, вот только — особенно теперь понимая, какое положение удара принять. Это знойное, яростное, упрямое существо — упрямое до крайней степени такой: выберет погибнуть стоя и с поднятой высоко головою, с жёсткой осанкой и чётко поставленным подбородком, с осознанным до конечных ошмётков разума через всю пытку взглядом; выберет это — тому, чтобы скрыться или хоть как-нибудь спастись. И глаза её, единственные красные, единственные не напрочь белизна во всём уже её естестве, после прорезает ей обухом колющая и направленная боль. Не мокрая — слёз не ей по поводу прочему проливать. Настолько упрямое существо — с его… Ненадламываемой на пути своём целью. А в этом он уже похож на людей. Не на заточённых магов. Он похож на живущих людей. Дочь её знает про это; не из карточек — на иллюстрациях в книгах. Как читала мать ей — и иногда с мужем вдвоём — о том, за кем ей нужно будет следить. Приглядывать. Как рассматривали с Октавией эти чьи-то рисунки. В рисунках людей была их цель. Она могла выражаться по-разному. Но — такие люди имели в существе своём общую единозначную суть: эту идею. Ту, что находила, как поток; и ту, что ударяла, как молния у людей из других же иллюстраций; и ту, от которой хлещет по лицам кровь людская — и из-за идеи никто из них не опускает под нею лиц своих. Идея людей обрушивалась на тех, на кого взирали они с такими же жёсткою осанкой и поднятой головой; и — оставались после идеи людей сукровичная лапша, и тонны туш в траншеях, и откатывающиеся черепки с пустыми плечами под лезвиями. Но с идеей этой они погибали стоя. Стэлла вдыхает пронизывающе совсем, и свежий редкий воздух яруса горных козлов застревает ей в горле. «Разум освещает путь». До последних ошмётков разума этого останется у знойного, настолько упрямого существа, его же неизбывная — упёртая идея. Его стремление не было огненным ветром, как эти смерчи, погибают в которых черти сотнями. Не было и пустопорожней яростью, застилающей все глаза — весь разум, — изъедающей этот же разум из самого нутра, не оставляющей после в концов конце ни осознания, ни камня на камне. Это было так же. Как и то, что запоминала она, когда высовывала ненадолго из плеч голову. Как мальчишке без накидки, раздающему бескачественные газетёнки, вернуть у него прямиком с плеча пятнадцать секунд назад утащенную сумку с грошами-выручкой. Как старой суккубу с задыхающимся от кашля ребёнком-внуком подбросить отвар; как затиснутую в углу рыдающую чертявскую девчонку вытащить оттуда точечным ударом в кого-то, кто её заволок. Это не обозвать «добротой». Не придётся и «состраданием». То — точно такое же. Его стремление оказывалось принципом. Андрэальфус — сам одержим могуществом; в его стати, со всей виртуозностью геометрии и льда. С вымерзающими его фракталами, не могли прекратить наблюдать какие на внутренних слоях век своих поверженные его оппоненты. Со всеми его поблёскивающими орденами, когда ходил он в таких, бренцая ими; со всею одеколоновою вонью, в себе растворяющей и наиничтожнейшие несогласия — он движим собственным положением. Настолько вкрадчиво и хрестоматийно. Создание это пахнет не одеколоновой вонью; ржавчиной — и солью. И чем движимо это — Стэлла не понимает. И себя подлавливает на новой магически логичной вещице: с имеющимся у неё — без небольшого ничем и не имеющимся — и не предположит. С какой целью можно лет столько подряд и без любого перерыва — вот это? Стэлла не рассудит близко, сколько ему может быть объективно лет; насколько он её старше. Или, возможно, вовсе и младше; если черти — и им подобные создания — вообще часто знают свой собственный возраст. С их гибелями и нередко выбрасываемыми по возможности и без оной детьми — закономерно, если нет совсем. Не выглядел чересчур взрослее того, кто на голову свалился. Но — под глазами его по сторонам обеим давно залегли будто несвойственные для подобного лица линии; так глубоко уходящие к основаниям вверх. Как долго — вот это? Ради какой идеи — практически не иметь личных вещей; безукоризненно не оставаться — нигде и ни разу; добровольно — да не иметь ничего и вовсе. На протяжении… скольких лет? Десяти? Уже двадцати?.. Но его поставленный удар, выверенный замах его, каждое проявление этих неуёмности, ретивости и рези, его самовыстроенный настолько тщательно и баррикадно вид «неостановимого мастера войны» — показалось всё из этого сейчас ей не гибрисом или сумасшествием; не — хотя бы пожеланием. Весь его поставленный удар — и любой взмах его видятся ей теперь вдруг… Подготовительным этапом. Подготовительным — перед чем? Стремление его содержит не жажду контроля или господства; даже — не озлобленность или месть во вскипающем естестве своём. Стэлла не может понять его цель; здесь же — так и не выкопает. Но видит безусловно в фокусе своём предельно чётко, как цель эта выкована. Выплавлена из солончака и сажи; в растрескавшейся просоленной степи — и в накаляемых песках; под рыжими и красными Солнцами, не заходившими над безжизненною землёю кипящей пустыни. Цель, пробивающаяся раз за разом, как те колючки, вырастающие и в знойной пустоши. У этого настолько упрямого существа — со спесиво поднятыми бровями в ответ на любой вызов; с единственною водою — в бензине и нефти, для питья совсем непригодной; выбрасываемой — ядовитые отходы. На этой солёной, отравленной, иссушенной земле, изводимой Солнцами — без ночи. Пробилась эта идея. Из-за которой — ради которой — такое неописуемо упёртое существо погибнет стоя, с высоко поднятою головою. Этот… принцип. Это «знамя» — безрассудно и безнадёжно дурное. И — настолько же воспрявшее; в саже, нефти, бензине, мазуте, соли, пыли, ржавчине, сукровичной лапше; и — убеждённости в обязанности. Стэлла поднимает голову плавно. Непроглядная мгла опоясывает её криво торчащие, много где — переломанные перья. — Этот террорист, — произносит она, и голос её, не охрипший, не задавленный, не перешуганный — вдруг звучит настолько непоколебимо, раздельно и явственно, что и это останавливает его после свои действия. — У него есть идея. Козёл и суккуб глядят на неё измождённо. Это — тоже. Всматривается. Ничего не говорит. — «Идея» чего, — суккуб не насмехается, выкручивая интонации; не выругивается. Тело её едва-едва — и сделается полностью прозрачным. — Как бы ещё нас тут всех истребить? — Быть может, — не оспаривает Стэлла, и рыжие всполохи обвивают её профиль. — И такая. Но она у него есть. И — он за неё погибнет. Уверенно. Стоя. Свеча козла чуть трепещет узкой линией в беспроглядной мгле. — Сучаре — сучья погибель, — выплёвывает так, будто в деле самом плюётся. Стэлла поворачивает голову и смотрит прямо. Не моргая — напротив. Зрительный контакт никто из них двух здесь не отпускает. — Тоже — быть может, — настолько просто заканчивает теперь; красные глаза её, одни только не сплошняковая белизна, держат второй взгляд, по-кислотному яркий, — пристально и ровно. — К чему бы он ни стремился. И какова ни окажется его погибель. Но — у него есть идея. И погибнет он стоя — за неё. Кромешная мгла нависает кругом и кругом. Стэлла не отводит — и не опускает взгляд. Рыжие всполохи отскакивают и мечутся отражениями во взгляде втором. Вперяющемся в извалянное её в пыли — настолько непреклонное лицо.