Их покой

Отношения, когда оба со взрывными характерами, — это сложно. Сложно, когда оба вспыхивают, будто спички, и никто не хочет тушить первым. — Блять, какого хуя ты мне не доверяешь?! — Глеб аж дрожит от злости и обиды, а Серафим молча курит. — Я хоть раз давал повод?! — Давал. Глеб смотрит на него ошарашено. — И когда же? — Когда Даше на свадьбе изменял! Глеб замирает. Несколько секунд просто тишина, в которой слышно, как Серафим тушит окурок о пепельницу. — А она тут при чём? — устало спрашивает Глеб. — При том. Где мне брать гарантию, что ты снова не поступишь так же? Вот же умеет по больному ударить. А у Глеба глаза полны слёз — тех самых, что заставляют Серафима опомниться. — Я не это имел в виду… Но Глеб уже молча хватает кожанку и выбегает из квартиры. А Серафим даже не спешит его останавливать. Он просто устал. Не разлюбил — нет. Просто устал. Он никогда не хотел выносить личное на публику и поначалу наивно думал, что отношения с Глебом — это выход. Оба понимали, в какой стране живут, в какое время, и что если кто-то что-то заподозрит — им, грубо говоря, пизда. И поначалу всё было шикарно. Серафим часто гостил у Глеба, и им обоим это нравилось. Нравилось быть скрытными, прятать взгляды, играть в эти опасные игры, где главное — не спалиться. Бурные ночи, смех, адреналин в кровь… но отношения — это не игра. Со временем скрываться стало невыносимо. Вечно придумывать истории, легенды, отмазки, чтобы никто не догадался. Появлялись сомнения: а вдруг Глеб захочет «нормальной» жизни? С девушкой, с открытыми фото, с ужином у родителей? Вдруг вернётся к Даше? Нет, скорее к ней. Когда-то Даша вызывала у Сидорина ноль эмоций. А теперь одно её имя вызывало дрожь — злость, зависть, страх. Он начал её ненавидеть. И сейчас — просто устал. Не хочет искать Глеба. Не хочет даже видеть. Он решает лечь спать — ведь завтра нужно будет мириться и разгребать последствия. 06:32. Телефон буквально взрывается от звонков. — Да? — сонно тянет Серафим, ответив на звонок Серёги. — Серафим? Ты как? — Ты чё, Серёг… Бля, шесть утра, — тяжело протянул он. — Ты не знаешь?.. Серафим нахмурился. «У него чё, голос дрожит?» — Не знаю чего? — Глеб умер. И всё. Пустота. Никаких киношных истерик, никаких криков: «Это не правда!» Может. Люди ведь умирают. Или, как пел Андрей: «Смерти нет, есть день рождения наоборот.» Серафим не слушает, что говорит Слём. Эти соболезнования ему нахуй не нужны. Ему нужен Глеб — живой, уставший, вредный, но живой. Он спрашивает только: «Когда и где похороны?» — и сбрасывает трубку.

***

Чёрная рубашка давит. Под ней — единственная частичка, напоминание о Глебе: маленький кулон с их инициалами. Подарок от Глеба на День святого Валентина. В руках — две красные гвоздики. Он не знал, что принято нести, но решил, что классика не подведёт. В храме — гроб. А в гробу… Серафим не поднимает взгляд. Чувство, будто если посмотрит на Глеба — умрёт вместе с ним. В помещении — самые близкие. Каждый хоть раз причинил Глебу боль. И самое страшное — Серафим знал, что и сам тоже. Но он ведь любил. Больше жизни. Возле гроба — родители, сестра, маленький племянник. Мальчику, наверное, не объяснили, почему мама плачет, почему дедушка молчит, почему в какой-то коробке лежит его любимый дядя. Мама ведь обещала: «Если будешь хорошо себя вести, дядя Глеб снова возьмёт тебя на концерт.» А теперь — только гроб. Из мыслей его вырывает громкий женский всхлип. Даша. Серафим недовольно фыркает, видя, как она стоит ближе всех. «Тоже мне, самая близкая…» Он знал Глеба таким, каким не знал никто. И стоит в сторонке, не рыдая, а просто… дыша. Но взгляд всё же падает на лицо Глеба. Глаза закрыты, кожа бледная. От этой картины Серафима выворачивает. Он помнит, как бросал землю на крышку гроба. Как шептал тихо, почти беззвучно: — Глеб, вернись… Прошу, вернись ко мне. Он знал, что это бессмысленно. Но всё равно просил. Дверь в квартиру открылась — и его встретила пустота. Когда-то это было их убежище. Место, где никто не мог их тронуть. Там были только они. Только любовь. А теперь — лишь гулкая тишина. Такая же, как внутри него. И только сейчас он позволяет себе расплакаться. По-детски. По-девчачьи. Без попыток сдержаться. Плачет навзрыд. — Глеб, блять…Я люблю тебя Он сейчас жалеет что говорил это так редко.

***

Серафим не помнит, спал ли он этой ночью или нет. Он просто лежит на кровати — неподвижно, с пустым взглядом в потолок. Даже плакать уже нет сил. Смысл жизни утратился. С сегодняшнего дня начинается не жизнь — выживание. В квартире всё пропитано им. Каждая мелочь, каждая вещь — будто кусочек Глеба. Недопитая кружка кофе на столе, его футболка на спинке стула, зажигалка на подоконнике… И самое страшное — запах. Вся квартира пахнет Глебом. От этого больнее всего. Дышать этим воздухом больно. Но и открыть окно — невозможно. Пусть даже на несколько минут. Пусть воздух стоит, лишь бы запах не исчез. Весь дальнейший день прошёл как в тумане. Серафим всегда ругал Глеба, когда тот не ел, но сам за сегодня кусок пищи в рот так и не положил. Он вспоминает их последний разговор. Каждое слово режет, будто ножом по коже. И сейчас он не понимает, как мог вообще подумать, что Глеб способен его променять. На кого-то другого. На кого угодно. На кладбище идти страшно. Страшно увидеть крест с табличкой

Здесь покоится

Викторов.Глеб.Остапович

20.02.1996-05.09.2025

Помним и скорбим

Страшно осознать, что под этой землёй — всё, что у него было

***

На кладбище идти страшно. Слишком страшно. Пальцы дрожат, сигарета выскальзывает из рук. Он смотрит на неё, как на что-то далёкое, не имеющее к нему отношения. Когда он, наконец, доходит до кладбища, ветер хлещет по лицу, будто пытается заставить очнуться. Но холод уже не чувствуется. Ему, кажется, больше ничего не может быть больно. Между могил — сырость, запах земли и гвоздик. Он идёт медленно, будто боится, что, сделав шаг быстрее, нарушит покой того, кто лежит под землёй. Крест. Деревянный, свежий. На табличке выжжено имя, от которого внутри всё обрывается. Буквы простые, чёрные, а в них — вся его жизнь. Серафим опускается на колени. Руки сами ложатся на холодную землю. Ногти врезаются в грязь. Он не плачет — слёз нет. Просто шепчет, хрипло, как будто каждое слово рвёт изнутри: — Ты там хоть… не один, а? — Я… не знаю, как теперь, Глеб. Без тебя, блять, вообще ничего не понимаю. Он опускает голову на землю, будто надеется, что та ответит. Что услышит хоть что-то. Что под этой мерзлой землёй ему шепнут в ответ. Молчание. Только ветер шевелит сухую траву и тихо качает крест. Серафим достаёт из кармана кулон с их инициалами. Долго держит в ладони, потом прижимает к губам. — Ты просил что бы я всегда был рядом.Вот я и пришёл. Побудь теперь ты со мной, ладно? Глаза всё ещё сухие, но внутри — будто всё выжжено дотла. Ни злости, ни отчаяния, ни надежды. Только усталость. Когда он выходит с кладбища, солнце начинает садиться. Небо окрашивается в серо-розовый.

***

Он начинает ходить туда почти каждый день. Сначала просто стоит, не в силах подойти ближе. Потом садится рядом, трясущимися пальцами поправляет цветы, смахивает листья с земли — будто Глебу будет обидно, если у него тут грязно. Постепенно это становится привычкой. Он приходит, садится на холодную землю, зажигает сигарету, хотя Глеб всегда просил бросить, и тихо говорит: — Ну привет… Рассказывает ему про всё — про погоду, про соседей, про то, что вчера случайно увидел их старое фото в телефоне и чуть не разбил экран. Иногда смеётся, вспоминая какую-то глупость. Иногда просто молчит, сидит, уткнувшись в колени. Пару раз не выдерживает — рыдает так, что срывает голос. Кричит, шепчет, просит прощения, обещает всё исправить, только бы вернуть его хоть на минуту. После этого возвращается домой выжатый до последней капли. Воздух по-прежнему пахнет Глебом, и он всё ещё не может открыть окно. Пару раз ему даже кажется, что Глеб приходит. Не как в снах — слишком реально. Сидит в углу комнаты, в той самой черном худаке с анархией который у Серафима и спиздил,улыбается тихо, как раньше. Серафим не двигается, боится моргнуть — вдруг исчезнет. Но стоит ему чуть отвернуться, и всё пропадает: пустая комната, холодный воздух и гул в голове. Он перестал понимать, где реальность, а где глюки. Иногда слышит шаги по коридору, хлопок двери, звон чашки на столе — и сердце вырывается из груди. Но потом — тишина. Только собственное дыхание и дрожащие руки. Спит он откровенно хуёво. Почти не спит вообще. Лежит с открытыми глазами, глядя в потолок, и ловит каждую тень, будто там кто-то есть. Когда всё-таки засыпает — просыпается в холодном поту, с криком, потому что во сне снова видит Глеба: живого, тёплого, а потом — снова землю, крест и собственные руки в грязи.

***

Прошел месяц. Серафим всё так же приходит на кладбище — каждый день, как по расписанию. Иногда с утра, иногда к вечеру, но всегда приходит. Сидит там часами, не чувствуя ни холода, ни времени. Курит, молчит, разговаривает сам с собой. Пару раз пересекался с его мамой и сестрой. Они такие же убитые, будто живут в том же аду, только каждый — в своём. Сестра всегда тихо здоровается, мама смотрит на него глазами, в которых пусто. Серафим не знает, что сказать. Стоит рядом, молчит, потом уходит, чтобы не мешать. А вечером возвращается домой, где всё ещё пахнет Глебом. И где время будто остановилось — ровно в тот день, когда его не стало. депрессия, вот эта новомодная хрень, про которую все говорят, или у него просто окончательно фляга свистит. Да и какая, к чёрту, разница. Он ведь всё равно не пойдёт к психологу. Ну как это вообще должно выглядеть? «Здрасьте, я пидорас, у меня был парень, вот он умер, а я теперь съезжаю с катушек. И, кстати, мы оба были медийными личностями». От одной мысли передёргивает. Он знал, чем это кончится. В «свободной стране» — ага. Свободной, блядь. Свободной ровно до тех пор, пока ты не решишь быть собой. Он не сомневался: если только кто-то узнает, — конец. Его либо сотрут в грязь в сети, либо просто засунут за решётку. А там уже, он слышал, таких, как он, не жалеют. Поэтому он просто молчит. Живёт с этой болью, давит в себе всё, что ещё движется, и делает вид, что дышит.

***

Пару раз он всерьёз задумывался о том, чтобы всё закончить. Не потому что хотел умереть — просто не видел смысла жить. Каждый день казался одинаковым, серым, пропитанным отсутствием. И Серафим, как бы ему ни было больно, каждый раз отгонял эту мысль. Глеб бы не хотел, чтобы он так страдал. Не хотел бы, чтобы тот ломал себя, убивал остатки сил и надежды. И Серафим жил. Как умел. Иногда просто по привычке, иногда потому что в глубине души верил — Глеб всё ещё рядом. Рядом.

***

В один из дней он просто не выдержал. Сидел, как обычно, у могилы, что-то тихо бормотал — рассказывал, как прошла неделя, как всё вокруг стало ещё серее. А потом просто лёг. На холодную землю, прямо рядом с плитой, будто хотел быть ближе. Сначала просто лежал, смотрел в небо, где облака медленно плыли, как будто им не было дела до человеческой боли. Потом осторожно коснулся пальцами камня, шершавого, ледяного. — Прости, Глеб… — выдохнул он, почти беззвучно. Воздух вырвался из лёгких, как признание. — Я не справляюсь, слышишь? Не получается. Трава кололась в шею, в ухо заполз холодный ветер, но Серафим не двигался. Ему казалось, что если замрёт, если просто полежит рядом — Глеб вдруг ответит. Может, ветер прошелестит так, будто это его голос. Он закрыл глаза. На секунду стало чуть легче. Будто Глеб действительно был рядом — лежал рядом, дышал тем же воздухом. — Я скучаю, — прошептал Серафим. — До безумия, Глеб. И лежал так долго, пока солнце не спряталось за деревья и не стало темно. Будто время остановилось — и снова были только они двое.

***

04:33 «Я, Сидорин Серафим Владимирович, прошу об одном — об единственной просьбе после моей смерти. Похороните меня возле могилы Викторова Глеба Остаповича. Только там моё место. Прошу исполнить мою последнюю, единственную просьбу.» Эти слова он писал дрожащей рукой, глядя на листок, будто ставил в нём точку не только в предложении, а в собственной жизни. Почерк сбивался, чернила растекались — то ли от слёз, то ли от усталости. Он перечитал написанное, долго смотрел на подпись. Не театрально, не с надрывом. Просто тихо. Уставший. Он не хотел смерти. Он хотел быть рядом. Хоть как-то. Хоть под одной землёй.

***

05:21 Он лёг возле могилы Глеба, прямо на холодную, сырую землю. В руках — смятый листок бумаги, тот самый, где неровным почерком написано последнее желание. Чернила слегка расплылись от влаги, но слова всё ещё читались. Он долго смотрел на них, потом на табличку с именем Глеба. Пальцы дрожали, дыхание сбивалось, но взгляд оставался удивительно спокойным. — Прости, родной… — прошептал он, еле слышно, будто боялся потревожить тишину. — Скоро мы будем вместе. Он высыпал на ладонь какие-то таблетки, что нашёл дома в аптечке. Не думал, не считал — просто закинул их в рот и запил водой из принесённой бутылки. Ветер прошелестел по траве, будто кто-то тихо провёл ладонью по его волосам. Серафим закрыл глаза. На секунду ему показалось, что рядом дыхание — знакомое, родное, тёплое. Он улыбнулся. Тихо, почти незаметно.

***

Утром его нашли. Мимо проходила женщина, несла цветы — увидела лежащего мужчину у могилы и закричала. Полиция, скорая, суета… всё как всегда. Только для него уже ничего этого не существовало. Серафим лежал спокойно, будто спал. В руках всё ещё сжимал смятый лист бумаги, а на лице застыла едва заметная улыбка. Но там, где человеческие глаза уже ничего не видят, — он наконец открыл глаза. И впервые за долгое время не было ни боли, ни холода, ни страха. Перед ним стоял Глеб. Тот самый — живой, тёплый, с усталыми, но всё ещё ласковыми глазами. Он просто открыл руки, и Серафим шагнул в них, не раздумывая. — Я же говорил, что дождусь, — тихо сказал Глеб, прижимая его к себе. А вокруг них — ни кладбища, ни могил, ни слёз. Только свет, покой и долгожданное вместе.