Согреться

Арсений просыпается не сразу. Но даже едва-едва проморгавшись, то ли по привычке, то ли по запаху, но сразу понимает, кто усердно пытается вклиниться в его спальник. — Не дави на меня коленкой, — зевает Арсений. — Ты попадаешь прямо в пах. — М-м-мне некуда её девать. — Отрастил себе конечности… Снаружи за окном завывает ветер. Палатка дрожит, и ее не сносит одним лишь чудом. Антоновы зубы стучат друг о дружку так сильно, что Арсений прикладывает руку к его подбородку, и та начинает вибрировать. — Какого черта ты термобелье забыл? Антон вжимает голову в плечи. Его губы угрожающе синие. — А т-т-тебе оно с-с-сильно помогает? Может быть, все потому, что Антон из дома уже вышел сопливый. Две ночи подряд в лесу в адскую непогоду, когда всякий ветер тушит свежезажженный костер — та еще мука для новичка-походника. Арсений ведет пальцем по посиневшим губам и качает головой. — Что же нам с тобой делать-то, а? Он подпихивает Антонову коленку глубже меж своих ног, обнимает за холодные плечи и морщится, когда дрожь потихоньку передается ему самому до костей. Антон кладет голову ему на макушку, и Арсений целует того в шею. Беда-а-а. Антон достает платок, высмаркивается громко, и Арсений понимает, что все не то и все не так. А что с этим делать — непонятно. В такую непогоду им не вернуться, особенно ночью, поэтому Арсений судорожно думает, как Антона до рассвета сохранить. — Не спи, слышишь? Антон мычит что-то в ответ. — Что-то мне не нравится твое состояние. Не началось ли у тебя переохлаждение? Арсений берет чужое лицо в ладони, осматривает и качает головой. — Будем ужинать. — М-мне, — с усилием сглатывает тот дрожь, — что-то не хочется, Арс. — Иди в жопу. Руки Арсения плавно ползут по чужому телу: водолазка, домашние штаны, мокрые вусмерть носки. — С ума сошел? Снимай быстро! Антон хлопает глазами непонимающе, пожимает плечами и смотрит в ответ: — Что? — Ты когда носки намочил? Антон пожимает плечами. — Я, — подрагивает тот, — н-наверное не почувствовал. Арсений вылезает из спальника, хорошенько укутывает Антона и роется в сумках. Где-то у них была китайская саморазогревающаяся лапша. Он находит нагревательный элемент, наливает воды немного. Экзотермическая реакция, выделяется тепло, лапша греется. — Сейчас-сейчас. Арсений посматривает на Антона, тот то и дело норовит уплыть в сон, но что-то это не очень Арсению нравится. Тот больно тянет за волосы, Антон ойкает. — Оставайся со мной. Пока не перестанешь дрожать, никакого сна. — Почему это? Потому что. Арсений никогда не сталкивался с переохлаждением. Да, ветер, да непогода, но не середина зимы, чтобы так сильно мерзнуть.То ли неправильная обувь, которая, видимо, еще днем намокла, а дурак-Антон не сказал, то ли отсутствие термобелья, то ли напускная «да что это я ветра бояться буду», но Антон явно не в самом хорошем состоянии. Арсений находит шарф и начинает укутывать голову Антона в тюрбан. Кашемир никак не должен был в походе оказаться, но каким-то чудом — Антоновым неумением собираться и невнимательным прислушиванием к арсеньевским походным советам, — но шарф скользит в руках, и Арс оборачивает его вокруг торчащих ушей. — Эт-т-т еще к-к-как поможет? — А то что двадцать процентов тепла — это голова, это тебе ни о чем не говорит? — Г-г-говорит. — Ты где шапку свою посеял? — В б-б-брод шли. Она в в-в-воду упала. Арсений поджимает губы. — Ешь. Рука у Антона дрожит, и Арсений забирает вилку и начинает кормить с ложечки. — Мне с-с-совсем не хочется, Арс. — Две ложки. Сахар в крови поднять. Потом воды теплой дам, давай, Шаст, не капризничай. Антон медленно пережевывает и сглатывает. Арсений наматывает лапшу на вилку и пробует сам. Действительно, не мишленовский шедевр, но лучше, чем ничего. Они съели, кажется, энергетические батончики несколько часов назад, Арсений точно подремал, пока Антон не стал запихивать свои длинные конечности к нему в спальник. Антон ест неохотно, но ест, — уже хороший знак. — Не могу больше, Арс, — качает он слабо головой , — подташнивает. Арсений съедает оставшееся, закидывает в термос пару чайных пакетиков и несколько кубиков сахара, трясет, перемешивает. То, что Антон остается с ним, не спит и все еще разговаривает, — хороший знак. И Арсений очень надеется на то, что Антон, оттого, как нежно за ним ухаживают, расслабляется и ненароком ухудшает симптомы. Он и сам знает, что когда кто-то обращает внимание на его болезнь, то болезнь театрально увеличивается, и Арсений нежится в подай-принеси-согрей. Вот только, если у Антона гипотермия, и он галлюцинировать начнет, то и до гроба на колесиках недалеко. Чай заваривается. Ладно. Шажок за шажочком. Паникой делу не поможешь. Антон слепым котенком тычется в термосную кружку и доверчиво пьет из арсеньевских рук, и что-то внутри разливается теплом — какой же он все-таки свой человечек. На матрасе лежат снятые влажные носки Антона, и он стаскивает с себя теплые и колючие шерстяные носки. Антон сонливо моргает, но движет конечностями в спальнике и, кажется, все-таки натягивает их на замерзшие ступни. В рюкзаке у Арсения есть и другая пара, но та не согрета теплом его кожи. — Господи, что ж ты раньше-то не разбудил, не сказал? — Д-д-д-а дрожь, что тут необыч-ч-ч-ного-то? Арсений достает маленький пузырек с маслом, забирается внутрь спальника и лезет Антону под водолазку, растирая. Прохладный живот подрагивает на касания. — Н-н-неужто фетиш на синие губы? — Дурак. Арсений водит руками по коже, спускается ниже, к бедрам — и в этот раз ничего сексуального в этих касаниях нет. Даже между ляжек не так привычно тепло, как обычно, и от этого из груди доносится усталый вздох. Пальцы медленно забираются в пупок, слегка щекочут по ребрам, сжимают мягкий уютно-обнимательный жирок внизу живота, и непривычно маленькие вдохи-выдохи-реакции на обычные для обоих шутки успокаивают. Дотерпел, балбес. Ну, почему он просто не начал устранять проблему, почему не сказал, что шапка упала, что носки-ботинки влажные, да и про термобелье признался только сегодня днем?! Апельсиновое масло они не для этого с собой взяли, но ассоциации приятные, и сердце колотится медленнее. Арсений придвигается близко-близко, обнимает, прижимаясь животом к животу, и начинает гладить ладонями по спине. — Ну, расскажи мне что-нибудь. — Какое что-нибудь? Он пожимает плечами. — Сымпровизируй. Не спи пока, ладно? Дрожь потихоньку начинает уходить, но Арсений перестраховывается. — Сегодня был дождь, потом еще дождь, и еще двадцать, сука, раз дождь. А потом брод. И потом мы пришли на холм, ты остановился, смотрел вдаль, — пересказывает тот события дня, — а тут солнышко появилось из-за туч и бабочка. Ты не заметил, а я фотографию сделал. Тебе сюрприз. Посмотри потом. На моем телефоне. Арсений твердо берет Антона за подбородок, придвигается лицом к лицу и кусаче целует. Антон фыркает в поцелуй, но отвечает, поддается мягко, уступает, греется. Слюна у него чуть прохладная, но лукавая улыбка в уголках губ чувствуется их крепко-крепкой миндальной связью. — Это еще за что? — За то. Утром сам покажешь.