Эволюция

— Ему не суждено жить.

Но каждый когда-то

умирает, правда?

(Гафф. Бегущий по лезвию, 1982)

Арсений жмурится и откидывает голову, до боли упираясь макушкой в лежащий на боку стол. Прижимает к себе ноги — кажется, как ни согнуть, по другую сторону стола всё видно. Он его найдёт. Хотя Он и так давно нашёл Арсения. Сквозь потолок протекает химическая жижа, — издалека не разобрать какая, — равномерно капает в образовавшуюся лужу, давя на нервы монотонным звуком; где-то ещё не до конца вырубившееся электричество выхаркивается белым шумом. Противный скрежет разносится эхом по этажу, рвёт тишину в клочья, растекается по венам. У Арсения зудит под ногтями, и он, чтобы отвлечься, впивается ими в оголённые от драной ткани предплечья. Наверное, останутся кровоподтёки, но сейчас боль — камешек на Эвересте проблем: отрезвляющий, заставляющий испуганный мозг хоть и с диким скрипом, но ворочаться. На каждом приближении шагов дышит через рот мелкими урывками: чувствует, словно сердце перекрывает трахею и он вынужден заново учиться делать вдох. Последний час похож на ад — ни секунды покоя. Умирать — страшно, оставаться в живых с Ним — ещё страшнее. Арсений ведь знает, зачем Он его ищет. Прекрасно понимает, что не сможет сопротивляться, лишь оттягивает неминуемое. Арсений ошибся уже в ту минуту, как переступил порог лаборатории с одной пушкой в кармане, которую и так умудрился потерять. Хотя нет. Проиграл Арсений раньше. Гораздо раньше. Когда возомнил себя богом и выдумал усовершенствовать репликантов, внедрил им эмоции, обрезал одну из последних нитей, говорящих о том, что люди хоть в чём-то лучше роботов. Но умирать всё-таки не хочется. Хочется жить. До головокружения, до спазмов в мышцах и тошноты, когда кажется, что его вывернут наизнанку, как ненужную игрушку, безжалостно и жестоко, брезгливо морщась. Запасного выхода нет — вернее, его нет для Арсения: стоит только нашуметь, и Он явится. Остаётся вариант лезть в окно, — и плевать, что высота большая, а он не каскадер из фильмов с тысячей страховок. Но шанс на спасение есть: за окном — пожарная лестница. По крайней мере, если он разобьётся, это будет не худшим результатом. Осталось бесшумно добраться до окна, открыть его, не прирезавшись торчащими осколками, и хотя бы попытаться не вывалиться в первую же секунду. Сбоку, как назло, с помехами прорыгивается заглючившая голограмма, появляясь кусками, словно картина Пикассо в стиле кубизма; и Арсений вздрагивает, нервно сглатывая. Как не вовремя. Его потряхивает, хвалёная выдержка катится в пизду. Зачем Он играет? Убил бы поскорее, да и дело с концом. Тревога завывает вьюгой и затихает, выжидает, спрятанная под слоями бушующего океаном адреналина. Голограмма так же быстро исчезает, но «не шуметь» теперь явно бессмысленно. Приглушённый грохот вновь бьёт обухом по голове, и Арсений не успевает подумать. Вскакивает с места (по ощущениям — взмывает, не чувствуя ног) и, едва не поскользнувшись на влажных осколках, судорожно открывает окно, тянет на себя и высовывается, оценивая риски. Голограммная девочка размером с дом бесстыдно изгибается, и Арсению становится до невозможности отвратно. Хоть физическая подготовка и была его коньком всю жизнь, сейчас тело Арсению не принадлежит. Он двигается на автомате с тех пор, как потерял пушку где-то на первом этаже. А сейчас какой, пятнадцатый? двадцатый? Он давно сбился со счёта. Шаги, хотя это уже тяжёлый бег, ускоряются и приближаются. Арсений, оглянувшись на дверной проём, вытирает мокрые ладони о подранные джинсы (пот всё равно мерзким холодком лижет руки) и лезет на карниз. Цепляется за хлипкую лестницу, отталкивается от карниза и проезжается щекой по небольшому сколу, — он даже не чувствует остроты, лишь тепло, впоследствии стекающее по щеке. Забирается наверх, поймав ногами опору, не останавливается. Даже не чувствует на ладонях кровавые царапины от чудом не застрявших внутри стёклышек. Мысли вновь носятся раненым зверьём, поэтому Арсений действует на рефлексах, набирается сил на последнем издыхании. Ветер враждебно обволакивает, сдувает, пытается скинуть вниз; городской шум под ногами ещё больше бросает в отчаяние, но Арсений упорно лезет вверх. Куда-то на крышу должен прилететь Серёга. Лишь бы успел, лишь бы… — Арс! — От крика он вздрагивает. Столь родной голос обескураживает, сбивает с толку, его штырит, как наркомана во время ломки: за эти несколько лет так и не смог привыкнуть к Антонову отсутствию. Нога немного соскальзывает, ладони вновь потеют, и Арсений от неожиданности клацает зубами и прикусывает язык. Он морщится, перехватывает ступеньки, впиваясь до побелевших костяшек, и для безопасности обхватывает внутренней стороной локтя боковой прут в попытке переждать приступ паники. Арсений жмурится и обессиленно утыкается лбом в охлаждающий тело — не мысли — металл. Блядская хуета, блядь. Что ж его так вклинило-то. — Ну же, Арс, — просит так, как бы сделал это Антон. Притаившаяся тревога возбухает, бурлит и пузырится, недовольная чем-то, и заставляет окунуться в лишние воспоминания.       — Ну же, Арс, взгляни на меня. Я люблю тебя, слышишь? — солнечно улыбается Шаст, подхватывая пальцами подбородок, и бережно поглаживает скулу, пока они вместе сидят на полутёмной кухне после тяжёлого дня. Арсений жадно льнёт к прикосновению, шепчет признание в ответ и со счастливым блеском в глазах (словно звёзды в зеркальном отражении кристально-голубого озера) прикасается к губам, чувствуя, как Антон углубляет поцелуй. Еле слышный клаксон, пробившийся сквозь слои загрязнённого воздуха и завывания ветра, вырывает из мыслей, и Арсений считает про себя от одного до ста. Надо отвлечься. Хотя работает это, откровенно говоря, хуёво. — Арс, пожалуйста, помоги, — отчаянно взмаливается. Это не голос Антона. Нет. Нельзя поддаваться соблазну, но глаза сами распахиваются, и Арсений смотрит вниз. Прямо на Антона. Те же кудри, только неимоверно грязные, взлохмаченные и местами слипшиеся от пота; родинка на носу; глаза, цвет которых не разглядеть при таком расстоянии и освещении, но Арсений-то уверен — зелёные; и только лицо в грязи и ссадинах, — на это больно смотреть. Что бы ни говорил этот репликант, Арсений не должен ему верить. Не должен. Не…       — Арс, пожалуйста, помоги мне с этой ебалой, я щас умру. Я не могу уже. По второму кругу перебираю эти несчастные рубашки, — мученически стонет Шаст и с утрированным драматизмом плюхается на диван прямо со шмотками в руках. Арсений прячет улыбку в кулаке и идёт помогать. Чёрт. Какой же он баклан. Очумевшее сердце стучит в висках, надрывно умоляя поверить Антоновой речи снизу; слова Арсений даже не разбирает. Слёзы накатывают на глаза, его начинает трясти вместе с лестницей. От состояния физической подвешенности трясёт ещё больше, пальцы так и норовят отпустить прутья. Арсений понятия не имеет, что делать — сил перебраться на каркас не хватит даже на адреналине, — от того окна он пролез лишь пару этажей. Кристаллически понятно: стоит разжать руки, и он тотчас полетит вниз. Сука. Ещё и высота. Смотреть под ноги, на землю, боязно, но, не зная зачем, Арсений всё равно это делает. Мазохистское удовольствие: в глазах раскачиваются обшарпанные стены домов, земля вспышками то приближается, то отдаляется, как будто его штормит на прозрачных слоях атмосферы. Арсений с ухающим в пятки сердцем дрожаще выдыхает и поднимает голову, осоловевшим взглядом уставившись на стенку перед собой. До него не сразу доносится собственное имя, только почему-то сбоку, а не снизу. Арсений мысленно откликается, не в силах произнести ни звука. Во рту сухо, голосовые связки натянуты до грани срыва. — Арс, я помогу, иди сюда! Я поймаю тебя! Арсений сглатывает, с сомнением косится то на Антона, высунувшегося из окна, то на собственные руки на лестнице.       — Арс, это тебе. — Антон протягивает букет красивых пионов прямо в коридоре. Сбоку — заваленная хламом тумбочка и куча курток на вешалке, внизу — хаотично валяющаяся обувь (когда-нибудь они обязательно это разберут). Но Арсений чувствует себя самым счастливым человеком, когда берёт в руки цветы, прижимает их к себе, как хрустальную вазу, и, вдыхая их аромат, из-под ресниц шкодливо наблюдает за смущающимся Шастом. Уже в реальности смотрит на Антона, и в глазах, — точно зелёных, он же сам их делал, — видит негласный уговор «я помогу тебе, а ты поможешь мне». Идти на уступки не хочется, но ладони, уставшие, саднящие, ещё немного — и соскользнут. Арсений разворачивается, перехватывая лестницу, и пытается перебраться на каркас. Конечности не слушаются, хотя дело-то лёгкое. В какой-то момент кирпичик под ногой валится вниз, и Арсений теряет равновесие. Застрявший в панике между пожарной лестницей и окном, судорожно пытается зацепиться за пластиковую раму, но пальцы беспощадно съезжают, и больше он не чувствует никакой опоры — ни руками, ни ногами. Душа вылетает, но жизнь так и не проносится перед глазами. Мозгом он принимает ситуацию, рефлексами — пытается за что-то ухватиться. С момента падения, наверное, не проходит и секунды, но Арсений чувствует её как мучительную вечность. Пока за запястье его не хватает Антон. Рука от толчка болит, ладони противно зудят от хренового зацепа, Арсений неприятно шмякается об стену, но вместе с этой болью приходит облегчение: не сейчас. Его подтягивают, и Арсений с титаническим трудом забирается на каркас и без ног валится на пол. Истерически смеётся. Господи, он только что чуть не умер, ещё и так нелепо. Руки с концами ободраны в кровь, как и сердце, тахикардия всё не отпускает, и Арсений вдавливает пальцами веки, чтобы привести себя в порядок. Не выходит. Сворачивается калачиком на полу и жадно хватает воздух, не видя за пеленой слёз ничего. Арсений не чувствует даже своё тело, не контролирует его, оно становится чужим, неродным. Слышит шаги. Перед носом суетится размытое бежевое пятно, и Арсений закрывает глаза. Он сам не понимает, чего хочет, в голове всплывают лишь образы Антона: заёбанный в поезде, бурчащий по утрам, напуганный после фильма, переживающий, неуверенный, недовольный, любящий и любимый. Почему-то телу становится тяжелее и теплее, — похоже, Арсений больше не валяется на полу. Что вообще происходит? Он чувствует мягкие объятия и тепло чужой кожи, при этом всё естество беснуется, вопит о чём-то, кажется, важном. Ещё немного, — и Арсения разорвёт, он больше не может. Утыкается носом в кожу, выплёскивает эмоции через слёзы, хотя их словно не становится меньше, и чувствует влажные пальцы в кольцах у себя на макушке. Антоновы, он их не спутает. Стоп, Антоновы?       — Арс, — хрипит Шаст в одну из последних встреч. Больничный писк ревёт слиянием чёрных дыр, оглушая не только слух, но и все эмоции. Арсений честно пытается непринуждённо улыбаться, чтобы Антону не было так погано, но уголки губ как будто безвозвратно пришиты, и нет возможности ими пошевелить. — Пожалуйста, слышишь? Всё будет заебись, Арс. Просто так от меня не отделаешься, — шутит, еле сжимая ослабевшими руками Арсово запястье. Арсения словно плитой придавило, но он болезненно рвёт нить безысходности, заставляя себя улыбаться, легко прижимается губами к Антоновой щеке и отворачивается, чтобы занять руки и почистить мандарин. Антон умер через несколько дней. По-идиотски несправедливо и быстро, болезненно. Он должен был жить, наслаждаться каждым мгновением и никогда не погасать. Но кто тогда сидит рядом с Арсением прямо сейчас? Слёзы кончились, он шмыгает носом и хочет отодвинуться, однако тело всё ещё не его, он лишь наблюдатель: ощущает, слышит, а сделать и прочувствовать ничего не может. Паника закрадывается тенью под шальной вуалью мнимого отчуждённого спокойствия.       — Дим, нет! Ты не понимаешь, — хмурится Арсений, обходя диван, и откидывает подобие белоснежного савана в сторону, но отвернувшийся Дима пока этого не видит, отвлечённый настенными чертежами и схемами.       — Да, Арсений, я не понимаю, зачем ты это сделал, — сквозь зубы чеканит Позов. — Для чего ты внедрил репликантам воспоминания? Зачем им чувствовать? Репликанты! Ты не думал, почему они так называются, дурья ты башка? От слова «реплика», что значит «копия», блядь! Ко-пи-я, не оригинал, не отдельная ступень эволюции. Они были воссозданы только для того, чтобы помогать людям выжить после ебучего ядерного взрыва, который, собственно, и возник из-за репликантов! Они живут четыре года, Арсений, выполняют указания беспрекословно, потому что они не чувствуют. Они роботы, не-жи-вы-е. За четыре года они не успевают впитать весь эмоциональный спектр, и это лучше… для всех, а ты придумываешь хуйню и внедряешь им… воспоминания… — Дима разворачивается под конец тирады и тупым взглядом упирается в репликанта на диване. В репликанта, точь-в-точь похожего на их Антона. — Ёбан-бобан.       — Репликанты с воспоминаниями могут не знать, что они не люди, это никак не помешает их социальному взаимодействию. Они не смогут сделать ничего дурного, потому что будут думать, что они такие, как все. А срок жизни… Ну, а срок их жизни потом, может быть, и продлим.       Несколько минут стоит гробовая тишина, и, пока Арсений ковыряется с техникой, что-то настраивая, переключая голограмму с одного режима на другой, копаясь в мелких деталях, Дима осторожно подходит к лежащему на диване телу, кажется, полностью проигнорировав объяснение.       — Арсений, у тебя крыша не съехала? Там, может, старческое что-нибудь? — опасливо косится вбок.       Арсений закатывает глаза и, не отрываясь от своего n-скопа (помилуйте, Дима — стоматолог, а не учёный), показывает фак.       — Не ври хотя бы себе, — поджимает губы Дима. — Ты создал их, чтобы, прежде всего, помочь себе справиться с тоской по Антону. Да блядь, это же полная его копия!       Дима бьёт в точку, прямо по больному, и Арсений, пользуясь тем, что стоит спиной, морщится и на секунду залипает. Мотает головой, чтобы выбросить ненужные мысли, и откладывает приборы.       — Смотри. — Арсений подходит к Диме, подводит его ближе к репликанту, шутя что-то про острые зубы и нежную Димину сущность. Он берёт Позова за кисть и, не видя сопротивления, прижимает к тёплой коже робота, заставляет почувствовать под грудью размеренное биение сердца. — Это не Антон, это Ш011920. Но ты представь, у него воспоминания Антона, он будет почти как Антон!       — Почти, — вырывает руку Дима. — Репликанты никогда не смогут заменить человека. Этот репликант навсегда так и останется Ш011920.       — Но представь себе, какие только исследования на них можно будет проводить! Какие научные открытия будут!       Дима отходит на пару шагов и разочарованно поджимает губы, с тоской глядя на Арсения.       — Тебе бы к психиатру, Арс. А если они начнут протестовать? У них же будет весь спектр человеческих эмоций. Все основания начать бунт.       — Будем решать проблему по мере её поступления. А пока… Включаем, Дим. — Глаза Арсения горят ненормальной поволокой, мерцают эпилептическим режимом гирлянды.       — Что ты будешь делать, когда этого подобия Антона не станет тоже? — под нос вздыхает Дима. И видит, как после щелчка распахиваются зелёные глаза репликанта. Позов не может на это смотреть и, пока Арсений занят исследованием, по-тихому смывается. Точно. Репликанты. Руки на его голове — Антона. Но не того, который человек, а того, который робот. В конечности возвращается покалывание, в ссадины и телесные повреждения — боль. Он чувствует её везде — в голове, на руках, во всём туловище, в ногах. Открывает глаза и замыленным взглядом утыкается в плечо. — Тут родинка была, — невнятно хрипит Арсений, постепенно возвращая контроль над телом. Шевелиться не хочется. Хочется, чтобы как раньше, когда Антон в моменты выгорания усаживал его на постель, делал массаж и приносил вкусный травяной чай. Без сахара. Когда у Арсения не было сил говорить и он благодарно улыбался, глазами выражая лишь мизерную часть эмоций. — Ты сам её пропустил. — Я специально это сделал, чтобы что-то зрительное могло напоминать о том, что ты не он. Хотя что говорить. Он не монстр. — Его больше нет, — шепчет в самое ухо, словами проникая до мозга, и кусает мочку. Ведёт кончиками пальцев по шее, заправляет выбившийся локон за ухо, кажется, чтобы довести Арсения. Арсений скрипит зубами, выпрямляется — как будто его позвоночник нанизали на палку. После этих слов безумно хочется отстраниться, и он порывается вперёд, но Антонова хватка с нежной мгновенно сменяется на стальную, и его притягивают обратно к груди. Арсений готов разочарованно застонать, вынужденный слушать дыхание, заставляющее волосы встать дыбом.       Арсений не понимает, когда его проект пошёл не туда. Он бездумно кивает головой голосу в трубке на новость о побеге Ш011920.       Сбой в программе удивляет, но Арсений не придаёт большого значения проблеме, ведь что может случиться? Как сбежал, так и вернётся. Непонятно только, откуда у него возник повод для такого поступка.       Но проходит несколько дней, репликант так и не появляется, а на всю огласку гремит новость о жертвах с роботом в роли преступника. Арсений впервые заметно напрягается. Он вдыхает ртом. Ресурсов на панику больше не хватает: их и так было мало. Лишь одна мысль бьётся в голове — не рассказывать. Сопротивляться нет желания. И пока внутри всё подбитой птицей верещит об опасноти: «Очнись! Мы хотим жить!», Арсений прикрывает глаза и расслабляется телом. Ненавидит себя за то, что позволил такому случиться с его Антоном, за то, что никогда не слушал Диму. Сейчас он ненавидит себя почти за всё. Поэтому молчать на важные вопросы — единственное, что он может сделать хорошего для этого мира. Ему всё равно не выбраться добровольно, поэтому Арсений бездумно смотрит вперёд — сквозь распахнутое, но ещё не разбитое окно. Где-то там мелькают отблески голограмм; пятна флайкаров и патрулирующих улицы дронов. Антонова хватка вновь ослабевает, и Арсений чувствует лёгкие поглаживания в районе живота, невольно напрягая пресс. Через сколько минут ему всадят нож под сердце? Или его будут пытать медленно и мучительно? Зря он со временем начал пренебрегать тестом Войта-Кампфа, проверил бы Антона-который-репликант на уровень адекватности, и проблем бы не было. Наверное.       Арсений забил тревогу. Вначале в своей лаборатории, пытаясь отследить Ш011920. Подключал Серёжу с его нелегальными связями, но всё равно ничего не получалось. Репликант исчез с радаров, испарился.       И вроде всё уладилось, ни слуху, ни духу не было от Ш011920 несколько месяцев, но состояние хуёвое. Арсений за неделю успел дважды загнаться: подкосили и вышедший из-под контроля репликант, и нахлынувший внезапно экзистенциальный кризис (Дима-то был прав, Арсений не устанет это повторять). Как только Серёжа смог его вытащить из самобичевания?       В общем, Арсений успокоился. Правда, до тех пор, пока на пороге не обнаружил письмо с угрозой; временем встречи и адресом заброшенной лаборатории.       Предупредив о походе только Серёжу, проигнорировав красноречивые маты в свой адрес, повесил на ремень пушку и пошёл, рассудив, что, раз Ш011920 — его детище, они смогут договориться. Какая наивность. Глаза сами прикрываются, и Арсений не замечает, как его начинают окликать. — Арс… помоги мне. — «Я же тебе помог» просачивается ядом меж строк. Арсений выдыхает и поджимает губы. Терять нечего, отмалчиваться всё-таки бессмысленно, разве что можно время потянуть — авось у Серёжи хватит думалки просканировать этажи, если он, конечно, вообще успеет. — Что тебе надо? Ты и сам можешь узнать… всё. — Нет, мой хороший, не всё. — Его со смешком целуют в шею, целомудренно, но так, что мурашки вновь бегут по коже. Голос бархатный, вкрадчивый, вовсе не такой, какой был у Антона. Уже и не пытается притворяться. — Как продлить жизнь? «Через чью-то смерть», — должен ответить Арсений. «Ты не заслуживаешь», — орёт в сердцах. — Никак, — выдавливает в итоге. — Я не изменял продолжительность жизни, только эмоции. Самое лаконичное, не несущее за собой никаких лишний объяснений. Потому что… Без насилия и правда никак. Он врёт лишь наполовину. Только вот конечности неприятно немеют, а тело слабеет, словно в наказание за ложь, и Арсений постепенно обмякает марионеткой в руках Антона. Управляемый, подвластный. — Мне больно, Арс. Мне тоже, — шевелит одними губами, потому что связки ослабли ненатянутыми струнами. Отвечать, спорить, говорить нет сил, да и смысла — тоже. Арсений чувствует поглаживания на бедре, его клонит в сон. Глаза прикрываются, и голова ослабевает, но он усилием воли цепляется за ускользающие нити реальности. Сжимает и разжимает пальцы на ногах, — как последний якорь реальности, — дышит ртом. Но тело так и норовит отключиться. Где же Серёжа… Он чувствует, как рука с бедра исчезает, и бодает головой (хотя хочет вывернуться и пихнуть локтём) в знак протеста. Было гораздо спокойнее знать, откуда не ждать беды. — Мне не хочется тебя убивать, — протягивает Антон, вплетая пальцы в Арсеньевы чёрные вихры. Хватает за локоны до боли и заставляет откинуть голову назад, обнажить шею. Арсений болезненно стонет, почти физически ощущая себя падающим с лезвия — слишком далеко и долго бежал. — Ты так любишь жизнь, даже несмотря на невзгоды, как-то обидно тебя ломать. Но это необходимо, понимаешь? Хотя ты ещё можешь всё изменить. Рука Антона возвращается на живот, но не задерживается там надолго — лишь поднимает футболку к груди, и Арсений вздрагивает от холодного металлического острия на коже. Оно вначале оглаживает, пёрышком ласкает каждый сантиметр кожи, выписывает узоры, а потом начинает колоть. Слегка, будто играясь. Затем — всё сильнее, прогрессируя, протыкая кожу, кажется, до внутренностей, до костей, до изнанки. Боль колючими тычками ползёт по всем нервным окончаниям, хочется кричать и кричать, но сил хватает только на неконтролируемые слёзы, непроизвольную дрожь в теле и на то, чтобы открыть рот, дёргая судорожно подрагивающей челюстью, как выброшенная на берег рыба. Потому что дышать нечем. Кадык дёргается под кожей, Арсений шепчет умоляюще, слышит звон в ушах и раскатистую речь Антона, но не улавливает смысла. Ощущает резкую пронзающую боль, словно его насадили на кол, только брюхом, и хрипит, давится своей же слюной от неудобного положения головы. Впивается ногтями в ладони, — на большее его не хватит. Кровь течёт по коже, мерзко холодя. Но с новым приступом не хочется ничего, даже орать, он чувствует себя разрезанной тряпкой, выжатой и полетящей в мусорку через пару дней, поэтому молчит и рвано дышит, выгибая спину. И вдруг не чувствует боли. Совсем. Никакой. Лишь облегчение, несоизмеримое ни с чем, непонятные судороги с ознобом и то, что он почему-то ничего не видит. Арсений наконец-таки отключается.

***

Тишина дребезжит непрерывно, вдыхая в тело тревожность, заставляя ожидать подвоха. Арсений лежит на спине и даже не пытается подняться, лишь бессмысленно рассматривает белое пространство, повернув голову вбок. То ли какая-то комната, то ли галлюцинации. То ли… Арсений хмыкает и оскаливается, но всё это — как в матовом тумане: нереально, словно не с ним. …умер. Ладонями закрывает глаза, ногтями царапает кожу головы, и одинокая слеза катится по щеке, капает… на пол? В пространство? Арсений не знает, что это, и знать не хочет. Он хочет лишь вернуться туда, где жизнь была, и была не только у него, но и у Антона тоже. Вернуться туда, где он был счастлив на все сто процентов. Всхлипывать не хочется, отсутствие боли радует, и Арсений, переступая через глыбу отчаяния в сознании, всё-таки опирается на локти и садится, складывает ноги по-турецки. В любом случае, умереть лучше, чем остаться с этим ублюдком тет-а-тет. Что только делать здесь и зачем вся эта канитель с белым фоном — непонятно. Он оглядывается в попытке найти что-то, встаёт на ноги с кряхтением и уходит куда-то влево, потом в другую сторону. Но нигде ничего нет, кроме одного и того же белого пространства. Жаль, с Серёжей не увиделся. И перед Димой не извинился, всё-таки тот не ошибся. Так-то давно стоило выучить: Дима Позов всегда прав. Арсений садится опять на пол, найдя примерно абсолютное ничего, упирается локтями в колени и опирается лбом на руки. Понятия не имеет, сколько так сидит, пока белизна выдавливает глаза яркостью, тишина режет наждачкой уши, а обезумевшие мысли стаей заглатывают Арсения, не разжёвывая. Его катапультой выбрасывает из сознания от едва прикоснувшихся к плечу пальцев, и Арсений, вздрогнув, оборачивается. Блядский боже. Он вскакивает на ноги, чуть не спотыкаясь на ровном месте, и бесцеремонно поворачивает Антона вбок. Цел и невредим, и родинка на месте. Выглядит потрясающе: посвежевший, здоровый. Улыбка наползает на лицо, сердце ускоряется, хочется по-нищенски позорно разреветься, но слёз, кажется, не осталось. И Арсений суматошно наскакивает на Антона, виснет на нём липучкой и прижимается носом к шее, чтобы вдохнуть родной запах. Не верится. После стольких лет мучений. Он не замечает, что картинка перед глазами размывается. Арсений слышит Антонов смех — а может, и свой тоже, но это сейчас так неважно. — Я пиздецки скучал, Арс, — шепчет так бережно, нежно, поддерживает аккуратно, словно Арсений не человек, а фарфоровая кукла. — И я, Шаст, и я… — льнёт ближе, плавится от ласки, от пальцев, мягко стирающих мокрые дорожки с щёк. И белизна больше не кажется такой раздражающей, — наоборот, это же целый холст для новых красок и цветов, васильков там… Арсений улыбается так глупо, по-дурацки, но как же всё равно: он видит абсолютно такое же выражение лица у Антона. Когда эйфория спадает, Антон рассказывает о здешних правилах (с его подачи материализовалось их любимое место в Питере) и расспрашивает о жизни. А Арсений и рассказывает. Начиная с того, как ему было хуёво после Антоновой смерти: будто орган вытащили, лишили какого-то чувства и выкинули на улицу, аки бездомного котёнка — жить дальше эту жизнь. Рассказывает о Диме, о своих открытиях и изобретениях, затыкаясь только перед днём смерти. Страшно как-то, стыдливо, и Арсений отводит взгляд, безумно благодарный терпеливому Антону, не вставляющему свои пять копеек. Но наматывает яйца на кулак и, запинаясь, рассказывает в деталях; признаётся в том, что Ш011920 — попытка создать кого-то похожего на Антона. Потому что так и не смог справиться с тоской, одиночеством и убивающими изнутри мыслями. От неловкости Арсений сжимается. Чувствует мягкие объятия Антона, чуть воспрянув духом. Кажется, проходят часы, время летит незаметно; они не замолкают, и темы не заканчиваются. Насытиться друг другом хочется сполна, за все те годы, проведённые врозь. — А почему ему нельзя знать, как продлить жизнь? — Антон выпускает его из объятий и плавно опускает вниз, заставляя сесть. Кладёт голову на колени, устраивается поудобнее и прикрывает глаза от приятных поглаживаний пальцев в волосах. — Понимаешь, — вздыхает Арсений, — жизнь в обмен на смерть. Я не планировал жизнь репликантов больше четырёх лет, и изменить этот срок не в проектировании, а когда репликант уже существует… Ради этого придётся пожертвовать чьей-то жизнью. Там, конечно, не магия какая-то, всё объясняется, — смеётся. И от сердца отлегает груз: теперь ему нечего бояться. Он рассказывает обо всех опытах, удачных и нет; о результатах исследований, видя заинтересованный блеск в глазах Антона. На груди становится тепло, на сердце распускаются одуванчики. — Как-то даже легко продлить им жизнь, получается, — хмыкает Антон. — Зато цена какая, — бормочет Арсений. Антон садится и утягивает его в поцелуй, томный, нежный. Поэтому Арсений, абсолютно расслабившийся и разнеженный, никак не ожидает вместо отстранившихся на секунду губ почувствовать бутылёк с жидкостью. Растерянно глотает, не успев среагировать, и непонимающе смотрит на Антона побитой, слепо доверившейся собакой. Что опять происходит? Он ничего не понимает, мир рушится в мгновение, когда он видит хищный оскал Антона. Господи, какой же Арсений придурок. Его обвели вокруг пальца, а он рассказал всё начисто без задней мысли. И как только не догадался?.. — Я не думаю, что твоя жизнь имеет цену, — целует оторопевшего Арсения в макушку, вводя в предплечье шприц. Арсений вздрагивает от резкого укола, пытается вырвать руку, но Антонова хватка слишком сильная — до расцветающей красноты на коже, до увядающей надежды. Он шарится глазами в панике по чужому телу, пытаясь найти подвох, тупую шутку, но не видит ничего, кроме самодовольного лица. Больше не сопротивляется, когда Антон усаживает его на пол, вытащив иглу из кожи. Ничего не чувствует, кроме опустошения. Внутри — дыра, как в этом белом пространстве. Яд выпил, кровь дал, чего ему ещё бояться? Голограмма окружающего мира портится, глючит, мигает, и мгновениями Арсений видит то стены лаборатории, то пейзаж серого, дождливого Питера.