в твоем слипстриме: контракт на двоих

Комната, в которую его направили, была воплощением безликой корпоративной пытки. Стены цвета овсянки, серый ковролин, стол из светлого дерева, на котором не было ничего, кроме коробки с бумажными салфетками, и два кресла, обитые жесткой, неприятной на ощупь тканью. Единственное окно выходило на парковку, где серый английский дождь монотонно барабанил по крышам дорогих автомобилей. Воздух пах ничем — стерильной пустотой, которую не могли скрыть ни слабый аромат чистящего средства, ни едва уловимый запах бумаги. Ландо ненавидел такие места. Он черпал энергию из шума, из движения, из ярких красок паддока, из рева моторов, из смеха его механиков. Эта комната была вакуумом. Она высасывала из него жизнь. Он пришел ровно в девять, ни минутой раньше, ни минутой позже. Это было его маленькое пассивно-агрессивное восстание. Он будет соблюдать правила, но не даст им ни на йоту больше, чем требуется. Он уже прокрутил в голове предстоящую сессию. План был прост: включить «режим Ландо». Улыбаться, шутить, быть очаровательным и немного поверхностным. Отвечать на вопросы так, как он отвечал на них сотням журналистов. Сказать то, что от него хотят услышать: да, я совершил ошибку, да, я усвоил урок, да, мы с Оскаром теперь лучшие друзья. Час этой пытки, и можно будет сбежать на симулятор, в реальный мир. Доктор Элли Шарма уже была там. Она сидела в одном из кресел, невозмутимая, как буддийский монах. На ней была простая темно-синяя блузка и серые брюки. Никаких украшений, кроме тонких часов на запястье. Ее темные волосы были собраны в аккуратный узел на затылке. Она не смотрела в телефон и не перебирала бумаги. Она просто сидела и смотрела на дождь за окном. Когда Ландо вошел, она повернула голову, и ее спокойные, карие глаза встретились с его. В них не было ни осуждения, ни сочувствия. Лишь тихое, пристальное внимание. — Ландо. Спасибо, что пришли вовремя, — сказала она. Голос у нее был низкий и ровный, без акцента. — Присаживайтесь. — Доброе утро, док! — бодро ответил он, растягивая губы в своей самой обезоруживающей улыбке. Он плюхнулся в кресло напротив нее. — Кушетки не будет? А я-то думал, у психологов всегда есть кушетка. Лег, рассказал о тяжелом детстве… Он ожидал ответной улыбки, даже формальной. Но ее не последовало. Уголки ее губ даже не дрогнули. Она просто смотрела на него, давая его шутке повиснуть в стерильном воздухе и умереть позорной смертью. Неловкость уколола его, как тонкая иголка. — Мы можем обойтись без кушетки, — спокойно ответила она. — Как вы себя чувствуете сегодня? — Отлично! Готов к работе! — он потер руки с преувеличенным энтузиазмом. — Так что у нас по плану? Командные обнимашки? Пробежка в одном мешке? Я открыт для предложений. Он снова попытался пустить в ход свое обаяние, но оно разбивалось о ее спокойствие, как волна о скалу. Она не играла в его игру. — Для начала мы просто поговорим, — сказала она. — Я смотрела записи всех ваших гонок в этом сезоне. Несколько раз. Это сбило его с толку. Он приготовился к вопросам о чувствах, о «внутреннем ребенке» и прочей психологической чепухе. А она вторглась на его территорию. Начала с гонок. — О, да? И что скажете? Мой пилотаж достаточно телегеничен? — он снова попытался отшутиться. — Ваш стиль пилотажа — это фейерверк, Ландо, — сказала она, и это было настолько точное и неожиданное определение, что он на мгновение замолчал. — Ярко, непредсказуемо, захватывающе. Вы полагаетесь на инстинкт, на чувство машины, на талант, данный вам от природы. Ваш поул в дождевой квалификации в Спа — это было невероятно, вы искусный гений. Никто другой так бы не смог. Он невольно выпрямился в кресле. Похвала. Настоящая, по делу. Он не ожидал этого. Он почувствовал, как напряжение в плечах немного спало. Может, она не так уж и плоха. Может, она его понимает. — Но у фейерверка есть и обратная сторона, — продолжила она все тем же ровным тоном. — Он нестабилен. Он зависит от множества внешних факторов. Он сжигает огромное количество энергии за короткое время. Иногда он освещает все небо, а иногда — взрывается прямо на старте, так и не взлетев. Ваша авария в Абу-Даби и была таким взрывом. Ландо снова напрягся. Ловушка захлопнулась. Она заманила его похвалой, чтобы нанести удар. — Это был гоночный инцидент. Такое случается. — Нет, — мягко, но непреклонно возразила она. — Это был не гоночный инцидент. Это был эмоциональный срыв, который произошел на скорости триста километров в час. И самое интересное не в том, что он произошел. А в том, почему. Она подалась немного вперед, и ее взгляд стал еще более сфокусированным. — Вы ведете себя в жизни точно так же, как на трассе, Ландо. Вы полагаетесь на свое обаяние и юмор. Это ваш природный талант. Ваше оружие. Когда вы входите в комнату, вы запускаете фейерверк. Шутки, улыбки, энергия. Вы очаровываете людей. Заставляете их смеяться. И это работает. Почти всегда. Его улыбка, которую он все это время держал на лице, как щит, начала казаться ему тяжелой и чужеродной. Он чувствовал, как она сканирует его, слой за слоем, проникая под кожу, туда, куда он не пускал никого. — Но что происходит, когда этого недостаточно? — ее голос стал тише, но проникал, казалось, прямо в мозг. — Что происходит, когда шутки не работают? Когда обаяние бессильно? Что вы делаете, когда ваш фейерверк гаснет, а проблема остается? Он молчал. Во рту снова пересохло. Он смотрел на коробку с салфетками на столе и думал, не для того ли они здесь, чтобы утирать слезы таким вот бедолагам, как он. — Вы злитесь, — ответила она сама за него. — Или впадаете в отчаяние. Но вы никогда не показываете этого. Вы прячете это за еще более широкой улыбкой. За еще более громкой шуткой. Вы выстроили маску, Ландо. И носите ее так давно, что, боюсь, начинаете забывать, как выглядит ваше настоящее лицо. Ландо издал нервный смешок. — Док, вы немного драматизируете. Я просто веселый парень. Всегда таким был. — Правда? — она слегка приподняла бровь. Затем она молча потянулась к планшету, лежавшему на столе экраном вниз. Она разблокировала его и развернула к Ландо. — Давайте посмотрим на одного веселого парня. На экране было видео. Интервью после Гран-при Венгрии этим летом. Гонка, в которой он стартовал третьим, но из-за неудачной стратегии команды финишировал лишь девятым. Он помнил тот день. Помнил свинцовую тяжесть разочарования в груди. Но на экране он, конечно же, улыбался. На экране планшета был он сам. Версия Ландо трехмесячной давности, стоящая перед пресс-волом, залитая светом софитов. Вокруг жужжали голоса журналистов, щелкали затворы фотокамер. Он был в пропотевшей командной футболке, волосы еще влажные после гонки. И он улыбался. Широко, непринужденно, как и всегда. «Ландо, очередная гонка, где темп был, а результата нет. Что вы чувствуете?» — раздался из динамиков голос знакомого репортера Sky Sports. Экранный Ландо рассмеялся. Легко, заразительно. «Да ладно, парни, не будьте такими мрачными! Это же гонки. Иногда ты выигрываешь, иногда… ну, ты финишируешь девятым», — он развел руками, изображая комичное смирение. «Машина была ракетой, команда сделала все возможное. Просто сегодня был не наш день. Но мы вернемся сильнее в Спа, обещаю! А сейчас я мечтаю только о бургере и хорошем сне». Он подмигнул в камеру, похлопал репортера по плечу и ушел, оставив за собой шлейф позитива и легкости. Классический Ландо. Никакой драмы, никакой трагедии. Все хорошо, ребята, расходимся. — Вот видите? — сказал Ландо, обращаясь к доктору Шарме. — Веселый парень. Даже после провала. Элли Шарма не ответила. Она молча коснулась экрана. Видео продолжилось, но теперь звук был выключен. Она увеличила изображение, сфокусировавшись на его руках. И Ландо увидел. Его руки, которые он держал за спиной во время всего интервью, были сжаты в кулаки. Так сильно, что костяшки пальцев побелели. Ногти, должно быть, до боли впивались в ладони. Пока его лицо транслировало в мир беззаботность, его тело кричало о ярости и фрустрации. Это было настолько очевидно, настолько кричаще, что он удивился, как никто этого не заметил раньше. Или все замечали, но предпочитали не говорить, поддерживая удобную для всех иллюзию? — Ваше тело не умеет лгать так же хорошо, как ваше лицо, — тихо сказала Элли, откладывая планшет. — Эти два сигнала — улыбка и сжатые кулаки — полностью противоречат друг другу. И это признак сильнейшего внутреннего напряжения. Вы улыбаетесь, потому что так надо. Потому что все ждут от вас шоу, ждут «веселого Ландо». Но внутри вы в ярости. На команду, на себя, на судьбу. И вы прячете эту ярость так глубоко, что она начинает вас отравлять. А иногда, как в Абу-Даби, она прорывается наружу. И тогда случаются взрывы. Ландо молчал. Его собственное тело предало его. Он уставился на свои руки, лежащие на коленях. Сейчас они были расслаблены, но он помнил это фантомное ощущение — напряжение в суставах, боль от впивающихся ногтей. Он делал так сотни раз, не задумываясь. Это был его бессознательный предохранительный клапан. — Вы боитесь разочаровать, Ландо, — продолжила Элли, ее голос был мягким, но каждое слово попадало точно в цель. — Но кого вы боитесь разочаровать больше? Зака? Команду? Миллионы подписчиков в социальных сетях, которые ждут от вас очередного смешного мема? Она сделала паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. — Или вы боитесь разочаровать своего отца? Это имя ударило его, как разряд тока. Он не ожидал, что она зайдет так далеко. И так быстро. Его отношения с отцом были… сложными. Адам Норрис был человеком, который сделал себя сам. Успешный, богатый, требовательный. Он дал Ландо все для начала карьеры, вложил в него миллионы. Но вместе с деньгами он вложил в него и груз своих ожиданий. Ландо всегда чувствовал, что должен оправдывать эти инвестиции. Не только деньгами, но и успехом. Каждая его неудача была не просто его личным провалом. Это был провал проекта «Ландо Норрис», в который его отец был главным инвестором. — Мой отец тут ни при чем, — ответил он резче, чем хотел. Защитная реакция сработала автоматически. — Правда? — Элли не отступала. — Он был в Абу-Даби. Я видела его в гараже после аварии. Он не выглядел расстроенным. Он выглядел… разгневанным. Так, как выглядят бизнесмены, когда неудачная сделка срывается. Ландо вскочил с кресла. Комната вдруг показалась ему слишком тесной, воздух — слишком спертым. Он подошел к окну и уставился на мокрую парковку. Он не хотел думать об этом. Не хотел вспоминать выражение лица отца после гонки. Каменное, непроницаемое, но в глубине глаз — ледяное разочарование. Отец не сказал ни слова упрека. Хуже. Он вообще почти ничего не сказал. Просто молча похлопал его по плечу и ушел. И это молчание было громче любых криков. — Вы пытаетесь заставить меня плакать, док? Развести на эмоции? Это ваша работа? — он повернулся к ней, его голос был полон сарказма, который едва прикрывал подступающую панику. Он терял контроль. Его привычные защитные механизмы давали сбой один за другим. — Моя работа — помочь вам понять, что ваша маска — это не защита. Это ваша клетка, — ответила Элли спокойно, не обращая внимания на его выпад. — Она не дает вам быть честным. В первую очередь, с самим собой. Вы не позволяете себе чувствовать гнев, разочарование, страх. Вы подавляете все это улыбкой. Но энергия никуда не исчезает. Она накапливается. И рано или поздно ей нужен выход. На трассе или за ее пределами. Он стоял у окна, спиной к ней, чувствуя себя загнанным в угол. Каждое ее слово было правдой. Болезненной, неприятной, но правдой. Он действительно боялся. Боялся не оправдать ожиданий. Боялся оказаться «недостаточно хорошим» без своей маски весельчака. Что если он снимет ее, а под ней — ничего? Пустота. Или еще хуже — просто обычный, испуганный парень, который не уверен, что достоин всего этого. Он вспомнил Оскара. Его спокойное, непроницаемое лицо. Он завидовал ему. Оскар, казалось, ничего не боится. Он просто делает свою работу. Он не пытается никому понравиться. Ему не нужно шоу. Может, в этом и есть настоящая сила? Быть, а не казаться. — И что вы предлагаете? — спросил он тихо, все еще глядя в окно. Дождь усилился, его капли яростно бились о стекло, словно пытаясь прорваться внутрь. — Чтобы я рыдал на плече у журналистов после каждой неудачной гонки? — Я предлагаю вам для начала признать, что у вас есть право на эти чувства, — сказала Элли. — Право злиться. Право быть разочарованным. Вы не робот, Ландо. Вы человек. И ваша самая большая проблема не в том, что вы сталкиваетесь с напарником на трассе. А в том, что вы постоянно сталкиваетесь с самим собой. В этот момент в дверь постучали. Ландо обернулся. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Оскар. Он был одет в ту же командную форму, что и вчера. Его лицо было, как всегда, невозмутимым. — Прошу прощения. Мне сказали, что я следующий, — произнес он, его взгляд скользнул с доктора Шармы на Ландо, стоявшего у окна. Час истек. Сеанс самокопания для Ландо был окончен. Начинался сеанс для Оскара. Ландо почувствовал странную смесь облегчения и… чего-то еще. Любопытства? Злорадства? Ему вдруг отчаянно захотелось узнать, что эта женщина сможет вытащить из неприступной крепости по имени Оскар Пиастри. — Да, Оскар, заходите, — сказала доктор Шарма, ее голос оставался таким же ровным и спокойным, как будто она только что не вскрывала Ландо грудную клетку тупым ножом. — Наше время с Ландо как раз подошло к концу. Оскар вошел в комнату, прикрыв за собой дверь. Он кивнул Ландо — короткий, едва заметный жест, который не был ни приветствием, ни прощанием. Это было просто признание факта его существования в том же пространстве. Ландо ответил таким же кивком. Воздух между ними был заряжен статическим электричеством. Они были как два одноименно заряженных магнита, вынужденные находиться в одной коробке — отталкивающиеся, но неспособные увеличить дистанцию. Ландо направился к выходу, стараясь не смотреть на Оскара, который уже садился в «его» кресло. Кресло еще хранило тепло его тела, и эта мысль была странной и неприятной. Он чувствовал на себе изучающий взгляд Элли Шармы, провожавшей его до самой двери. Он был уверен, что она анализирует каждое его движение, его походку, то, как он взялся за дверную ручку. — Ландо, — окликнула она его, когда он уже был на пороге. Он обернулся. — Подумайте о том, что тяжелее: носить шлем два часа во время гонки или носить маску двадцать четыре часа в сутки? — сказала она. Это был не вопрос. Это было домашнее задание. Он ничего не ответил. Просто вышел и плотно закрыл за собой дверь. Коридор встретил его той же тишиной, но теперь она не казалась ему пустой. Она была наполнена эхом слов психолога, которые рикошетили у него в голове. Ваша маска — это ваша клетка. Вы боитесь разочаровать. Что тяжелее, носить шлем или маску? Он медленно побрел по коридору, не имея определенной цели. Он должен был идти на брифинг с инженерами, потом на симулятор, потом на тренировку с физио. Его день был расписан по минутам, как всегда. Но сейчас вся эта рутина казалась бессмысленной. Что толку оттачивать время круга на десятую долю секунды, если твоя собственная голова — это минное поле, готовое взорваться в любой момент? Он остановился у панорамного окна, выходящего на «бульвар». Внизу, в идеальном порядке, застыли легенды: оранжевый McLaren M8D из Can-Am, серебристый MP4/4 Айртона Сенны, победоносный болид Мики Хаккинена. Машины-чемпионы. Пилоты-легенды. Он всегда смотрел на них с трепетом и восхищением, мечтая однажды поставить свою машину в этот ряд. Но сейчас он смотрел на них и думал о другом. О чем думал Сенна за мгновение до аварии? Боялся ли Хаккинен разочаровать всю Финляндию? Были ли у них свои маски? Или они были сделаны из другого, более прочного материала? Его улыбка погасла. Он оперся лбом о холодное, толстое стекло. Оно приятно остужало горящую кожу. Он чувствовал себя опустошенным. Выпотрошенным. Эта женщина, Элли Шарма, за один час сделала то, что никому не удавалось за всю его жизнь. Она заставила его посмотреть в зеркало и увидеть не улыбчивого, уверенного в себе парня, а кого-то другого. Кого-то, кого он сам не очень хорошо знал. И этот кто-то ему не нравился. Он думал об Оскаре, который сейчас сидел в том же кресле, под тем же изучающим взглядом. Что она скажет ему? «Ваш стиль пилотажа — это скальпель, Оскар. Точный, холодный, безэмоциональный»? Ландо почти мог это представить. Он усмехнулся. Интересно, есть ли у Оскара свои «сжатые кулаки»? Свой секретный телесный сигнал, выдающий то, что творится за его непроницаемым фасадом? Может, он нервно постукивает ногой под столом? Или у него дергается уголок глаза? Ландо вдруг понял, что никогда не замечал за ним ничего подобного. Оскар был монолитом. Цельной глыбой самоконтроля. Или… он просто прятал свои трещины гораздо лучше? Эта мысль была новой. Он всегда воспринимал холодность Оскара как высокомерие, как отсутствие чувств. А что, если это была не пустота, а наоборот, что-то настолько хрупкое и болезненное, что его приходилось защищать толстенной броней? Что, если Оскар боялся еще сильнее, чем он сам? Ландо отошел от окна. Голова гудела. Он чувствовал себя как после тяжелой гонки — выжатым, обезвоженным, но с неприятным послевкусием поражения. Он не победил в этой сессии. Он даже не финишировал. Он сошел с дистанции, разбившись о первое же препятствие — о правду. Он свернул в сторону своей комнаты отдыха. Это было его маленькое убежище, его территория. Войдя внутрь, он не включил свет. Комната тонула в сером, безрадостном свете дня, пробивавшемся сквозь жалюзи. Он прошел к стеллажу, где на специальной подставке стоял его шлем. Яркий, раскрашенный в его фирменные цвета, с логотипами спонсоров. Часть его. Его визитная карточка. Он взял его в руки. Ощутил знакомую, успокаивающую тяжесть. Провел пальцами по гладкой, лакированной поверхности, по контурам визора. Этот шлем защищал его от огня, от ударов, от летящих на скорости 300 км/ч обломков. Он был его броней. Ландо поднес шлем к лицу и посмотрел на свое отражение в темном, тонированном визоре. Он увидел искаженную, затемненную версию себя. Лицо без эмоций. Маска. «Что тяжелее?» Шлем весил примерно полтора килограмма. Он носил его по несколько часов в день. После гонки шея всегда болела, но это была понятная, честная боль. Боль от работы. А сколько весила его другая маска? Та, которую он носил постоянно. Улыбка, когда хотелось кричать. Шутка, когда в груди стоял ком. Он вдруг осознал, что носит ее, не снимая, уже много лет. И усталость от нее была не физической. Она была экзистенциальной. Она пропитала его насквозь. Он с силой стиснул шлем в руках. Вспышка гнева, горячая и острая, пронзила его. Гнев на эту женщину, которая так легко влезла ему под кожу. Гнев на Зака, который засунул их в эту унизительную ситуацию. Гнев на Оскара, из-за которого, в конечном счете, все это и началось. И самое главное — злой, бессильный гнев на самого себя. За то, что он позволил этому случиться. За то, что он оказался таким слабым и предсказуемым. Его клетка. Да, она была права. Он всегда думал, что его образ — это его свобода, его способ быть выше правил, выше давления. А оказалось, что это самые прочные прутья его личной тюрьмы. Он услышал, как в коридоре хлопнула дверь. Наверное, кто-то из инженеров. Он представил, как Оскар сейчас сидит в том кабинете. Спокойный, невозмутимый. Интересно, что она вытащит из него? Сможет ли она вообще пробить эту его броню? Или он просто задавит ее своей логикой, засыплет данными и выйдет оттуда таким же, каким и вошел? Ландо поставил шлем на место. Ощущение опустошенности никуда не делось, но к нему примешалось новое, неприятное чувство. Раздражение. Раздражение от собственной неискренности, от которой его только что заставили отвернуться, как от чего-то грязного. Он вышел из комнаты и решительно направился в сторону симулятора. Хватит самокопания. Ему нужно было то, что он умел лучше всего. Ему нужно было гонять. Пусть и в виртуальном мире. Ему нужно было почувствовать скорость, контроль, забыться в реве мотора и смене поворотов. Но когда он шел по коридору, мимо того самого кабинета, он не мог избавиться от ощущения, что его настоящая гонка только что началась. И это была гонка на выживание. Его только что выставили на старт голым, без шлема и без маски. И главным соперником в этой гонке был не Оскар. Главным соперником был он сам.