Когда ангелы плакали

Санкт-Петербург, декабрь 1907 год.

             Град Петра жил в ожидании Рождества Христова, и хоть народ ещё соблюдал строгий пост, приближение святого праздника ощущал душой каждый горожанин. Наступили долгожданные каникулы для гимназистов и студенчества, на городских площадях развернулись Рождественские ярмарки. Утром, в преддверии сочельника, по сложившейся традиции, маленький Митя вместе с отцом отправились за рождественской елью. На Сенном рынке было многолюдно и суетно, народ толпился меж съестных прилавков, которые в канун праздника, по обыкновению, были завалены индейками, глухарями, рябчиками, куропатками и прочей мясной снедью – как ознаменование скорого завершения Рождественского поста. До полудня Наврусовы бродили средь ярмарочных рядов, выбирая подарки, и ёлочные украшения: разноцветные бусы, рождественских херувимов и крошечные церквушки с сияющими слюдяными окошками. Глаза разбегались от блеска и пестроты стеклянных и восковых шаров, золочёных орехов, хлопушек и бенгальских огней. Всё навевало ощущение приближения праздника и бесконечной детской радости.       По возвращении домой, отобедав, Митя расположился на широком подоконнике своей комнаты. Провожая любопытным взглядом проезжающие по Английской набережной экипажи, наблюдал, как разыгравшаяся к вечеру метель, укутывает Неву пушистым белым покрывалом, гоня прочь редких прохожих. Однако непогода не портила предвкушения торжества и долгожданной встречи с братом, по которому он так сильно скучал два долгих месяца. Пребывая в томительном ожидании, лишь в седьмом часу вечера он увидел долгожданный экипаж, остановившийся у парадной их особняка. Заприметив в свете бледных фонарей выходящего из заснеженной повозки брата, мальчик опрометью кинулся к лестнице. Перепрыгивая через три ступени, он стремительно сбежал вниз, по пути едва не сбив с ног лакея Лукьяна, спешащего с подносом в столовую. – Прошу простить великодушно, милейший! – на ходу, радостно бросил Наврусов-младший, устремившись в переднюю. – Здравия желаю, Ваше высокоблагородие! – восторженно закричал он и кинулся навстречу вошедшему в парадные двери брату. – Ну, здравствуй-здравствуй, родной, – подхватил его на руки Всеволод. – Как ты тут без меня? Озорничаешь, небось? – распрашивал он, покуда братец расцеловывал его щеки. Услышав радостные возгласы младшего сына, в переднюю поспешила хозяйка дома, Анастасия Афанасьевна. – Севушка, мальчик мой, – бросилась она обнимать отпрыска, не скрывая слёз радости. От колючей шинели брата веяло холодом, морозной свежестью и мускатом. Митя прижался щекой, ощущая лёгкие покалывания военного сукна и влагу от успевших растаять от домашнего тепла снежинок. Сейчас он был счастлив так, как только может быть счастлив человек в столь нежном возрасте. Задрав голову, маленький Дмитрий с обожанием смотрел на Севу и бесконечно гордился им. – Ну, что же мы стоим в передней? – спохватилась матушка. – Стол уж накрыт, ужин стынет, только тебя, и ждали дорогой.       В просторной столовой, отделанной дубовыми панелями, тиснёной кожей и красочным орнаментом в кессонах потолка, который украшала массивная люстра из генуэзского стекла, освещающая ярким светом большой дубовый стол, покрытый белоснежной скатертью, за которым собралась вся немногочисленная семья Наврусовых. Несмотря на строгий Рождественский пост, в честь приезда Всеволода, матушка все же отступила от принятых правил и велела приготовить, помимо прочего, рыбные блюда. Поэтому, кроме привычных постных щей и отварной картошки с жареными груздями, был подан форшмак из судака, караси с трюфелями и пирог с грибным фаршем и раками. С аппетитом уплетая постные щи, Митя не сводил с брата восторженного взгляда. При электрическом освещении тиснёная вышивка на его форменных погонах и пуговицы на юнкерском кителе блистали позолотой, притягивая к себе взор. Отец одолевал Всеволода распросами касаемо учёбы и военной подготовки, а матушка, по своему обыкновению все больше молчала, наслаждаясь редким присутствием старшего сына. – Ну, и как продвигаются твои знания в военной администрации? Понятна ли тебе данная дисциплина? – не отрываясь от трапезы, задал сыну очередной вопрос Сергей Фёдорович. – Несомненно, – уверительно отозвался Всеволод. – Более того, я считаю вопросы организации военного управления и комплектования армии очень важными. Помимо этого, мне весьма интересны геодезия, топография и фортификация. – Отрадно слышать,– самодовольно отзвался родитель. – Рад, что военная наука пришлась тебе по душе. Признаться, я был немного обеспокоен, ожидая твоего мнения на сей счет. – Ну, что Вы, отец, не стоило беспокоиться, – откладывая приборы, убедительно отвечал Сева. – Я всем доволен и счастлив тем, что мне выпала честь продолжить военную династию нашей семьи. – Весьма похвально, – с одобрением кивнул генерал, не без гордости поглядывая на старшего отпрыска. С должным вниманием слушая диалог отца с братом, Митя неторопливо доедал поданного ему судака, при этом мысленно планируя, как по окончании ужина он с братом займется украшением рождественской ёлки и, наконец-то, вдоволь наговорится с ним. – Я тоже хотел бы послужить своему Отечеству, преуспев в офицерской карьере, – щедро одаривая улыбкой родных, не сдержав свой пламенный порыв, выпалил как на духу младший Наврусов, и, подняв руку вверх, изобразил зажатую в руке рукоять шашки. – Думаю, нашему семейству достаточно военных, и тебя, друг мой, как было уже не раз говорено, ждет Императорский университет и не менее блистательная, карьера юриста, – строго одёрнул его отец. – Поверь, эта профессия не менее благородна и уважаема. А воевать нашему роду и впрямь уж довольно. Мальчик растерянно улыбнулся, стараясь не выдать своего огорчения, ибо разговор на эту тему и впрямь был не из первых. Глава семейства и прежде не раз говорил, что не желает видеть младшего сына военным, поэтому спорить было бессмысленно, да и из уважения не принято. Не обращая внимания на сконфуженность младшего сына, генерал, как ни в чем не бывало, продолжил трапезу. К слову, Сергей Фёдорович в воспитании своих детей всегда придерживался военной дисциплины, был чрезмерно строг и не терпел сантиментов. На какое-то время в столовой повисла томительная пауза.       Доедая свой кусок пирога, Всеволод улыбнулся и подмигнул брату в желании таким нехитрым образом выразить ему свою солидарность и поддержку. После чего спокойно вытер рот белоснежной салфеткой, аккуратно отложил её на край стола и, не тушуясь, обратился к родителю: – Осмелюсь просить Вас, отец, позволить в Рождественский вечер нам с Дмитрием отправиться на ледяные горки, что к празднику соорудили на Марсовом поле, – он озорно покосился на брата и снова подмигнул ему. – Ну, отчего же нет? Конечно, пойдите, не вижу в том ничего плохого, – согласился генерал, приступая к чаепитию. – Игры на свежем воздухе весьма закаляют, – пробормотал он, сделав глоток горячего чая. Мальчик с благодарностью поглядел на брата, взглядом выражая признательность за такой нежданный подарок. Однако, как оказалось, это была не единственная просьба брата. Ослабив ворот мундира, Сева продолжил: – Видите ли, отец, за время учёбы в академии, я приобрёл добрых друзей и имел честь пригласить их к нам в праздничные дни. Не будете ли Вы против их визита? – Отнюдь, иметь друзей – это весьма похвально. Напротив, нехорошо, когда их вовсе нет. Оттого не стану возражать, пусть приходят, – сухо бросил родитель, встав из-за стола. Кратко поблагодарил за ужин, и поцеловав руку супруге, не спешно направился в рыцарский кабинет. Именно там Сергей Фёдорович уединялся, коротая вечера в кресле у потрескивающего поленьями камина за прочтением прессы. Стоит заметить, кабинет был весьма необычен и оформлен по личной задумке хозяина в стиле развитой готики: в углах возвышались грозные фигуры рыцарей в боевых доспехах, которых в шутку Митя называл хранителями дома. Тут же располагалась гордость отца – арсенальная галерея, хранившая богатейшую коллекцию боевого, турнирного, охотничьего, холодного и огнестрельного оружия. Несомненно, такое собрание антиквариата являлось предметом большой гордости не только его высокопревосходительства генерал-майора Наврусова, но и маленького Дмитрия. Мальчик часами мог рассматривать эту коллекцию, не нарушая строгого приказ родителя: ни к чему не прикасаться.       Рождественскую ель в четыре аршина высотой, как было заведено по традиции, установили в музыкальном зале рядом с гостиной. К вечеру ветви зеленой красавицы распушились, одаривая дом головокружительным ароматом хвои и долгожданного праздника. Лакею загодя велели принести из кладовой лестницу, коробки и корзины с украшениями. Потому, сразу после ужина, Митя потянул брата в музыкальный зал, чтобы наконец заняться убранством ёлки. Они сами принесли из буфетной стулья и принялись увлеченно разбирать коробки, выкладывая хрупкие украшения на паркет. – Погляди, Сева, это же наши золочёные грецкие орехи! – восторженно воскликнул мальчик, раскрыв небольшую яркую коробку. – Ты помнишь, как в прошлом году мы перепачкались тонким листовым золотом, пока красили их? Ой, а вот золотые лошадки и серебряные козлики, – вынув из плетёной корзины хрупкие игрушки, заразительно рассмеялся он. – Конечно помню, дитя ты, и есть дитя, – улыбнулся Сева, ласково взъерошив светлые волосы на голове брата. – И вовсе я не дитя, – надул губы Митя, продолжая вынимать из корзины ёлочные украшения. – Я уже взрослый, и как ты знаешь, давно обхожусь без нянек. – Ну, ладно-ладно, пошутил я. Конечно, ты взрослый, без всяких сомнений, даже можно сказать, уже совершенно мужчина, – рассмеялся по-доброму Всеволод, подтрунивая над братом. – А теперь, давай наряжать ёлку. Я поднимусь по лестнице к верхушке, а ты заберёшься на стул и станешь подавать мне стеклянные шары, – распорядился он. Пока старший брат водружал на макушку Вифлеемскую звезду и наряжал верхнюю часть ели самыми хрупкими и дорогими украшениями из стекла, Митя во всех подробностях рассказывал о своей учёбе, жизни в пансионе и делился тем, как он все же мечтает и не теряет в душе надежды, что отец изменит своё решение относительно его будущего и позволит пойти в гвардейцы. Когда Всеволод спустился вниз, они вместе стали цеплять на нижние ветви игрушки из папье-маше, румяные крымские яблоки, вяземские пряники, что нынче были куплены на ярмарке. Митя вынул из терракотовой коробочки одну из бонбоньерок, в которых лежали шоколадные пуговки, обсыпанные розовыми и белыми сахарными крупинками и, вдохнув их ванильный аромат, прикрыл в блаженстве глаза: – Господи, как же они великолепно пахнут! Так хочется съесть хотя бы одну, вон ту, самую маленькую. – Всенепременно, – подзадорил его брат. – Вот закончится пост, наступит Рождество и станешь лакомиться, сколько душе твоей угодно. А пока пусть они побудут на ёлке. В последнюю очередь братья разместили на еловых ветках хлопушки с кружевными бумажными манжетами, внутри которых таился сюрприз, и цветные парафиновые свечи, которые зажигались одна за другой бегущим по пороховой нитке огоньком, стоило лишь к одной из них поднести зажженную спичку. – Ты только погляди, – мальчик с восхищением, обошёл вокруг ёлки, – и до чего же хороша. Помимо настенных светильников, что освещали зал, Сева включил огромную хрустальную люстру. Убранная ель тут же вспыхнула, заискрилась серебром и позолотой, отражаясь в многочисленных зеркалах зала, заиграла разноцветными бликами на пурпурного оттенка стенах и фризе под потолком, отделанного рельефными бутонами роз. Всеволод, любуясь убранством рождественской гостьи, присел в кресло, закинув ноги на приставленный пуф. – Удивительно превосходна, – откинувшись на спинку, улыбнулся он. Последовав примеру брата, Дмитрий, положив ногу на ногу, развалился на мягком диване, обитом пурпурным бархатом. – Впрочем, я забыл поблагодарить тебя, Севушка, – не отводя взгляда от мерцающих ёлочных украшений, сказал он. – За что же? – Ты просил у отца дозволения, чтобы я мог пойти с тобой во взрослую компанию, и я, право, был удивлён, что он дал свое согласие. Для меня твоё предложение стало весьма приятным сюрпризом. Я, признаться, очень хочу познакомиться с твоими новыми друзьями по академии, – он задорно подскочил с дивана и, пританцовывая, направился к белоснежному роялю «Bechstein», что стоял в углу музыкального зала. Подняв клавиатурный клапан, мальчик сбивчиво заиграл «Менестрели» Клода Дебюсси, не переставая при этом выписывать ногами забавные кренделя. Всеволод, рассмеявшись над нелепым вычурностям младшего брта, тоже поднялся с кресла и, следуя к роялю, пытался повторить его замысловатый, но весьма потешный танец, решив подыграть на рояле дуэтом в четыре руки.       Ближе к полуночи, когда особняк медленно погружался в сон, Митя долго ворочался в своей постели, силясь уснуть, но мысли, что назойливо хороводили в его светлой голове, мешали забыться сном. Мальчик выбрался из постели и, подбирая полы ночной рубахи, на цыпочках, по холодному паркету вышел из своей комнаты и направился в спальню брата. Едва отворив тяжёлую дверь, он, не мешкая, прошмыгнул в проём. – Сева, ты спишь? – прошептал Дмитрий, пытаясь разглядеть на кровати темный силуэт. – Я-то сплю. Хотелось бы знать, почему вы в этот час ещё не спите, Дмитрий Сергеевич? Наврусов-младший на мгновение замялся, придумывая, как оправдать срочность своего позднего визита. – Мне надобно спросить, вернее, я хотел поговорить... – Что же, так и будешь топтаться у дверей по студеному полу? Забирайся на кровать, коль уж это так безотлагательно и не терпит до утра. Мальчик без лишних раздумий забрался к брату под одеяло, а тот зажёг электрический светильник, стоявший на консольном столике. – И что за срочность такая? – шёпотом спросил он, сонно щурясь от яркого света. – Понимаешь, – начал робко Митя, – в день, когда ты присягал Царю и Отечеству, а мы с матушкой и отцом, как ты помнишь, присутствовали при этом, – состроив совершенно невинное личико, мило улыбнулся он, – среди юнкеров я увидел одного человека, который совершенно поразил меня. – И кто же это? И чем он тебя так поразил? – зевая, без всякого интереса спросил Всеволод, понимая, что разговор этот – детская нелепица и не более. – Ты знаешь, мне кажется, это весьма необыкновенный человек, совершенно невероятный, и как мне думается, особенный, как герой греческих мифов. – Понимаешь? – заглядывая засыпающему брату в глаза, спросил мальчик. – Угу, – обнимая подушку, буркнул Всеволод, прикрывая веки. – И мне хотелось бы узнать его имя. Если бы ты, Севушка, мне в этом помог, я был бы тебе весьма признателен. Брат ничего не ответил, совершенно не реагируя на вопрос, потому как без всяких сомнений спал. Митя с минуту выжидал, но, так и не услышав ответа, с досадой вздохнув, слез с кровати и, шлёпая по полу босыми ногами, направился к двери. – Доброй ночи, чудо неугомонное, и помни шестую заповедь: «Не создай себе кумира». Да и сам подумай, как бы я отыскал твоего мифического героя среди четырёхсот душ юнкеров? – сонно пробубнил Всеволод вслед уходящему брату. – Спи ступай, поздно уже. – Добрых снов тебе, – грустно отозвался Митя покидая комнату. Весь день сочельника прошёл в волнительном ожидании предстоящей поездки в храм. После завтрака Дмитрий вместе с братом, матушкой и прислугой дружно собирали подарки для детей из сиротского дома, что располагался на Смоленской набережной и находился под покровительством членов благотворительного общества, одним из создателей коего был глава семейства Наврусовых. Ближе к полудню в столовую внесли привезённые с ярмарки ящики со всевозможными сладостями, цитрусовыми фруктами и игрушками. В загодя приготовленные льняные фунтики, поочерёдно раскладывали конфеты, шоколад, мятные пряники, бонбоньерки, херувимчиков, маленьких тряпичных куколок для девочек и восковых лошадок для мальчиков. От себя Митя вкладывал в каждый мешочек по одному серебряному рублю из своих личных карманных денег, что на протяжении года выделяли ему родители, и которые он с усердием копил, экономя на себе, чтобы в Рождество поделиться сбережениями с нуждающимися детьми. Первую половину дня он порывался продолжить ночной разговор с братом, но не знал, с чего начать, оттого никак не мог не решиться, а к обеду и вовсе о том позабыл.       В одиннадцатом часу вечера у парадной особняка Наврусовых остановился новенький чёрный «Лесснер», принадлежащий военному ведомству. В ожидании генерал-майора и его семейства молодой усатый фельдфебель в форме военного автомобилиста, не выключая двигатель, вышел из кабины, чтобы очистить заледеневшие стёкла. Завидев в окно шофёра отца, Митя, оповестив близких о прибытии фаэтона, стремглав кинулся в гардеробную и, натягивая на ходу пальто, не теряя ни минуты, выбежал из парадной на улицу. – Здравия желаю, Ремезов! – прокричал он, водружая на голову меховую шапку. – Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, – радушно отозвался фельдфебель. – Как поживаете? – Да слава Богу, не хвораем, – весело ответил мальчик, с интересом разглядывая фары издающего пыхтящие звуки автомобиля. – А что двигатель тут, четырёхцилиндровый? – постучав по корпусу, со всей серьёзностью поинтересовался Дмитрий. – Так точно, Ваше сиятельство, – охотно ответил Ремезов. – Так-с, – со знанием дела протянул Митя, – значит, я полагаю, тридцать две лошадиные силы, – прохаживаясь рядом фаэтоном, изрёк он. – Совершенно так, – согласился фельдфебель, забавляясь деловому тону ребёнка. – Вы, Ремезов, разрешите мне минуточку за рулём посидеть? Отец браниться не станет, точно Вам говорю. – Ну, что же, посидите, – кивнул офицер, не в силах сдержать улыбку. – Желали бы Вы обучиться вождению, Дмитрий Сергеевич? Мальчик с сожалением посмотрел на Ремезова. – Я-то желаю, да что проку-то от того? Отец не дозволит. Настаивает, чтобы я адвокатом стал, а адвокаты разве ездят на автомобилях? Думается мне, вряд ли. Лучше уж штабс-капитаном быть или вот хоть как вы, фельдфебелем, тогда и... Он не договорил, потому, как дверь особняка отворилась, и к окутанному паром автомобилю спешно направился глава семейства в сопровождении жены и старшего сына. – Здравствуйте, фельдфебель, – по-военному пробасил Сергей Фёдорович, строго глянув на шофёра. – Здравия желаю, Ваше высокопревосходительство, – отчеканил вытянувшийся по струнке Ремезов. Митя нехотя слез с водительского сиденья и, поблагодарив фельдфебеля, пересел назад. Автомобиль, заскользил по обледенелой набережной, двигаясь в сторону Священного Синода. Прильнув к запотевшему от дыхания окну, мальчикс интересом глядел на заснеженную Неву. Фаэтон свернул на Сенатскую площадь. Звон колоколов Исаакиевского собора разносился по всей округе, а у входа уже вовсю толпился православный народ. Усыпанное редкими звёздами небо над Петербургом было в этот вечер особенно прекрасным. Оно словно дрожало, в мерцающем свете звезд. И звон соборных колоколов – гулкий, морозный, словно хрустальный, которого и не услышишь в иной день – разливался как звонный бархат, тугим серебром... «Лесснер» свернул на Малую Морскую, пересёк Екатерининский мост и помчался по Гороховому проспекту, а Петербург продолжал петь сотней церковных колоколов, созывая народ к началу праздничной литургии. Маленький Митя не только слышал, но и чувствовал душой этот небесный, певучий перезвон, что плыл, не смолкая, над блистательной Российской столицей, славя Бога в вышних, приближая долгожданное Рождество.

Рождество

25 декабря.       Поздней ночью, после Рождественской службы, покидая храм Спаса в честь Успения Пресвятой Богородицы на Сенной, уставший, однако счастливый Митя крепко держал брата за руку, тихонечко с ликованием повторяя воспетое Ангелами при рождении Спасителя: «Слава в Вышних Богу, и на земле мир, в человецех благоволение». А на небосводе гасли звёзды, торопя утро благословенного дня. Выйдя на улицу, братья Наврусовы, не сговариваясь, поглядели на колокольню храма, которая в городе была второй по высоте после шпиля собора Петропавловской крепости, и откуда летел благовест по всей округе, возвещавший о приходе в мир маленького Христа Спасителя...       Поспав всего пару часов, Дмитрий пробудился, предвкушая наполненный событиями и сюрпризами день. Когда семья собралась у ёлки в музыкальном зале для обмена рождественскими подарками, он с восторгом примерил подаренный Севой военный мундирчик, сшитый портным на заказ специально для него. Получив от родителей перевязанную синей лентой стопку книг, он, в свою очередь, тоже одарил родных подарками, которые сделал собственными руками: так матушка с отцом получили по памятному рисунку в виде открыток, а Всеволоду был вручен восьмиконечный крест размером с ладонь, который Митя, собственными руками выстругал из березовой чурки. На верхней перекладине над тоненькой фигуркой Христа были аккуратно вырезаны буквы: «I.Н.Ц.I», а с противоположных сторон, возле пригвожденных рук Спасителя, выцарапаны маленькие буковки «IC» и «ХС». Растроганный таким сокровенным подарком Сева в благодарность обнял брата. – На первый взгляд может показаться, что крест отчасти похож на постригальный монашеский, но это, право, только видимость, – пояснял с серьезным видом Митя. – Я вырезал его по картинке с византийского креста. Пусть он будет каждый раз при тебе, и оберегает, когда ты вдруг окажешься вдали от дома. Старший брат крепко обнял Дмитрия, прижимая к себе. – Обещаю, он всегда будет при мне. В столовой был накрыт праздничный стол, а в распахнутых настежь дверях музыкального зала мерцала десятками свечей рождественская ель. После обеда, вдоволь разговевшись гусём с яблоками, мандариновым парфе с буше и любимым шарлотъ гляссе из фисташкового мороженого, Митя вместе с братом отправились в зал, забавляться с бенгальскими огнями и хлопушками.       Ближе к вечеру в дом Наврусовых заглянул друг отца, граф Илларион Илларионович Воронцов-Дашков вместе с супругой Ириной Васильевной, с поздравлениями и подарками. Следом пожаловала и княжна Тенешева, проживающая в соседнем доме – известная устроительница «Мюссаровских понедельников», которые охотно посещали члены благотворительного общества, художники и любители искусства. Дмитрий любил вместе с матушкой бывать у Марии Клавдиевны, ибо в доме её часто можно было встретить удивительных и весьма знаменитых людей. Гости один за другим являлись с поздравительными речами и гостинцами, но как правило, долго не засиживались. Митя несомненно был рад и признателен визитёрам, как и всё почтенное семейство, однако с большим нетерпением он ожидал появления друзей брата, снова и снова третируя Всеволода одним и тем же вопросом: «Когда же прибудут приглашённые им господа юнкера?» Потому, когда в шестом часу вечера вновь послышался звон дверного колокольчика, Наврусов младший со всех ног бросился в переднюю, опережая брата. Лакей отворил парадные двери, напустив в натопленную переднюю морозного пара. Вдохнув студеного воздуха, мальчик зябко поёжился от ворвавшегося с улицы холода. Однако на пороге показалась незнакомая белокурая барышня в чёрной бархатной шубке, отделанной мехом соболя и пушистой муфтой в руках, и только следом за ней в переднюю вошли два юнкера в светлых шинелях с накинутыми поверх фуражек башлыками. – Наконец-то, – с радушной улыбкой кинулся Всеволод навстречу долгожданным гостям. – Друзья, мы право, вас заждались! Он с нежностью поцеловал барышне ручку, а после по-дружески обнял однокашников. – Ну что ж, позволь представить тебе моих друзей, – обратился он к Мите. – Прошу любить и жаловать, Катерина Даниловна Апраксина, – зардевшись румянцем, представил Всеволод незнакомку брату. Гостья, одарив мальчика приветливым взглядом, поздоровалась, присев в лёгком реверансе. – Весьма приятно, – склонил почтительно голову Дмитрий. – А это мой добрый друг, Михаил Родионович Югович-Ярский, балагур и, представь себе, поэт, – рассмеялся Сева, похлопав приятеля по плечу. Тот уважительно протянул младшему Наврусову руку. – Ну, а это всеми нами любимый Георгий Данилович Апраксин, брат прекрасной Катерины Даниловны, тоже мой близкий друг и большой философ, хочу заметить... – Ну, а это, как вы уже поняли, господа, и есть мой младший брат Дмитрий, прошу любить и жаловать, – с излишней торжественностью произнёс Всеволод. – С Рождеством Христовым Вас, Дмитрий Сергеевич. Мне весьма приятно! Впрочем, много наслышан о Вас и мечтал познакомиться, – юнкер стянул с головы башлык, следом снял фуражку и, одарив мальчика обворожительной улыбкой, протянул ему большую круглую коробку конфет «Жоржъ Борманъ». Митя с неворятным удивлением и каким-то восторженным замешательством принял гостинец, всматриваясь в бездонно-голубые глаза юноши и родинку над губой справа... – Ну, так вот же, вот же он! Тот самый юнкер, о котором я давеча говорил, – с весёлым ликованием закричал Митя, чем обескуражил не только гостей, но и родного брата. – Помилуй, зачем же так кричать? – в замешательстве одернул его Всеволод. – Ну, как же? – не унимался мальчик. – Прошлой ночью мы говорили с тобой, неужто ты забыл? Гости с недоумёнными улыбками смотрели на ребенка, а тот как ни в чем не бывало, без всякого смущения, пытался объяснить молодым людям свой вполне уместный восторг... – Возможно, вы не поняли, господа, и я отчасти смутил вас, – Он оглядел присутствующих и вновь посмотрел на Георгия. – Известно ли Вам, сударь, что Вы имеете сходство с сыном Зевса, Персеем? – не чуть не конфузясь задал он свой странный вопрос. Юнкер растерянно пожал плечами, но уже через секунду от души рассмеялся, принимая такое сравнение за забавную детскую шутку. Сева попытался было оправдать странность в поведении брата, но Михаил с Катериной тоже по-доброму рассмеялись выходке мальчика как простодушному ребячеству и не более. – И что же, Дмитрий Сергеевич, в столь юные годы Вы уже знакомы с древнегреческой мифологией? – с интересом спросил юноша с родинкой. – Совершенно так, – с серьёзным видом ответил Митя. – Минувшим летом я читал «Илиаду» и «Одиссею» Гомера, а ещё немного знаком с произведениями Византийского поэта Нонна. – Да Вы, молодой человек, уникум. Такие познания весьма похвальны в столь раннем возрасте, – на этот раз уже совершенно серьёзно высказался Георгий. – Право, Всеволод, у тебя удивительный брат. Однако Сева был настолько поглащен молодой гостьей, что пропустил его слова мимо ушей, на что Георгий лишь усмехнулся, нисколько не огорчившись романтичной рассеянности друга, очарованного его младшей сестрой. – Впрочем, господа, довольно разговоров, нас ждут рождественские горки на Марсовом поле и каток в Юсуповском саду, а у парадной томится в ожидании экипаж. Поэтому шутки в сторону, и шагом марш одеваться, – хлопнув в ладоши весело скомандовал Апраксин. – Ну, а о греческой мифологии мы, пожалуй, с Вами после потолкуем, – добавил он вновь одаривая Митю своей лучезарной улыбкой.       Марсово поле встречало гостей праздничными огнями. Вход со стороны Дворцовой набережной был обрамлён гигантской аркой, усеянной тысячами лампионов. Посреди поля был сооружен фантастических размеров ледяной дом, рядом с которым расположился затёртый льдинами белоснежный корабль и диковинные птицы. А со стороны казарм Павловского полка и Лебяжьей канавки возвышались возведены из обтёсанных ледяных глыб разнообразные горки, освещённые фонарями, отражение которых разноцветными огнями, вперемешку с тенями на снегу, представляло собой необыкновенное зрелище. Поле на время праздника Рождества превратилось в своеобразную театральную сцену. Вокруг было шумно и многолюдно, за ледяным домом, справа от огромной ёлки, расположился костюмированный балаган, собрав вокруг себя радостную и галдящую детвору. Митя восхищённо глазел по сторонам, с любопытством разглядывая многообразных сказочных героев: Дона Базилио, Бабу-Ягу, Ландскнехта, ряженых в красочных костюмах шотландцев, бухарцев и неаполитанцев. – И как Вам такое зрелище, Дмитрий Сергеевич? – спросил Георгий, бережно приподняв воротник его пальто, когда они остановились средь толпы, неподалеку от балагана. – Совершенная фантасмагория, – с ликованием отозвался мальчик. – Но право слово, если мы пришли на горках кататься, нам надобно выбрать самую высокую, а не такую, где барышни и дети, – он кивнул в сторону одной из невысоких горок, подле которой толпилпсь детвора, сопровождаемая няньками и гувернантками. – Ну что ж, тогда предлагаю не медлить, – задорно предложил юнкер, взяв мальчика за руку. – К слову, пока мы с Вами на ряженых глазели, – озираясь по сторонам, добавил он, – в толчее потеряли вашего брата и сестрицу мою, да и Михаила, видимо, тоже. – Думаю, в том нет ничего страшного. Они непременно отыщутся, право, не малые же дети, – весело отмахнулся Митя и потянул Георгия к высокой горке, со стороны Лебяжьей канавки. Они забрались на площадку деревянной башни высотой в десять сажень, откуда начинался спуск, и усевшись в санки, прежде чем съехать вниз, огляделись. Перед взором раскинулись утопающие в надвигающихся сумерках заснеженные набережные и окутанные искрящимся инеем городские улицы, вспыхивающие фейерверками, что расцветали яркими красками в столичном небе. По набережной Мойки и вдоль казарм проносились быстрые сани, запряжённые русскими тройками в честь праздничных катаний. Среди людского гомона был отчётливо слышен звон их бубенцов. Вокруг балагана и ледяных горок бродили разносчики с лотками, предлагая горожанам конфеты-леденцы, засахаренные фрукты, пряники и горячий медовый напиток с корицей и мускатным орехом. Тут же были сбитенщики с огромными медными баклагами, закутанными в большие куски полотна, чтобы не остывал напиток. – Я, пожалуй, с удовольствием выпил бы горячего сбитня с кренделем, – поёжившись, потёр замёрзший нос Митя. – Так за чем же дело стало? – весело отозвался юнкер и, оттолкнувшись ногами, помчал санки с горы. Они летели вниз, ветер осыпал лицо мелкой ледяной пылью, от чего перехватывало дыхание. Дмитрий ощущал, как крепко держат его сильные руки, оттого и не было боязно, но сердце всё же заходилось и, казалось, что вот-вот выскочит из груди от столь стремительной езды. Пролетев двадцать саженей, санки остановились. – Ну что, Дмитрий Сергеевич, было ли Вам боязно? – не без иронии поинтересовался Георгий, отряхивая с шинели снежную крупу. – Вот ещё, скажите тоже, ребенок может и испугался бы, но я же не маленький, – нахмурив брови, возмутился Митя, поправляя съехавшую на глаза шапку. – Простите, Дмитрий Сергеевич, право, я не хотел Вас обидеть, – сдержал улыбку юнкер, стараясь выглядеть серьёзным. – Да будет Вам извиняться, Георгий Данилович, – рассмеялся мальчик, – и, пожалуй, давайте условимся впредь обходиться без отчеств. Смею надеяться, мы станем друзьями. – Без всяких сомнений, – расплылся в улыбке Апраксин. – Вот и замечательно, а теперь пойдёмте пить горячий сбитень, а после снова станем кататься. Вокруг гигантской ёлки, освещённой множеством электрических лампочек, украшенной гирляндами из разноцветных флажков, прохаживались празднично одетые горожане. Румянные гимназистки, играя в салки с юношами, заливаясь смехом, убегали, прячась средь сооружённых изо льда гротов, башенок и избушек. Вдалеке играл духовой оркестр, а рядом с торговыми навесами, вперемешку с детским гомоном, мелодично гудели шарманки. И над всем этим зимним великолепием расстилалось окрашенное закатными красками небо блистательного Петербурга. – До чего радостно нынче на душе, – пробираясь сквозь толпу, держа своего взрослого друга за руку, делился своими ощущениями Митя. – Всё как есть нынче сошлось в одно: Рождество и Ваше появление в нашем доме, словно настоящее волшебство... – Да что же в том волшебного? – по-доброму усмехнулся юнкер и, вынув из кармана шинели гривенник, протянул его встреченому на пути торговцу: – Любезный, будьте добры, пару кружек сбитня... Митя, совершенно не обращая внимания на лоточника, увлеченно продолжил: – Вот вы, Георгий Данилович, при нашей встрече весьма удивились, что я, вдруг так обрадовался, увидев Вас. А я прежде уже имел честь видеть Вас, когда приезжал с родителями в академию и среди всех юнкеров одного Вас приметил, и был поражён вашим невероятным сходством с греческим Персеем. – Вы, Дмитрий, уверенно знаете, как выглядит этот мифический персонаж? – вновь улыбнулся Георгий такому определению ребенка протягивая ему кружку с горячим сбитнем. Поблагодарив, мальчик утвердительно кивнул: – Определённо, я много читал о нём, и древнеримскую фреску из Помпеи видел, да и скульптуры тоже, и потом, он всегда представлялся мне именно таким, оттого я и был изумлён... – Вафли французские – за деньги русские, – задорно кричал неподалеку торговец сладостей, зазывая прохожих. Георгий купил у него бумажный пакетик, полный ароматных вафель. После друзья устроились на одной из свободных скамеек на краю поля. – Позвольте спросить, и в чём же моя схожесть с этим мифическим персонажем? – пробуя медовый напиток, полюбопытствовал Георгий. – Этот герой так же великолепно сложён, как Вы, и статен, – с задумчивым простодушием произнёс Митя, грея руки о горячую кружку. А ещё, есть общность сюжета победы Персея над драконом и чудом Святого Георгия в низвержении змия. Хотя без всяких сомнений можно было бы назвать античного героя прототипом почитаемого нами святого. Но Персей – мифический персонаж, а Георгий Победоносец существовал в действительности, и подвиг его вовсе не мифический. Договорив младший Наврусов сделал пару глотков остывающего на морозе напитка, и с детской важностью добавил: – Признаться, именно поэтому, внезапно увидев Вас и узнав Ваше имя, я был весьма поражен столь удивительным совпадением. – Ах, вот вы где притаились! – внезапно послышался за их спинами радостный возглас Севы. – А мы уж, право, обыскались вас. Митя с Апраксиным обернулись. Со стороны Лебяжьей канавки, между заснеженных кустов, по вытоптанной тропинке к ним направлялись Катерина под руку с Севой, и по пятам следующий за ними Михаил. – Однако это вы от нас сбежали, господа, – с шутливым укором отозвался Георгий. – Не успели оглянуться, а вас уж и след простыл. – Видишь ли, – с мечтательной улыбкой, стал оправдываться Всеволод, – Екатерина Даниловна пожелала на тройке покататься, – он с нежностью поглядел на сестру друга, – и я, как ты понимаешь, не в силах был ей отказать. К слову, Михаил изъявил желание проехаться с нами за компанию. – А мы с Георгием Даниловичем скатились вон с той, самой высокой горки, – показав в сторону ледяной громадины, с гордостью воскликнул Митя, вскочив со скамьи. – Надеюсь, мой брат не донимал тебя глупыми вопросами? – с наигранной серьезностью поинтересовался Сева, не переставая одаривать своим трепетным вниманием Катерину. – Вовсе нет. Напротив, твой младший брат, весьма занимательный собеседник и, хочу заметить, очень смелый молодой человек. Митя довольно хмыкнул, снова поправив съехавшую на глаза шапку, и с благодарностью посмотрел на юнкера. – Отрадно слышать, я рад, что вы подружились, – одобрительно кивнул Всеволод и, вынув из кармана шинели часы, поглядел на время. – Думаю, господа, нам следует поторопиться, через четверть часа, в Юсуповском саду начнётся маскарад. – Как замечательно, нам непременно надо поспешить, господа, – захлопала в ладоши Катя. – Признаюсь, мне не хотелось бы пропустить начало... – Действительно пора, поедемте, друзья, – поддержал идею Михаил. – Проведём остаток вечера в более взрослом обществе, право слово от детского писка уже в ушах звенит, – поморщился он. Наврусов-младший обиженно насупился и с растерянность поглядел на брата: – Помилуйте, господа, только с полчаса как приехали, мы толком и не катались еще. – И правда, друзья мои, нехорошо получается, – поднялся Георгий. – Мы же пригласили Дмитрия кататься на горках, однако теперь свои желания и цели ставим выше, а это не правильно. Юнкер с сочувствием поглядел на опечаленного мальчика: – Вы, пожалуй, езжайте на каток, а мы с Дмитрием Сергеевичем останемся кататься. После я сам отвезу его домой. Митя дёрнул брата за рукав шинели: – Сева, ну, пожалуйста, прошу тебя позволь мне остаться. Я не буду озорничать и докучать Георгию Даниловичу не стану. Честное благородное слово, – жалобно протянул умоляюще он. – Ну что ж, на мой взгляд, прекрасное предложение, – с облегчением выдохнул Всеволод, в который раз с нежностью целуя руку Екатерины, и радуясь такому разрешению ситуации, потому как единственным его желанием было, быть нынче рядом с барышней, покорившей раз и навсегда его сердце... – Вот и договорились, – довольно подытожил Георгий, глядя на радостного Митю и свою не менее счастливую сестрицу рядом с Всеволодом. – Езжайте, господа, веселитесь, только не забудьте, Всеволод Сергеевич, доставить Катерину Даниловну домой не позднее десяти часов, – со строгой наигранностью напутствовал он напоследок друга.       Проводив взглядом удаляющихся в сторону Садового моста друзей и сестру, Апраксин, усмехнувшись, посмотрел на мальчика: – Не исключено, что в будущем мы породнимся с вами Дмитрий. Не стану скрывать, я этому буду только рад. А теперь пойдёмте кататься. Митя радостно закивал и, взявшись за руки, они пошли в направлении всё той же, высокой горы, на которой были прежде. – Я только в точности не понял, как же это мы можем породниться с Вами? – пробираясь сквозь веселящуюся толпу, поинтересовался с любопытством мальчик. – Всё весьма просто и старо как мир, – иронично ответил юнкер. – Ваш брат, если вы успели заметить, без памяти влюблён в мою младшую сестру, и она в свою очередь, давно испытывает к нему определённо те же чувства. Думаю, эта романтическая история в итоге приведёт их к алтарю, – усмехнулся он, пропуская Дмитрия вперёд, к лестнице, ведущей на горку. – О, тогда я буду очень рад породниться с Вами, – быстро поднимаясь по ступеням вверх, радостно отозвался мальчик. – И потом, мне понравилась Ваша сестра. Катерина Даниловна славная барышня и очень красивая. Право слово, вы с ней похожи... Вдоволь накатавшись с горы, Митя был невероятно счастлив, насколько может быть счастлив ребёнок от столь простых, и увлекательных забав. – Однако время диктует свои условия, – взглянув на часы, с сожалением изрёк Георгий и тут же принялся заботливо отряхивать с пальто и шапки мальчика снег. На что Митя демонстративно насупился, обиженно надув губы: – Ну что же с того, что время? Рождество ведь... – Увы, девять часов, и нам пора, – развёл руками юнкер. – Я брату Вашему слово дал. Мальчик обречённо вздохнул: – Хорошо, только давайте не станем брать экипаж, а пройдемся пешком, потому как, здесь близко. Георгий молча оглядел своего юного друга с ног до головы, убеждаясь, что на его одежде более нет снега. – Это плохая идея, мороз крепчает, да и ветер поднялся, того и гляди метель нагонит. Боюсь, пока мы пешком до вашего дома доберёмся, Вы озябнете. – Апраксин, голубчик, не озябну, честное слово, не озябну, – с умалением жалобно протянул Митя. – Ну, глядите, Дмитрий Сергеевич, если после захвораете... – шутя, погрозил пальцем юнкер, чем вызвал у ребенка задорный смех. На выходе, у высокой арки им встретился очередной торговец сладостями – грек. Вынув из кармана гривенник, младший Наврусов, купил большой кусок халвы на три копейки, а на сдачу приобрёл пару хлопушек. – Угощайтесь, Георгий, – протянул он юнкеру лакомство, прежде разломив его на две части. – Поверьте на слово, греки делают самую лучшую халву в мире, – деловито сказал он, откусив небольшой кусочек сладости. Они свернули на Миллионную улицу и, ступая по скрипучему снегу, с аппетитом уплетая халву, беседовали, совершенно не обращая внимания на разыгравшуюся непогоду... – Имеется ли у Вас какая-нибудь мечта, Георгий? – Мечта? – задумчиво повторил юнкер – Да, пожалуй, что есть – закончить военную карьеру в генеральском чине. М-м-м... и вот ещё, – добавил он, – научиться у казаков такому навыку, как фланкировка шашкой. – Ух ты, я наслышан об этом, – воскликнул мальчик, заинтересовавшись такой любопытной темой. – Это когда лихо шашкой машут, а то и двумя сразу. – Машут коромыслом, – рассмеялся юнкер, – а шашкой рубят. – Точно, рубят, – нахмурившись грозным тоном, повторил Дмитрий. – Эх, как бы я хотел быть офицером и послужить Отечеству, – вздохнув, мечтательно произнес он, и взмахнув рукой показал, как бы лихо он орудовал шашкой. – Я убеждён – если сильно желаете, то непременно станете, – улыбнулся Апраксин, глядя на то, как он забавно изображает кавалериста. – Однако, все это пустое, – обреченно махнул рукой Митя. – Отец никогда не даст согласия, потому как желает видеть меня только юристом... – Юрист – тоже достойная профессия, – пожал плечами юнкер. – Вот и родитель мой считает так же. Вы знаете, Георгий, я думаю, Бог всякому человеку даёт при рождении тот или иной талант и возлагает на каждого священный долг не растратить его и не зарыть. Потому как всё в этом непостижимом для нас мире непременно должно иметь какой-то смысл, какое-то высокое Божье намерение, и усердное исполнение этого Божьего намерения есть наша заслуга перед ним, а посему – и радость, и гордость. Так вот, если я не стану тем, кем мне предначертано, а буду кем-то другим, значит, и долг свой земной не выполню, и жизнь истрачу понапрасну, – рассуждал Наврусов младший, пиная с досады снег. – Позвольте с Вами не согласиться, Дмитрий, ведь без воли Божьей и попущения Его быть ничего не может, – пряча замёрзшие руки в карманы шинели, старался приободрить его взрослый друг. – Пожалуй, оно и так, – с грустью отзвался мальчик. Стоило им свернуть в Мошков переулок, как со стороны набережной подул сильный обжигающий ветер, в диком танце своих резких порывов, кружа снежную пыль вокруг фонарей, оборачиваясь в сильную вьюгу. – Думаю, нам всё же придётся взять экипаж, – предложил Апраксин, стараясь закрыть ребенка от непогоды.       Извозчик потянул поводья, останавливая рысака у особняка Наврусовых. На противоположном берегу Невы, со стороны музея Императорской академии, вспыхивали красочные фейерверки, однако, вьюга не унималась, и довольно быстро укрыла набережную белым ковром, в котором утопали ноги. – Глядите, как вспыхивает, – взглянув на небо, с восхищением заметил Митя, выбираясь из экипажа, и, вдруг вспомнив о чём-то, стал суетно копошиться в карманах своего пальто. – Вот, двайте и мы постреляем, – обнаружив внутри хлопушки, что купил на Марсовом поле, радостно воскликнул он. Они стояли на заснеженной набережной и, не обращая внимания на холод, взрывали золочёные хлопушки, которые с треском лопались, и оттуда вылетали разноцветные колпаки из цветной папиросной бумаги. – Совсем зябко стало, – поежился Митя и, потёр замерзшие от холода ладошки. – Ступайте домой, Дмитрий Сергеевич, пока вовсе не продрогли. Не дай Бог, ещё захвораете, – дрожа от холода, обеспокоился юнкер. – Пожалуй, и Вам надобно согреться, Георгий. Пойдёмте к нам, и не смейте возражать, – он решительно взял молодого человека за руку и потянул в сторону особняка. – Думаю, это не совсем удобно, – возразил Георгий. – Да и поздно, а мне ещё на тот берег добираться. – Где же Вы живёте? – На Николаевской набережной, рядом с церковью Успения Пресвятой Богородицы. – Тем паче, зайдите хоть ненадолго, – настаивал мальчик, не выпуская замерзшую ладонь юноши из своей руки. – Вы мне сегодня конфеты подарили, а я Вам, по невнимательности своей, в ответ никакого подарка не сделал, пойдёмте! Апраксин понимал, спорить с этим излишне бойким ребёнком бесполезно, поэтому молча сдался.       Парадную дверь им отворил лакей. – Добрый вечер, Лукьян Ильич, – по-хозяйски шагнув в тёплую переднюю, приветствовал его маленький хозяин дома, на ходу стаскивая с головы заснеженную шапку. – Добрый, Дмитрий Сергеевич. Родители Ваши с полчаса как на бал отбыли к господину Полякову, – услужливо доложил лакей, принимая из рук мальчика пальто и шинель от юнкера. – Вам велено передать, как вернётесь, чтобы отужинали и не позднее одиннадцати спать ложились. – Спасибо, Лукьян Ильич, а теперь окажи милость, распорядись, чтобы ужин подали и самовар горячий, а то мы сильно продрогли, – он поглядел на Георгия и расплылся в улыбке. С аппетиом уплетая горячий суп-ларенъ из дичи, Митя охотно рассказывал своему новому другу о скучных буднях в пансионе. – Вы кушайте, Георгий. Вот попробуйте филе шатобрiан с трюфелемъ, наша кухарка его изумительно готовит, – перепрыгивая с одной темы на другую, без умолку тараторил мальчик. – А Вы, Георгий, с Катериной Даниловной единственные дети в семье? – Нет, – отозвался юнкер, пробуя нежнейшее мясо, – у нас есть старшая сестра Мария. Правда, два года назад она вышла замуж за английского промышленника и уехала к супругу в Стратфорд-на-Эйвоне. К слову, мы уже несколько лет проживаем с тёткой, родной сестрой покойной матушки. – А что же родители? - отложив приборы, вкрадчиво спросил Митя, словно опасаясь обидеть неуместным вопросом. – Отец погиб во время войны, в марте 1904 года. Он служил по той поре в чине капитана первого ранга на броненосце «Петропавловск» под командованием вице-адмирала Макарова. Четыре месяца спустя и матушка скончалась. Мальчик взглянул на гостя с глубоким состраданием, откинул салфетку, поднялся из-за стола и, бросив короткое: – Я сейчас вернусь! – выбежал из столовой. Появился он спустя пару минут. – Вот, это Вам подарок, с Рождеством Вас, Георгий! – запыхавшись, проговорил он, протягивая юноше маленького деревянного ангелочка на серебряной верёвочке. Апраксин бережно взял фигурку. – Благодарю Вас, Дмитрий, это довольно мило, – улыбнулся он, поднимаясь со стула. – Тогда уж и Вы, будьте любезны, примите от меня памятный подарок. Расстегнув верхние пуговицы своего мундира, он снял с шеи золотой образок Святого Георгия Победоносца и повесил его на грудь мальчика. Митя, затаив дыхание, поглядел на святой образ и поднял глаза на своего друга. – Я, право, не знаю, вправе ли я принять столь значимую для Вас, и дорогую вещь? Это же Ваш Ангел-хранитель?! – Вот пусть теперь он охраняет и тебя, – твёрдо произнёс Георгий. – И знай, отказа я не приму. Митя еще раз поцеловал образ святого, и спрятав его под подаренный братом мундирчик, крепко прижал ладошкой к груди. – Я бесконечно благодарен Вам, Георг. Поверьте, это невероятно ценно и так много значит для меня...