Angel

Время. Оно не текло, не летело и не тянулось. Оно было вязким, липким, как пролитый на грубый свитер кофе с ягодным сиропом — сладковатая плёнка, прикипающая к коже, въевшийся запах, от которого не отмыться. Оно стекало по щекам Доктора не солёными каплями, а нефтяными слезами, тяжёлыми, отравляющими всё вокруг. Он балансировал на самом краю — мира, сознания, бытия — острие лезвия, под которым зияла пустота. И эта пустота была не отсутствием чего-либо, а плотной, удушающей субстанцией. Время забивалось в лёгкие, как жидкий асфальт; его нельзя было выплюнуть, ибо единственной альтернативой был немедленный конец. Задохнешься в нём, растворишься. Он. Не мужчина, не противник, не спутник. Просто «Он» — понятие, которое Доктор не решался облечь в имя. Он был таким же вязким и липким воспоминанием, как девчонка в полупустом кинотеатре в конце семидесятых, прилипшая к плечу во время просмотра грязного фильмеца, криво поставленного на плёнку. От этой кривизны моська грудастой блондинки на экране съезжала набок, превращая пошлость в нелепый фарс. Он оставался на кончиках пальцев Доктора — призрачным, стыдливым напоминанием о том, что когда-то существовала та девчонка, существовали семидесятые и эта самая блондинка. Доктор начинал сомневаться в этом. Но по правде говоря, Доктор никогда не прекращал в этом сомневаться. Вся его реальность была соткана из таких полустёртых, липких от времени воспоминаний. Они. Не просто двое. Они были раскинутыми руками над вселенной, их запущенные в волосы побелевшими от напряжения пальцы прощупывали ткань реальности. Они были вязкими, липкими, как паутина, опутавшая космос. Их прикосновения были ленивыми — или, скорее, заторможенными от испуга, от невозможности принять происходящее. Они касались друг друга, пытаясь на ощупь определить: это реальность, или просто очередной слой того самого кошмара, из которого нет выхода? Или, может быть, это… Время. Рывок. Доктор просыпается. Вернее, его сознание выдергивается из одной липкой реальности и швыряется в другую, не менее тревожную, но более осязаемую. – Послушай. Здесь так тихо, – говорит Мастер. Доктор слушает, не сводя с него глаз. Мастер прилип к панели управления ТАРДИС, словно был её частью, и пил кофе. Откуда у него кофе? Вопрос витал в воздухе, не требующий ответа, потому что ответ был таким же абсурдным, как и всё вокруг. – Мы в Индонезию заскочили. Лучший кофе во вселенной, – Мастер отвечал на невысказанное, и его голос был маслянисто-спокоен. Понятно. Ничего не было понятно. Доктор, движимым инстинктом осторожности, протягивает руку, чтобы забрать чашку. Его пальцы смыкаются на керамике, но тут же разжимаются, обожжённые ледяным холодом. Чашка не падает. Она замирает у самого пола, паря в воздухе. Через решётку видны мигающие огоньки консоли, которые азбукой Морзе выстукивают предсмертную агонию, крик машины, попавшей в ловушку искажённого времени. И затем, вопреки всем законам, чашка медленно ползёт вверх, обратно, в руку Мастера. – Осторожно, он очень холодный, – говорит Мастер, и в его голосе звучит насмешка. Доктор зализывает ожог на указательном пальце. Кожа посинела, будто от обморожения. Но Мастер резко хватает его за запястье, тянет к себе, с силой разжимает пальцы и осматривает ладонь. Ничего. Никаких ожогов, ни покраснений, только старая, испещрённая морщинами и шрамами кожа. – Я не понимаю... – бормочет Доктор, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – О, ты никогда не был в этом хорош, – фыркает Мастер, и индонезийский кофе отсвечивает на его лице не светом, а какой-то внутренней мглой, поглощающей лучи. Доктор смотрит на него и думает, не произнося слов: «Боже милостивый, что ты тут делаешь?» Но Бога нет. Господа они с забавным усатым немцем когда-то, в другую жизнь, скурили на крыльце двухэтажного генуэзского домика, хихикая, как школьники, и давя окурок об ледник астрономически дорогих остроносых туфлей. И Мастер был там. Был ли он тем немцем? Или, может, он был тем самым скуренным Господом? Смешение эпох, личностей, ролей — всё это сплавлялось в единый, невыносимый ком памяти. – Милый, да ты совсем бредишь, – Мастер кладёт ладонь ему на лоб. И под его прикосновением кожа Доктора не просто нагревается — она кипит, пузырится, как оставленный на тропическом солнце кусок эпидермиса. Она гноится. Он гниёт изнутри, и холодная рука Мастера лишь обнажает этот внутренний распад. – Что это? Какой-то алзарианский наркотик? Или ты опять сломал время? – Я не понимаю, почему ты здесь, – хрипит Доктор, и вместо звуков с его губ слетают мыльные пузыри, переливающиеся всеми цветами радуги, исполненными тоски. Мастер следит за ними скучающим, почти академическим взглядом. – А почему бы мне не быть? Ты против? – Его улыбка становится лисьей, хитрой и опасной. Он промывает ему раны — или мозги? — хлоркой словестных игр, как будто так и надо, как будто это единственно возможный способ их общения. Доктору это не нравится. Сильно не нравится. Он чувствует себя лабораторной крысой в лабиринте, стены которого выстроены из его же собственных кошмаров. – Нет, я просто не... я же тебя... Мастер растерянно, с наигранной детской непосредственностью, касается пальцами груди. И прямо под ключицей, на безупречной ткани рубашки, расплывается красное пятно. Оно похоже не на кровь, а на нефтяную лужу, блестящую лиловыми и синими разводами, ядовитую, убивающую всех пучеглазых рыб и невесомых полиэтиленовых медуз. – А, да. Застрелил, – он пожимает плечами, и его рука с этими кроваво-нефтяными разводами беспомощно падает, повисая вдоль тела. Паралич, невидимый и стремительный, сковывает его. Мастер оседает на пол, цепляясь за панель управления, чтобы не упасть совсем. – Мудак. Запинаясь об собственные онемевшие ноги, Доктор кидается к нему. Мастер кашляет, пачкает мятую рубашку в тонкую полосочку — в ней он всегда был похож на японского алкоголика-поэта, утончённого и обречённого. Он кашляет, и его блеклые, неживые глаза цепляются за руки Доктора, скользят по его шее, лицу. Мёртвые, пустые глаза. Глаза повешенной на яблони кошки, которую он видел в каком-то забытом саду. Доктор что-то бормочет себе под нос, бессвязные заклинания, прижимая к ране руки — «Боже, какая у него холодная кровь!» — и лихорадочно оглядывается, ища помощи, ища выхода. Но мир вокруг него течёт, как подожжённый напалм, расползаясь огненными, оплавленными потоками. Время захлёбывается в собственных слезах. Доктор захлёбывается в них вместе с ним. – Я тебе запрещаю умирать вот так, слышишь, – он злобно, отчаянно треплет его по щекам и тут же отдёргивает руки, чувствуя, как тысяча солнц, тысяча взрывающихся каждую секунду своего существования звёзд, жжёт его изнутри. Где-то вдали, нарастая, начинают бить Барабаны. Барабаны Судьбы, или его собственного бешеного сердца? – Что б я тебя когда-то слушал, – шепчут губы мертвеца. Холодные. Радиоактивные. – Ты знаешь, здесь так тихо. И в этой тишине, которую слышит только умирающий Мастер, каждый атом во вселенной кричит, выворачивая себя наизнанку от невыразимой боли. Доктор не слышит собственных мыслей сквозь этот вселенский визг. Время плавится окончательно и ртутью, тяжелой и ядовитой, стекает ему за воротник, обжигая спину. – Здесь так тихо... пойдем со мной. Рывок. Доктор просыпается. В спальне темно. Тишина густая, как вата. Луна за окном роняет свои серебряные ресницы на подоконник. В воздухе душно, пахнет пылью и одиночеством. Мастер жив. Мысль проносится, как молния, острая и неоспоримая. Он жив где-то там, в лабиринтах времени и пространства. И с этим нужно что-то делать. Это нельзя оставлять так, как есть. Нужно этим заняться. Сейчас. Прямо сейчас. Пока время снова не стало вязким и липким, как пролитый кофе.