Искусство видеть отражение

Последние слова лекции по криминальной психологии еще висели в воздухе, тяжелые и неупокоенные, как призраки. Уилл Грэм стоял спиной к пустой аудитории, с усилием стирая с доски меловые узоры — схемы мотивов, психологические портреты, которые для него были не абстрактными теориями, а шрамами на собственной душе. Облачко меловой пыли повисло в луче света, смешиваясь с запахом старого дерева и воска для паркета. Он ненавидел этот момент — тишину после бури. Когда последний студент покидал аудиторию, из Уилла вытекала энергия перформанса, оставляя лишь глубинную, костную усталость. Его ум, уникальный и проклятый дар, был одновременно самым острым инструментом и вечной, незаживающей раной. Он не просто понимал убийц; он на мгновения становился ими, чтобы найти их. Цена за знание была высокой, и Уилл предпочитал платить ее в одиночестве, в тишине своего класса или на берегу реки, в обществе понимающих собак. Тишину разрезал натужный скрип двери. Уилл, не оборачиваясь, вздохнул. Наверняка кто-то опять забыл телефон или тетрадь с конспектом. — Профессор Грэм? — раздался мягкий, знакомый голос. Уилл обернулся. В проеме стояла Алана Блум. Ее элегантное кашемировое пальто было перекинуто через руку, а в глазах, обычно таких ясных и спокойных, читалось беспокойство. Они были коллегами, добрыми знакомыми, их связывало взаимное уважение и интеллектуальная близость, намеренно лишенная каких-либо романтических подтекстов. Алана ценила его болезненную проницательность, а он — ее ясный, структурированный ум, служивший для него своеобразным якорем в бурном море чужих психозов. — Алана, — кивнул он, откладывая тряпку. — Лекция уже закончилась. Если ты пришла вносить коррективы в мой учебный план, я должен предупредить, что я вооружен указкой и знаю, как ею пользоваться. Она улыбнулась, но улыбка не достигла глаз, застряв где-то на уровне напряженных уголков губ. — Джек Кроуфорд хочет поговорить с тобой. Имя подействовало как порыв ледяного ветра. Уилл поморщился, словно от внезапной головной боли. — Пусть хочет, — отрезал он, с силой швыряя в сумку папку с бумагами. — У меня есть планы. Они включают моих собак, старую удочку, бутылку виски и полное, тотальное отсутствие криминальных дел. — Я так ему и сказала, — вздохнула Алана, делая шаг внутрь. Ее каблуки глухо застучали по деревянному полу. — Но ты же знаешь Джека. Когда он чует что-то… особенное, его не остановить. Он считает, что твой дар не должен пропадать впустую. В этот момент дверь распахнулась с такой силой, что старый добрый дуб ударился о стену. В аудиторию вошел сам Джек Кроуфорд, словно носовая часть буксира, входящего в тихую гавань. Он был воплощением целеустремленной, неумолимой энергии: широкоплечий, с взглядом, высверливающим насквозь, заполняющий собой все пространство. Он нес с собой невидимый шлейф напряжения, запах дешевого кофе из автомата и острейшей необходимости. — Уилл, — его голос был низким и не терпящим возражений. — Джек, я… — Нет, послушай, — Кроуфорд перехватил инициативу, его взгляд переключился с Уилла на Алану и обратно. — Это не просто убийство. Это послание. И мне нужно твое воображение. Мне нужно, чтобы ты его увидел. Трое стояли в пустой аудитории, образуя напряженный треугольник. Алана — сочувствующая, но нейтральная сторона. Джек — неумолимая сила притяжения, втягивающая Уилла в свой мир. И сам Уилл — сопротивляющийся центр бури. — Жертва — Марта Шиэн, — начал Джек, и его слова повисли в меловом воздухе. — Ее тело нашли в конюшне. Убийца поместил ее внутрь брюшной полости лошади. Уилл замер. Его разум, против его воли, уже начал работу, рисуя жутковатые, сюрреалистичные образы. Он почувствовал запах крови и навоза, холод металла и тепло внутренностей. — И это еще не все, — продолжал Джек, видя его реакцию. — В ее грудной клетке, там, где должно быть сердце, мы нашли живую птицу. Уилл медленно, почти машинально, отложил сумку. Он уже не видел труп; он видел акт творения. Чудовищного, извращенного, но творения. Театр абсурда, поставленный для аудитории из одного человека — для него. — Это не акт ненависти, — тихо, почти шепотом, проговорил Уилл, глядя в пустоту поверх плеча Джека, в тот самый мир, куда уходило его сознание. — Это трогательная дань уважения. Жестокая, ужасающая, но дань. Он увидел в ней что-то хрупкое, прекрасное. Чуткую, отзывчивую душу, которая, как ему казалось, пела. И он… он заменил ее сердце птицей. Чтобы песня не умолкала. Это отвратительно. И в каком-то извращенном смысле прекрасно. Он замолчал, с трудом возвращаясь в комнату, чувствуя, как его собственное сердце бешено колотится. Джек смотрел на него с мрачным, голодным удовлетворением. — Так ты посмотришь дело? Уилл кивнул, еще не до конца веря себе. — Только материалы. Никаких выездов на место преступления. — Договорились, — тут же согласился Джек, понимая, что это лишь первая ступень. Час спустя они стояли за холодной поверхностью зеркала Гезелла в допросной комнате отдела поведенческих наук. Воздух здесь был стерильным, мертвым, пахнущим озоном, старым пластиком и выдохшейся тревогой. В соседней комнате Алана Блум с изящной невозмутимостью вела беседу с Кларком Ингрэмом, социальным работником одного из сотрудников конюшни. Ингрэм был худощав, опрятен, одет в немаркую практичную одежду. Говорил мягко, разумно, с искренней, на первый взгляд, скорбью в глазах. Идеальный образ сострадания. Уилл чувствовал каждую фальшивую ноту в его игре. — Он акула, — тихо сказал Уилл, не отрывая взгляда от Ингрэма, следя за микродвижениями его лицевых мышц. — Не хищник, который нападает снаружи. Акула, которая должна постоянно двигаться, чтобы дышать. Его сострадание — это жабры. Он пропускает через себя чужую боль, чтобы чувствовать себя живым. Чтобы дышать. И если боль прекращается, если его «донор» выздоравливает или уходит, он должен ее создать. Он убил ее, но не он вшил ее в лошадь. Он довел ее до состояния, когда она стала идеальной мишенью, подготовил почву. Рядом с Уиллом стояли Джек и еще один мужчина, которого он видел лишь мельком при входе. Высокий, безупречно одетый в твидовый костюм цвета бургундского вина, с внимательными, почти неподвижными глазами-буравчиками. Он не просто наблюдал — он впитывал. — Интересная метафора, — раздался рядом с Уиллом бархатный голос с легким, утонченным акцентом, происхождение которого было сложно определить. — Акула, дышащая чужим страданием. Вы предполагаете, что его потребность была настолько сильна, что он неосознанно подтолкнул ее на путь саморазрушения? Или это было совершенно осознанно? Наслаждение кукловода, наблюдающего за финальным актом драмы, которую он же и написал? Уилл впервые обернулся, чтобы по-настоящему взглянуть на незнакомца. Тот смотрел на него с холодным, аналитическим интересом, как энтомолог на редкий, ядовитый и прекрасный вид насекомого. — Доктор Лектер, Уилл Грэм, — провел формальное представление Джек, не отрывая глаз от допроса. — Доктор Лектер — наш внештатный консультант, психиатр. Помогает Алане с профилями. Уилл кивнул, не выражая ни малейшей радости от знакомства. Его внимание было приковано к допросу. — Доктор, — сухо парировал Уилл. — Я не предполагаю его потребность, а чувствую ее. Он не наслаждается как кукловод — он задыхается, и чтобы сделать вдох, ему нужно, чтобы кто-то другой закричал. Ганнибал слегка склонил голову, в уголках его безупречно очерченных губ играла тень улыбки, недоброй и познающей. Его зацепило. Но не дело, и уж точно не Ингрэм. Его зацепил этот нервный, потрепанный, невероятно одаренный человек рядом, который отслеживал нити, невидимые ни для кого другого. Допрос закончился. Не хватало улик даже для формального задержания. Ингрэма отпустили с извинениями. — Это ошибка, Джек, — Уилл резко повернулся к Кроуфорду, его голос был напряженным и резким, как струна. — Его нельзя отпускать. Он вернется к этому, к другой женщине. Он должен быть в воде, чтобы дышать. — У меня нет оснований, Уилл, — устало ответил Джек, проводя рукой по лицу. — Твое чутье, каким бы гениальным оно ни было, — это не основание для суда. Это даже не основание для ордера. — Его чутье, — мягко, почти нежно вставил Ганнибал, — кажется, куда более тонкий и точный инструмент, чем любой судебный процесс. Жаль, что закон столь груб в своих определениях. Уилл фыркнул, раздраженно провел рукой по волосам и, не говоря более ни слова, развернулся и вышел в коридор. Он шел быстро, его плечи были напряжены, ум все еще перемалывал образы: вспоротый живот лошади, птица, бьющаяся о ребра, лицо Ингрэма с его фальшивой, липкой скорбью. За его спиной раздались четкие, размеренные шаги, отстукивающие по линолеуму идеальный ритм. Он обернулся. Доктор Лектер следовал за ним с невозмутимым спокойствием, словно они были старыми приятелями, вышедшими на прогулку. — Ваша способность к эмпатии поистине впечатляет, мистер Грэм, — начал Ганнибал, легко поравнявшись с ним. — Подобный дар — редкая и изысканная вещь. Хотя, полагаю, и невероятно обременительная. Сложно находиться среди людей, когда так ясно видишь их мотивацию. Уилл остановился, повернулся к нему. Он был уставшим, раздраженным и абсолютно не настроенным на светскую беседу с этим вычурным, пахнущим дорогим одеколоном и властью психиатром. — Доктор Лектер, верно? — спросил он, глядя прямо на него, пытаясь прожечь его своим взглядом. — Вы хотите заглянуть внутрь? Понять, как работает механизм? Найти все рычаги и шестеренки, чтобы потом нажать на нужные кнопочки? Ганнибал ничего не ответил, лишь приподнял бровь, предлагая продолжить. Его молчание было красноречивее любых слов. — Не трать время. Я не нахожу тебя таким уж интересным, — бросил Уилл, намеренно опуская формальность, подчеркивая фамильярность и свое безразличие. Ганнибал не смутился и не обиделся. Напротив, его глаза загорелись огнем глубочайшего, хищного интереса. Он видел не грубость — он видел вызов. Он видел стену, которую было бесконечно интересно разрушать, кирпичик за кирпичиком. Он видел самую увлекательную игру, которая появлялась на его горизонте впервые за долгие годы. Он сделал едва заметный, почтительный наклон головы, и на его губах расцвела та самая, едва уловимая, загадочная улыбка, полная обещаний и тайн. — Найдешь, — произнес Ганнибал тихо, но с железной, абсолютной уверенностью, в которой звучала не надежда, а предсказание. Судьба. Он развернулся и ушел тем же размеренным, элегантным шагом, оставив Уилла одного в холодном, безликом коридоре. И хотя Уилл тут же постарался выбросить эту встречу из головы, сконцентрировавшись на деле с птицей в груди, где-то на глубоком, почти недоступном уровне его собственного дара шевельнулось смутное, щекочущее ощущение. Ощущение, что за ним только что понаблюдали не просто с интересом. А с аппетитом.

***

Раннее утро зацепилось бледным, холодным светом за стекла дома Уилла, окрасив стены в серо-голубые тона. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь мерным посапыванием и шорохом подергивающихся во сне лап собак, растянувшихся на своих лежанках. Сам Уилл, уже бодрый, сидел за кухонным столом, заваленным фотографиями места преступления и отчетами. Перед ним дымилась чашка крепкого, черного как смоль кофе. Образ лошади с ее жутким содержимым и птица, запертая в человеческой груди, не отпускали его. Он перебирал биографию Кларка Ингрэма и остановился на имени его подопечного — Питер Бернардон. Парень с проблемами со здоровьем, работающий на конюшне. Ингрэм, как его соцработник, часто бывал там. Он разбирался в животных. В лошадях. Мысли складывались в тревожную, но пока еще не полную мозаику. Внезапно тишину взорвал дружный, неистовый лай собак. Машина? Нет, почтальон приезжал позже. Уилл нахмурился, отложив фотографию. Собаки, рыча и лая, рванули к входной двери, образуя живой, волнующийся заслон. — Тихо! Место! — резко скомандовал Уилл, и стая послушно, хоть и неохотно, отступила, заняв позиции в гостиной, настороженно уставившись на дверь, готовая в любой момент ринуться в бой. Уилл подошел, выглянул в боковое окошко, и его брови удивленно поползли вверх. За дверью, словно сошедший с обложки журнала о стиле, стоял Ганнибал Лектер. Он был безупречен, как и накануне, в другом, но столь же изысканном твидовом костюме, на этот раз глубокого антрацитово-серого цвета. В одной руке он держал большой термос из матовой стали, в другой — объемную сумку-холодильник из мягкой, состаренной коричневой кожи. Он выглядел так, словно явился не на крыльцо скромного дома на отшибе, а на порог собственной усадьбы. Уилл, все еще хмурый, открыл дверь, впустив внутрь поток холодного воздуха и аромат дорогого парфюма. — Доктор Лектер, — произнес он без какого-либо приветствия. — Вы заблудились? Или у Джека появилось новое хобби — отправлять консультантов с домашними визитами в семь утра? Ганнибал не смутился. Его взгляд скользнул по интерьеру, по собакам, замершим в напряженном ожидании, и вернулся к Уиллу с легкой, почти что заговорщической улыбкой. — Просто Ганнибал, пожалуйста, — поправил он. Его голос был бархатным, спокойным, резко контрастируя с утренней напряженностью Уилла. — Я пришел извиниться. Вчерашнее мое любопытство, полагаю, могло показаться навязчивым и бесцеремонным. Это было невежливо с моей стороны, — он поднял холодильник. — А это — попытка загладить вину и исполнить поручение Джека. Он считает, что нам следует посетить мистера Бернардона вместе. И поскольку я был уверен, что ты не станешь тратить время на полноценный завтрак, я взял на себя эту небольшую обязанность. Уилл молча оценил его взглядом. Извинения звучали безупречно искренне, но в глубине этих темных, золотисто-коричневых глаз читалось не раскаяние, а неподдельный, живой, пытливый интерес. Он колебался секунду, потом, с неохотным вздохом, отступил от двери. — Заходи. Только предупреждаю, собаки могут быть немного навязчивыми, пока не запомнят твой запах. И не наступи на ту, что помельче. Она сама бросится под ноги. Ганнибал переступил порог, и его взгляд снова совершил медленный, аналитический обход. Представление об интерьере дома Уилла было разным, но Ганнибал, кажется, был одним из немногих, кто увидел реальность. Дом был безукоризненно чистым. Скромная, даже аскетичная мебель, голые деревянные полы с царапинами от когтей, но ни пылинки. Книги и папки с делами были расставлены на полках с педантичной, почти милитаризированной аккуратностью. Запах — свежесваренного кофе, чистоты и едва уловимого, теплого аромата мокрой шерсти собак после утренней прогулки. Это был не хаос, а строгий, выверенный порядок человека, который вынужден наводить безупречный внешний порядок, чтобы хоть как-то усмирить хаос внутри своего собственного разума. — Восхитительно, — тихо, с искренним одобрением произнес Ганнибал, пока Уилл накрывал на стол. — Твое жилище дышит подлинностью. Чувствуется забота, контроль и отсутствие притворства. Редкое и ценное сочетание. — Собаки линяют, — сухо парировал Уилл, ставя вторую чашку. — Беспорядок не им сметать. Приходится содержать в чистоте. Ганнибал тем временем с легкой, почти театральной грацией расставил на столе содержимое своей сумки. Из термоса полился ароматный, густой и бодрящий черный кофе. Затем он извлек два контейнера: в одном лежал идеальный, пышный омлет с трюфелями и спаржей, в другом — несколько сосисок ручной работы, от которых исходил сложный, пряный, аппетитный запах, в котором угадывались дорогие специи и высококачественное мясо. — Надеюсь, ты не вегетарианец, — пошутил Ганнибал, сервируя еду с искусством первоклассного метрдотеля. — Эти сосиски — предмет моей особой гордости. Собственный рецепт. Уилл, вопреки себе, улыбнулся уголком рта. — Ты психиатр, шеф-повар и курьер в одном лице? Универсальный солдат Джека. Удобно. — Я просто ценитель прекрасного во всех его проявлениях, — легко ответил Ганнибал, присаживаясь. — А хорошо приготовленная пища — это несомненное искусство. Как и твоя работа, Уилл. Процесс мышления. Завтрак прошел в легком, почти что дружеском формате. Ганнибал расспрашивал о собаках — об их породах, характерах, о том, как Уилл их тренирует. Уилл, сначала сдержанно, потом все оживленнее, рассказывал. Он ловил себя на том, что улыбается, отвечая на изящные, умные шутки Ганнибала. — Итак, Бастер — альфа этой бесшабашной стаи? — уточнил Ганнибал, кивая на самого мелкого, но самого шумного пса. — Альфа — я, — поправил Уилл, откусывая сосиску. Она и вправду была невероятно вкусной, с идеальной текстурой и послевкусием. — Он просто следит за исполнением моих приказов, когда меня нет. Мой зам по хозяйственной части. — Эффективная система. Мне нравится твоя ясность мыслей, Уилл. И в делах, и в управлении домом. — Знаешь, — сказал Уилл, отодвигая пустую тарелку, с наслаждением чувствуя насыщенный, глубокий вкус последнего кусочка. — Для человека, который пришел извиняться, ты провел виртуозный допрос. Правда, объектом были мои собаки, а не я. Почти жаль. Уголки его рта дрогнули в ухмылке. Он невольно облизнул губы, стараясь поймать остатки того сложного, дымного, пряного вкуса. Это было бессознательное, чисто физиологическое движение. Но Ганнибал это движение заметил. Его взгляд, острый и пристальный, на мгновение задержался на кончике языка Уилла, скользнувшем по его нижней губе, а затем медленно, томно поднялся вверх, чтобы встретиться с глазами Уилла. В его темных глазах вспыхнул тихий, бездонный восторг, словно он стал свидетелем чего-то редкого, интимного и прекрасного. — Прости, — ответил Ганнибал, и его голос приобрел еще более бархатные, томные нотки. — Вини во всем мое неукротимое любопытство. Оно моя главная профессиональная деформация. Уилл фыркнул, но не отвел взгляда. Игра его заводила. — Так это был психологический эксперимент? С помощью свинины и специй? Признавайся, доктор, ты всех своих друзей так диагностируешь? Или я удостоился особого меню? — Только тех, кто представляет особый интерес, — легко парировал Ганнибал, его глаза искрились азартом. — И чьи собаки обладают безупречными манерами. Твоя стая — прямое отражение твоего ума, Уилл. Хаотичная на первый взгляд, но подчиняющаяся строгой, безупречной внутренней логике. Это завораживает. — Они просто знают, кто приносит еду, — пошутил Уилл, чувствуя, как легкая, почти что кокетливая улыбка трогает его губы. Он откинулся на спинку стула, изучая Ганнибала с новым, острым интересом. — А ты определенно тот, кто приносит еду. В прямом и переносном смысле. Это твоя стандартная тактика? Сначала накормить объект изучения, а потом наблюдать, как он облизывается? Ганнибал рассмеялся — тихим, искренним, глубоким смехом, который странно гармонировал с его обычно сдержанной манерой. — О, нет, мистер Грэм. Это привилегия избранных. Большинство моих пациентов и коллег довольствуются сухими отчетами и крепким кофе из автомата. Но вы… — он сделал многозначительную паузу, и его взгляд снова, на мгновение, скользнул по губам Уилла, — вы требуете особого подхода. И более утонченного меню. Надеюсь, я не разочаровал? Между ними повисло напряженное, электрическое молчание, насыщенное взаимной оценкой и внезапно вспыхнувшим, неожиданным влечением. Это был флирт, замаскированный под интеллектуальный поединок, где каждое слово было и выпадом, и лаской. — Ну что ж, — наконец сказал Уилл, прерывая паузу и вставая. Он чувствовал легкое головокружение, но не от кофе. — Если твое «меню» включает поездку на ферму к потенциально опасному убийце, то, пожалуй, я готов оформить постоянную подписку. С условием, что сосиски будут включены в обязательную программу. — Я буду стремиться делать каждую нашу встречу интересной, — пообещал Ганнибал, поднимаясь с некоей кошачьей грацией. Его взгляд скользнул по фигуре Уилла, оценивающе и одобрительно. — И, разумеется, сытной. Не могу позволить такому блестящему уму, как твой, голодать. Это было бы настоящим преступлением. — Похлеще того, что мы расследуем? — О, без сомнения, — ответил Ганнибал, и его голос прозвучал как самая искренняя в мире правда. — Голод — корень всякого зла. А я, как ты уже, наверное, заметил, ненавижу беспорядок. И в делах, и на тарелке. После завтрака они, словно по давней договоренности, вместе принялись убирать со стола. Действия их были слаженными, почти интуитивными: Ганнибал вымыл посуду, оттирая каждую тарелку до идеального, зеркального блеска, а Уилл, стоя рядом, насухо вытирал ее и убирал в шкаф на свое, строго определенное место. Атмосфера в доме сменилась с настороженной на странно-комфортную, почти домашнюю, насыщенную невысказанным взаимным интересом, который витал в воздухе гуще запаха кофе и дорогих специй. — Ну что ж, — Уилл вздохнул, захлопнув дверцу шкафа. Его мысли уже были далеко, на ветреной ферме, где жил Питер Бернардон. — Поедем смотреть на этого парня. Хотя я почти на сто процентов уверен, что мы зря теряем время. Ганнибал, поправляя идеально лежащие манжеты, поднял на него вопрошающий взгляд. — Ты так уверен в его невиновности, еще даже не увидев его? Это твое эмпатическое чутье или логическая дедукция? — И то, и другое, — отозвался Уилл, натягивая потертую практичную куртку. — Ингрэм — акула. Он охотится на уязвимых, на тех, кто тонет. Питер же… Профиль говорит о мягком, запуганном человеке с когнитивными нарушениями. Такие не творят подобные… перформансы. Это убийство — театр. Сложный, извращенный, но театр. Для него нужен режиссер, а не просто исполнитель. Питер — возможный инструмент в чужих руках, но никак не дирижер. Мы ищем не того. — Ты описываешь преступление как вид искусства, — заметил Ганнибал, и в его глазах вновь вспыхнул живой, неподдельный, почти что восхищенный интерес. — А художника — как взыскательного, одинокого творца. Возможно, ты прав. Это делает картину еще более интригующей. Они вышли на утреннее крыльцо. Воздух был свеж и прозрачен, пахло хвоей, влажной землей и обещанием нового дня. Дорога на ферму Питера Бернардона предстояла неблизкая. Ганнибал направился к своему автомобилю — элегантному, темному, сияющему лаком Bentley Continental, который выглядел настолько же дорого и безупречно, как и его владелец. Он казался инородным телом на этой запыленной грунтовой дороге, инопланетным кораблем, случайно приземлившимся в сельской глуши. Уилл же крутил в руках ключи от своего Volvo XC70 — старого, видавшего виды, но невероятно надежного рабочего скакуна, в багажнике которого вечно валялись собачья шерсть, пачка корма и спасательный жилет. Он поймал на себе взгляд Ганнибала, оценивающий этот разительный контраст. — Что, доктор? — крикнул Уилл через двор, широко ухмыляясь. — Твой лимузин не потянет мою лодку, если решим вдруг порыбачить после допроса. А мой — запросто. Ганнибал обернулся, его рука замерла на дверной ручке. На его губах играла та самая, едва уловимая, многообещающая улыбка. — Я не сомневаюсь в возможностях твоего автомобиля, Уилл. Я восхищаюсь его… характером. Он многое говорит о своем хозяине. Надежность, практичность и определенная, неброская сила. Качества, которые я начинаю ценить все больше. — Говори прямо, — рассмеялся Уилл, садясь за руль. — Он старый, немодный и в собачьей шерсти. Я так и знал. — Я бы сказал, аутентичный, — парировал Ганнибал, исчезая в салоне своей машины. — А подлинность, Уилл, нынче в большом дефиците. Заводя двигатель, Уилл посмотрел в зеркало заднего вида на темный, отполированный до зеркального блеска силуэт роскошного Bentley позади. К своему удивлению, он чувствовал не привычное бремя предстоящей работы, не тяжесть от необходимости снова погружаться в чужие кошмары, а некое странное, щекочущее нервы предвкушение. И он отдавал себе отчет, что исходит оно не от дела, и не от сомнений в виновности Питера, а от молчаливого, безупречно одетого человека в машине сзади, чей ум, казалось, был столь же сложен, отточен и… голоден, как и его собственный. Игра, определенно, только начиналась. И Уилл, к своему собственному изумлению, обнаружил, что ему не терпится сделать следующий ход.

***

Дорога на ферму Питера Бернардона вилась меж холмов, то поднимаясь, то опускаясь, как грудная клетка спящего великана. Bentley Ганнибала плыл за выносливым Volvo Уилла, и эта картина — практичный внедорожник, за которым следует темный, роскошный призрак — казалась бы нелепой, если бы не ощущалась странно правильной. Ферма предстала перед ними не упадническим захолустьем, а островком упорядоченной, пусть и скромной, жизни. Забор был покрашен, двор подметен, а из открытых дверей сарая доносилось мирное похрюкивание, кудахтанье и ленивое переступание копыт. Воздух был густым и сложным: запах свежего сена, навоза, шерсти и перьев смешивался в странно-комфортный коктейль. Питер Бернардон, худощавый парень с мягким, добрым лицом, возился у поилки, вокруг которой толпились куры и пара уток. Рядом, на солнышке, грелась кошка, а из конюшни доносилось дружелюбное ржание. Это был не просто хозяин животных: он был частью их экосистемы, его движения были плавными и предсказуемыми для них. Уилл и Ганнибал вышли из машин, и контраст между ними и окружающим пространством стал еще ярче. Ганнибал поправил рукав пальто, его взгляд скользнул по ферме с бесстрастным интересом коллекционера. Уилл же, напротив, казалось, вписался сюда сразу, его напряженная поза немного расслабилась в этой атмосфере простой, животной жизни. — Питер Бернардон? — обратился Уилл, его голос прозвучал тише, чем обычно, чтобы не спугнуть идиллию. Питер медленно поднял на него глаза. В них не было страха или подозрения, лишь легкая отстраненность. Ганнибал сделал шаг вперед, его бархатный голос нарушил тишину. — Кажется, вам не особенно интересно, кто мы. Питер на мгновение задумался, как будто проверяя этот факт внутри себя, и затем просто спросил: — Кто вы? — Специальный агент Уилл Грэм, ФБР, — представился Уилл, показывая значок. Он кивнул в сторону своего спутника. — Это доктор Ганнибал Лектер, мой коллега. Мы здесь по делу, которое произошло в конюшне, где вы раньше работали. Марта Шиэн была убита. Вам что-нибудь известно об этом? Лицо Питера дрогнуло, но не от страха, а от грусти. — Я слышал. Уилл внимательно следил за малейшим изменением в его позе, в тембре голоса. — В ее груди нашли птицу. Живую птицу. Вы слышали об этом? — Да, — прошептал Питер, и в его глазах вспыхнул странный огонек. — Кто-то… позаботился о ней? Ганнибал, не сводя с Питера пронзительного взгляда, мягко вступил в разговор: — Насколько хорошо вы знали Марту Шиэн? — Я не знал ее, — ответил Питер, но его взгляд уперся в землю. — Не могли бы вы взглянуть на фотографию, для меня? — настаивал Ганнибал, уже доставая из внутреннего кармана пиджака снимок. Питер резко, почти по-детски, затряс головой и отвернулся, бормоча что-то невнятное своей кошке, которая терлась о его ноги. — Я знаю, кто она. Я просто не знал ее. — Просто чтобы быть уверенным, — настойчиво, но без угрозы, протянул фотографию Ганнибал. Воздух застыл. Уилл замер, наблюдая. Он видел внутреннюю борьбу на лице Питера. Наконец тот, с глубоким, шумным вздохом, отвел взгляд от Ганнибала и, не глядя на фото, протянул руку. Его пальцы дрожали. Лишь когда снимок оказался в его руке, Питер посмотрел на него, внимательно, изучающе. Потом повторил тот же странный ритуал: резко отвел взгляд, а затем уже смотрел на фото. Только после этого он молча вернул фотографию Ганнибалу. Под этим пристальным, аналитическим взглядом Ганнибал и Уилл встретились глазами. Взгляд Уилла говорил: «Видишь?». Взгляд Ганнибала отвечал: «О, да». — Питер, — снова заговорил Уилл, и его голос стал более мягким, почти терапевтическим. — У тебя была травма головы, когда ты работал в конюшне. — Меня лягнула лошадь, — тихо подтвердил Питер. Ганнибал вопросительно взглянул на Уилла. — Это атипичный двигательный рефлекс, — пояснил Уилл, не отводя глаз от Питера. — Баланс. Способность Питера смотреть и прикасаться возможна лишь как отдельные, несовместимые события. Мозг не может обработать оба сигнала одновременно, — он снова обратился к парню: — Усугубляется стрессом, верно? Питер взглянул на Уилла, и в его глазах было что-то новое — уязвимость, но также и слабый лучик понимания, будто его впервые кто-то увидел по-настоящему. Он кивнул. Ганнибал склонил голову. — Вы сейчас находитесь в стрессе, мистер Бернардон? — Я переживаю за птицу, — просто сказал Питер. Ганнибал поднял бровь. — Умерла женщина, а вы переживаете за птицу? Искреннее недоумение отразилось на лице Питера. — Мне грустно за нее. Мне грустно за лошадь. Но я не могу им помочь. Они уже… там. А птица была жива. Я могу переживать за птицу, — он снова отвернулся к своим животным, ища у них утешения, как в надежной крепости.

***

Спустя несколько часов, в кабинете Джека Кроуфорда, царило напряженное молчание. Троица — Уилл, Ганнибал и Джек — обменивались взглядами поверх папок с делами. — Он знаком с жертвой, — уверенно заявил Уилл. — Не лично, но он ее видел. Он знал о ее существовании. Его реакция на фотографию… это не реакция незнакомца. Джек, сжав кулаки, уперся ими в стол. — Хорошо. Но чтобы копнуть глубже, чтобы провести обыск на его ферме, нам понадобится ордер. А для ордера нужны веские доказательства, а не только твое чутье, Уилл. — Я не знаю, является ли он убийцей, — покачал головой Уилл. — Если это он… то он вовсе не собирался причинять зло. В его голове это был акт… милосердия, преображения. Если это не он… — Уилл замолчал, его взгляд стал остекленевшим, он снова уходил в себя. — …то он определенно знает, кто именно. Ганнибал и Джек наблюдали за ним, за тем, как его сознание перемалывает данные, выстраивая связи, невидимые для других.

***

Кабинет Ганнибала Лектера был его точной копией: безупречный, холодноватый, но бесконечно элегантный. Глубокие цвета, дорогие материалы, идеальная чистота и несколько произведений искусства, которые говорили о владельце больше любых слов. Воздух пах старыми книгами, дорогим деревом и едва уловимыми нотами дорогого парфюма. Уилл сидел в глубоком кожаном кресле, чувствуя себя одновременно и гостем, и объектом изучения. Он только что закончил свой мысленный обход места преступления, и теперь его слова висели в тишине кабинета. — Ты смог воссоздать его действия, — констатировал Ганнибал, сидя напротив. Его поза была расслабленной, но внимание — абсолютным. — Одно мертвое существо порождает другое. Смерть лошади становится колыбелью для женщины. Смерть женщины дает жизнь птице. Птица становится новым, бьющимся сердцем жертвы. Ее душа, по замыслу, обретает крылья. Уилл смотрел в пространство перед собой, видя эти образы. — Перерождения всегда символичны. Он не просто убивал. Он проводил обряд. Алхимию. Превращал свинец боли в золото трансцендентности. Моя эмпатия — это не просто чувство. Это инструмент. Я беру его замысел, его боль, его безумие и я вставляю это в себя, как ключ в замок. И поворачиваю. И дверь открывается. Я становлюсь им. И тогда я знаю. — И что ты чувствуешь, когда поворачиваешь этот ключ? — голос Ганнибала был тихим и гладким, как шелк. — Пустоту, — без обиняков ответил Уилл. — Холод. И ужасающую, оглушительную тишину. А потом из этой тишины доносится эхо. Эхо его мыслей. И я слышу. Ганнибал внимательно смотрел на него, и в его глазах горел тот самый хищный, познающий интерес. — Это дар. Страшный и прекрасный. Большинство людей носят маски, Уилл. Ты же срываешь их. Видишь подлинный лик под искусственной личиной. Это пугает обывателей. — Это пугает и меня, — признался Уилл, впервые за вечер прямо взглянув на Ганнибала. Вставая с неестественной, почти звериной грацией, Ганнибал подошел к миниатюрному бару. — Я считаю, подобные откровения заслуживают хорошего вина. Не скрою, я давно ждал повода открыть эту бутылку. «Château Pétrus» 1990 года. Надеюсь, ты оценишь. Он налил темно-рубиновую жидкость в два хрустальных бокала и подал один Уиллу. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Кожа Ганнибала была удивительно теплой. Они подошли к огромному окну, выходящему на вечерний город. Огни Балтимира мерцали, как рассыпанные бриллианты. — За твое здоровье, — произнес Ганнибал, слегка приподняв бокал. — И за ясность мысли. — За ясность, — откликнулся Уилл, делая глоток. Вино было потрясающим — насыщенным, глубоким, с бесконечным послевкусием. Он на мгновение закрыл глаза, смакуя его. — Спасибо. Они стояли в тишине, плечом к плечу, наблюдая за городом. Напряжение между ними из сыщикового превратилось в личное, более тонкое и опасное. — Откуда ты? — вдруг спросил Уилл, поворачиваясь к Ганнибалу. — Акцент… он едва уловим, но есть. Не британский и не французский. Ганнибал на секунду замер, и его взгляд, отражавший огни города, стал отстраненным, унесшимся куда-то далеко. — Я из Литвы, — произнес он наконец, и его голос потерял часть своей бархатистости, став жестче. — Но это было очень давно. Он не стал добавлять ничего больше, и эта лакуна повисла в воздухе тяжелым, невысказанным грузом. Уилл почувствовал, как изменилась атмосфера, увидел, как на долю секунды в глазах Ганнибала промелькнула тень чего-то древнего и страшного. Он понял, что наступил на минное поле. — Извини, — быстро сказал Уилл, отводя взгляд на свой бокал. — Я не хотел… — Не извиняйся, — голос Ганнибала снова стал мягким, но теперь в нем слышались стальные нотки. — Любопытство — твоя профессиональная деформация. Как и моя. Чтобы разрядить обстановку, Уилл сделал еще глоток вина и жестом указал на одну из картин на стене — абстрактный, хаотичный экспрессионистский холст. — А это? Это ты или кто-то из твоих пациентов нарисовал? Ганнибал тихо рассмеялся, и напряженная тень рассеялась. — О, это я. В моменты особого настроения. Тебе нравится? — Это выглядит так, будто кто-то взорвал буфет с завтраком, — пошутил Уилл, и сам улыбнулся своей же шутке. — Возможно, так оно и есть, — парировал Ганнибал, и его плечо легонько коснулось плеча Уилла. Это было мимолетное, почти случайное прикосновение, но они оба его отметили. — Искусство — это всегда взрыв. Взрыв эмоций, чувств, памяти. — У тебя странное представление о завтраке, доктор Лектер, — Уилл повернулся к нему, и теперь они стояли слишком близко. Электрическая напряженность вернулась, но теперь она была сладкой, манящей. — Ганнибал, — поправил он. — И я считаю, что завтрак — самый важный прием пищи. Он задает тон всему дню, — его взгляд упал на губы Уилла, а затем снова поднялся до глаз. — Как я уже убедился. Уилл почувствовал, как по его спине пробежал легкий трепет. Он не отступил. — Ты всегда так усложняешь простые вещи? — Только те, что того стоят, Уилл, — прошептал Ганнибал. Он медленно, давая тому время отстраниться, протянул руку и кончиками пальцев убрал прядь волос со лба Уилла. Его прикосновение было обжигающе нежным. — Только те, что того стоят. Они замерли, разделенные лишь сантиметрами пространства и всей тяжестью невысказанного влечения. Воздух между ними трещал от статики. Первым очнулся Уилл. Он сделал шаг назад, его дыхание сбилось. — Мне… мне пора. Нужно покормить собак. Ганнибал не стал настаивать. Он лишь кивнул, его лицо снова стало маской учтивого хозяина, но в глазах все еще плясали чертики. — Разумеется. Не смею больше задерживать. Спасибо за беседу, Уилл. Она была невероятно освежающей. Проводив его до двери, Ганнибал остался стоять на пороге, наблюдая, как огни Volvo растворяются в ночи. Он поднес бокал к носу, вдохнул аромат вина, а затем — едва уловимый, оставшийся в воздухе запах Уилла Грэма: собачья шерсть, речная вода, дешевое мыло и отвратительные нотки чего-то с кораблем на бутылке. На его губах заиграла та самая, знакомая улыбка. — До скорого, — произнес он в тишину пустого кабинета. Это было не прощание. Это было обещание.

***

Уилл вышел на прохладный ночной воздух, и он словно обжег его легкие после надушенной, плотной атмосферы кабинета Лектера. Его кожа все еще горела от того мимолетного, намеренного прикосновения. В голове стоял гул — наполовину от вина, наполовину от невысказанного напряжения, витавшего между ними. Он шел к своей машине, почти не видя дороги, перебирая в уме каждую фразу, каждый взгляд. Он уже почти доставал ключи, как его обостренное, вышколенное годами опасностей восприятие уловило незначительное движение в темноте — легкий щелчок и короткое шипение затвора, приглушенное ночью. Уилл резко замер и обернулся, его взгляд, острый и мгновенно протрезвевший, метнулся к источнику звука. Из тени подъезда через дорогу, опираясь на велосипед, на него смотрела девушка. Длинные рыжие волосы, выбившиеся из-под темной шапки, в руках небольшой, но профессиональный фотоаппарат с длинным объективом. Она не скрывалась, она позировала ему в своей наглости, давая понять, что поймала свой кадр. Потом она резко развернула велосипед, одним легким движением вскочила на седло и растворилась в темноте переулка, оставив после себя лишь легкий шелест шин по асфальту. Уилл так и стоял, сжав ключи в кулаке, ощущая, как приятное тепло от вина и странной близости с Ганнибалом мгновенно испарилось, сменившись ледяной волной тревоги. Он посмотрел на освещенные окна кабинета Ганнибала наверху, на мгновение мельком поймав силуэт у стекла. «Он видел?», — промелькнула быстрая мысль.

***

Лаборатория в Куантико представляла собой стерильный храм смерти, где каждое пятнышко крови рассказывало историю, а каждое микроскопическое волокно могло стать приговором. Воздух был густым от запаха химикатов, кофе и подспудного напряжения. В эпицентре этого хаотичного порядка, как обычно, царило трио лучших криминалистов. Уилл, чувствуя себя здесь чуть более своим, чем в кабинетах наверху, протискивался между столами, заваленными уликами. Беверли Катц, стоя у спектрометра, колко ухмыльнулась. — Смотрите-ка, к нам живой профайлер пожаловал, — прокомментировала она, не отрываясь от экрана. — Джимми, прикрой пробирки, а то он сейчас эмпатирует нашу пыльцу и узнает, у кого из нас сенная лихорадка. Джимми Прайс, аккуратно раскладывая на столе кости жертвы в анатомическом порядке, вздрогнул и прикрыл ладонью один из позвонков, как будто Уилл и вправду мог его сглазить. — Не пугай меня так, Бев. Уилл, привет. Не наступи на коврик, я там собрал интереснейший гравий с подошв жертвы номер три. — Расслабься, Джимми, — раздался голос Брайана Зеллера из-за вытяжного шкафа, куда он помещал какую-то колбу. — Грэм сейчас в настроении «убийца-садовод». Его гравий не интересует. Его интересуют розы, удобренные трупным компостом. Как делишки, Уилл? Уже понюхал сегодня какую-нибудь эксклюзивную гниль? Уилл сдержанно улыбнулся. Эти подколы были его способом социализации, языком, на котором он хоть как-то мог изъясняться. — Ваша гниль пахнет стандартно, Зеллер. Как дешевый одеколон и разочарование. А вот твои новые духи, Беверли, куда интереснее. Жасмин и… цианистая ирония? Беверли фыркнула, но было видно, что ей польстило. — Почти угадал. Это мой «Аромат неопровержимых улик». Нравится? — Бьет в нос, — парировал Уилл. В этот момент в лабораторию вошел Джек Кроуфорд, своим появлением мгновенно сменив легкую атмосферу на деловую. Его лицо было мрачным, как грозовое небо. — Веселье в сторону. У нас есть прорыв, — он швырнул на свободный стол папку. — Отследили происхождение почвы и растительных остатков в ротовой полости Марты Шиэн. Все ведет в один конкретный район на окраине. Запустили метановые зонды. Они сделали остальное. Уилл нахмурился. — Метановые зонды? Для поиска разложений… — Мы нашли ее пустую могилу, — отрезал Джек. — Вернее, то, что от нее осталось. А потом обнаружили еще пятнадцать по соседству. И они, к сожалению, оказались занятыми. В лаборатории повисла гробовая тишина. Даже Зеллер выключил горелку. — Пятнадцать? — тихо выдохнул Джимми Прайс. — Если Питер Бернардон знал о могиле Марты Шиэн, — сказал Уилл, его ум уже обрабатывал новые данные, выстраивая жуткую мозаику, — значит, он знал обо всех остальных. Он был там. Он видел это место. Джек пристально посмотрел на него. — И после этого ты все еще продолжаешь настаивать, что он не наш убийца? Уилл встретил его взгляд без колебаний. — Да. Его подставили. Он — свидетель. Возможно, даже часть ритуала для настоящего убийцы. Но он не тот, кто копал эти могилы. Его психика, его двигательные рефлексы… он не способен на такую методичную, физическую работу. Он садовод, а не могильщик. Джек скептически хмыкнул, но в его глазах мелькнуло разочарование. Он рассчитывал на большее. — Ладно. Зеллер, Прайс, Катц — вам есть чем заняться. Пятнадцать тел. Я хочу все: почву, насекомых, время смерти, причину смерти. Все. Уилл, будь на связи. Он развернулся и вышел, оставив после себя вздох облегчения и новую порцию работы. — Ну что, команда, — с мрачным энтузиазмом произнесла Беверли, потирая руки. — Кто первый полезет в одну из этих ям? — Камень-ножницы-бумага на последнее место, — тут же предложил Зеллер. Уилл отошел в сторону, позволяя им работать. Его взгляд упал на фотографии с места раскопок, на эти аккуратные, зияющие ямы в земле. Он чувствовал холодную, безразличную руку того, кто их создал. Это не была горячая ярость Питера. Это было нечто куда более старое и спокойное.

***

В кабинете Ганнибала царила глубокая тишина. Здесь она была иной, чем в лаборатории — не рабочей, а интимной, натянутой, как струна. В кресле напротив Ганнибала сидела Марго Верджер. Она была скована, как птица в слишком тесной клетке, ее пальцы бессознательно терли шелк на подлокотнике. — Каждый человек, Марго, носит в себе потенциал для акта немыслимой жестокости, — голос Ганнибала был ровным, как поверхность озера в безветренный день. — Это часть нашей природы. — Моя семья… они не воспринимают меня как жертву, — выдохнула Марго, избегая его взгляда. — Они видят во мне пассивно-агрессивного провокатора. Их возмущало не то, что совершил мой брат. Их возмущала я — за то, что позволила этому случиться. Как будто это был мой сознательный выбор. Ганнибал слегка склонил голову, его выражение лица было полным понимания, лишенным осуждения. — Ваш брат не просто совершил насилие над вами, Марго. Он лишил вас фундаментального человеческого достоинства. И, к сожалению, ваша семья своими реакциями лишь поддерживает эту атмосферу тотального неуважения к вашим границам. — Они считают меня странной, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала детская обида. — Я могу вас заверить, Марго, — мягко сказал Ганнибал, — что я гораздо более странный, чем вы могли бы себе представить. Странности, в конечном счете, вполне приемлемы. Это однообразие и предсказуемость — истинное проклятие. — Они уже простили его, — продолжила она, и ее голос окреп, наполнившись горечью. — Все его уже простили. Телешоу, самоучители… все это процветает на историях вроде нашей. Все любят раскаявшегося грешника. Все обожают спектакль искупления. Ганнибал внимательно следил за ней, изучая каждую микротрещину в ее броне. — Он — блудный сын, стремящийся исправить свою жизнь, — сказала она с язвительной пародией на голос телеведущего. — Возможно, раньше он делал неправильный выбор. Но теперь у него есть шанс сделать новый, лучший выбор. — Вы верите в это? — спокойно спросил Ганнибал. Марго резко подняла на него глаза, впервые за сеанс посмотрев на него прямо. — А вы верите мне, доктор Лектер? Тень улыбки тронула его губы. — Это не моя роль — верить вам или не верить, Марго. Моя задача — помочь вам понять, во что вы верите сами. Каковы ваши истинные убеждения. Она помолчала, сжав кулаки. Когда она снова заговорила, ее голос был низким и твердым, как сталь. — Я верю, что мой брат не остановится. Никогда. — И какие чувства это осознание вызывает у вас? — поинтересовался Ганнибал, как будто спрашивал о погоде. — Злость, — выдохнула она. — И отчаяние. — Злость — это заряжающая эмоция, — заметил Ганнибал. — Она дает энергию, мотивацию действовать против угрозы. Если вы злитесь — значит, на каком-то уровне вы все еще оптимистично настроены относительно возможности предотвратить повторение подобного. Марго снова посмотрела в сторону, на полку с древними медицинскими фолиантами. — Я знаю, как остановить его. Раз и навсегда. В кабинете повисла тяжелая, многозначительная пауза. Ганнибал не выглядел шокированным. — Любой человек способен разгневаться, — произнес он задумчиво. — Это, согласно Аристотелю, самая простая часть. Но гневаться на нужного человека, и в нужной степени, и вовремя, и по нужному поводу, и правильным способом… — он сделал театральную паузу, — …вот что поистине трудно. Марго отвела глаза, ее лицо выдавало внутреннюю борьбу. Она понимала, что он говорит, и понимала, что он понимает ее. Тогда Ганнибал плавно наклонился вперед, сократив дистанцию между ними. Его голос стал тише, но от этого только весомее, полным тайного знания. — Если вы действительно хотите убить своего брата, Марго, — произнес он с ледяной четкостью, — мой вам совет: дождитесь момента, когда вы сможете сделать это, избежав наказания. Или… — он задержал на ней взгляд, — …найдите кого-то, кто сделает это вместо вас. Он откинулся на спинку кресла, снова приняв вид бесстрастного врача, как будто не предлагал только что решение в виде убийства. Сеанс был окончен. Марго вышла, неся в себе новый, страшный и освобождающий заряд. А Ганнибал остался сидеть в своем кресле, размышляя о природе мести и о том, как искусно можно подтолкнуть человека к краю, сделав вид, что показываешь ему путь.