Там, где плачет павлин

Дворец Топкапы В полутемном, затянутом холодом коридоре, где тусклый свет масляных светильников отражался на мраморных стенах, стоял бейлербей Румелии — Касым-паша. Тяжелый кафтан, меховая оторочка и надвинутый на лоб головной убор делали его силуэт ещё более грозным. Напротив него стояла молодая девушка в простом голубом платье, вся в слезах, с растрёпанной косой и дрожащими руками. Это была Хаджер. Она умоляюще смотрела на него, едва сдерживая рыдания. Её губы дрожали, голос ломался от отчаяния. — Паша… — прошептала она. — Вы… вы ведь обещали… Обещали, что я выберусь из дворца, если сделаю то, что вы сказали… Касым-паша молчал. Его взгляд был каменным, неподвижным, как будто он давно перестал видеть в ней человека. Лишь на мгновение он подался вперёд и крепко сжал её за подбородок, заставив поднять лицо к себе. — Ты сделала свою часть, — процедил он холодно. — А теперь исчезни. Но не из дворца. Из моей жизни. — Но… — задохнулась она. — Вы… — Ты мне больше не нужна, — отрезал он. — Ты думала, я вытащу тебя из гарема, выведу за ворота, посажу в карету? Глупая. Её глаза наполнились ужасом. Он с силой отпустил её подбородок, от чего она отшатнулась, ударившись спиной о холодную стену. Его голос стал почти шепотом, но в нём звучала угроза. — Исчезни сама. Или я сам позабочусь об этом. Малкочоглу выжил, Хаджер. Ты не справилась. Слова Касым-паши упали, как обух по камню — хлёстко, тяжело, без тени жалости. Хаджер стояла, будто ноги её приросли к мрамору. Губы дрожали, щеки побелели, как полотно. Она смотрела на него, не в силах поверить в голос, в холодный блеск его глаз, в ту ярость, что дрожала под сдержанной кожей. — Я… я всё сделала как вы сказали… — пролепетала она, сжимая руки, будто надеясь, что пальцы смогут удержать разваливающийся мир. Касым-паша подошёл ближе, навис над ней, как зловещая тень, запах дорогого мускуса и кожи смешался с запахом ужаса, исходящего от девушки. Его перстень с печатью властно блеснул на руке, когда он схватил её за плечо и приблизил к себе. — Ты подсыпала слишком мало. А может, тебя просто увидели, и ты замешкалась? — Его голос был ровным, но в каждом слове сквозила ярость, завуалированная страхом разоблачения. — Ты подставила и себя, и меня. Слёзы катились по щекам Хаджер, но она уже не вытирала их. Она всё поняла. Больше не было обещаний, нет будущего за пределами стен. Только одна истина: её использовали. — Вы обещали, — прошептала она, — что я уйду отсюда. Что больше не буду… — Ты больше ничего не будешь, — прошипел он. — Ни наложницей, ни служанкой. Он оттолкнул её от себя, словно что-то ненужное и опасное. Она едва удержалась на ногах. Его глаза посмотрели в сторону, за её плечо, и вдруг его лицо снова стало холодным и каменным. — Исчезни. Или тебя убьют. Ты поняла меня, Хаджер? — Я всё расскажу, паша… — голос Хаджер дрожал, но в нём уже звучал не страх, а вызов. — Я скажу им, что это вы отдали приказ. Слова вырвались у неё, как последний вздох утопающего. Она сделала шаг назад, глаза полыхали слезами и отчаянием, но в них впервые за долгое время вспыхнула искра — отчаянная, смертельная, как свеча перед бурей. Касым-паша остановился. Медленно, без суеты, он повернулся к ней лицом. Тишина, впитанная в стены коридора, вдруг стала глухой, как перед ударом грома. Он подошёл, не спеша, каждый шаг гулко отдавался в пустоте. Хаджер инстинктивно попятилась, но он уже был рядом. Его лицо оставалось спокойным, но именно это спокойствие леденило душу. — Ты скажешь? — спросил он почти ласково, склонив голову набок. — Что именно ты скажешь, Хаджер? Что влиятельный паша, член Совета Дивана, выбрал тебя, самую жалкую из всех, чтобы передать яд Малкочоглу? Он улыбнулся, но в его улыбке не было ни крупицы тепла. — Кто тебе поверит? Кто будет слушать наложницу? Ты даже имени собственного не имеешь. И ты думаешь, тебя будут слушать? Хаджер стояла, не отрывая взгляда. В её лице шла борьба: между ужасом и жаждой выжить. — Я расскажу Ибрагиму, — прошептала она. — Он поверит. Он уже ищет меня. — Что ты сказала? — проговорил он глухо, с нажимом, словно каждое слово было камнем, падающим в бездну. Хаджер не ответила. Только сделала ещё шаг назад — едва заметный, но достаточный, чтобы показать: она осознала, что переступила черту. И в тот же миг Касым, будто взорвавшись изнутри, рванулся вперёд. Мгновение и его рука обвила её горло. Пальцы сомкнулись жестко, как кандалы. — Жалкая тварь, — прошипел он, притягивая её к себе, — ты решила погубить меня? Меня? Хаджер захрипела, вцепившись в его запястья. Глаза округлились от ужаса, губы судорожно пытались втянуть воздух, которого становилось всё меньше. Плечи задрожали, а тонкое тело выгнулось в судороге страха. — После всего, что я для тебя сделал… — продолжал он сквозь зубы, — ты думаешь, я позволю тебе открыть рот? Он тряхнул её, как будто хотел вытрясти из неё сам воздух, душу, память. Слёзы катились по её щекам, она пыталась вырваться, но его хватка была железной. — Никто не спасёт тебя, Хаджер. Ты никто. Пыль под моими ногами. Её ноги уже почти не держали, тело обмякло, руки ослабли. — Ты знала, на что идёшь, когда взяла тот поднос. — голос Касыма звучал ровно, почти спокойно. — И теперь хочешь очистить душу? Нет, Хаджер. Ты не заслужила ни раскаяния, ни прощения. Она пыталась закричать, но лишь жалкие всхлипы рвались из горла. Колени подогнулись. Она оседала всё ниже, пока её пальцы, судорожно цеплявшиеся за его руки, не ослабли. — Аллах простит тебя если захочет, — прошептал Касым и с силой дёрнул её к себе, в последний раз сжав. Хаджер больше не двигалась. Он отпустил. Тело её медленно осело у стены, осыпаясь, как сломанная кукла. Волосы рассыпались по плечам, а на губах застыла невыраженная мольба. Паша посмотрел на неё сверху вниз, без жалости. Только лёгкое раздражение дрогнуло в уголке рта. Не от содеянного, а от того, что всё пошло не по плану. Он поправил ворот своего халата, взглянул на коридор. Пусто. Тихо. Никто не видел. И, не оборачиваясь, исчез в тени.

***

Салиха Султан, лёгкая в шаге, но с тревогой в сердце, спускалась по длинному мраморному коридору. Сквозь резные окна ложился мягкий полумрак. Вечерное солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены в тёплое золото. Она спешила в покои Малкочоглу, намереваясь узнать о его здоровье, ведь слухи о вчерашнем переполохе не давали ей покоя. Её шёлковое платье тихо шуршало по каменному полу, когда внезапно впереди, из-за колонны, вышел Ибрагим. Он шёл быстро, почти стремительно, и его тёмные глаза полыхали напряжением, которое невозможно было скрыть. — Салиха Султан, — он слегка склонил голову, но в его голосе слышалась торопливость. — Ибрагим, — она остановилась, вглядываясь в его лицо. — Ты выглядишь встревоженным. Он промолчал несколько мгновений, будто взвешивая, стоит ли открывать ей хоть крупицу правды. Взгляд его скользнул в сторону, к дальнему концу коридора, где тени уже начинали сгущаться. — Во дворце неспокойно, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Советую вам быть осторожной и не ходить одной. — Мне очень жаль, что мы встретились в такой неприятной ситуации, Ибрагим, — тихо произнесла Салиха, стараясь скрыть в голосе смятение. Ибрагим остановился. Свет из высоких окон падал на его лицо, выхватывая из тени резкие черты и усталые, но внимательные глаза. Он смотрел на неё так, будто пытался разглядеть сквозь шелк и золото воспоминания, давно погребённые под тяжестью лет. — Вы изменились, госпожа, — сказал он негромко, но в этих словах звучала не просто констатация, а оттенок личного открытия. — Больше нет той маленькой султанши, что бегала по саду и смеялась без оглядки. Салиха почувствовала, как сердце болезненно кольнуло. В памяти вспыхнуло солнечное утро, когда она, ещё девочкой, пыталась сбежать от строгого этикета в тени платанов, а он, молодой и ещё не обременённый тяжестью дворцовых интриг, догонял её, смеясь. — Время меняет нас всех, Ибрагим, — произнесла она, всматриваясь в его лицо. — И тебя тоже. Он едва заметно усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла. Лишь печаль, смешанная с настороженностью. — Возможно. Но некоторые перемены обходятся дороже, чем мы думаем, — сказал он, и в его голосе прозвучала тень предупреждения. — Ты не нашёл виновного в отравлении Бали-бея? — голос Салихи прозвучал тихо, но в нём таилась сталь. Ибрагим поднял взгляд. Его лицо оставалось спокойным, но в глубине глаз блеснула тёмная искра. Он выдержал паузу, словно взвешивая каждое слово. — Я ищу, госпожа, — произнёс он медленно. — Но тот, кто осмелился поднять руку на Малкочоглу, действует осторожно. Слишком осторожно. Султанша громко вздохнула. — Но я всё же выяснил, госпожа, — сказал Ибрагим, глядя прямо в глаза Салихе. — Кто отнёс поднос Бали-бею. Салиха чуть подалась вперёд, чувствуя, как в груди нарастает тревога. — Кто? — её голос прозвучал глухо, будто сама боялась услышать ответ. — Хаджер, — произнёс он, и имя наложницы упало между ними, словно острое лезвие. — Служанка из гарема. Шекер-ага утверждает, что она относила поднос ему лично. Салиха нахмурилась. В её памяти всплыло лицо молодой женщины с тихим голосом и вечно опущенными глазами. — Где она сейчас? — спросила султанша. Ибрагим задержал дыхание на миг, словно подбирая слова. — Её нет во дворце, — сказал он. — По крайней мере, мы пока не нашли. В глазах Салихи вспыхнул холодный блеск. Она уже понимала, что это дело не просто чья-то личная вражда. За ним стояла чья-то сильная и жестокая рука. Гомпожа медленно выпрямилась, глядя на Ибрагима долгим, пристальным взглядом, в котором смешались усталость и горечь. — Думаю, её мы уже не найдём, Ибрагим, — произнесла она тихо, но в её голосе звенела сталь. Хранитель султанских покоев нахмурился, будто не до конца желая согласиться с её словами, но и опровергнуть их не мог. — Почему вы так уверены? — спросил он, хотя ответ уже угадывался в глубине его мыслей. — Потому что свидетели, знавшие слишком много, — Салиха отвела взгляд в сторону окна, где зимний свет ложился на решётки, — редко доживают до того, чтобы рассказать правду. Повисла тишина. Только где-то вдалеке, за стенами, глухо доносился звон медных подносов и приглушённые голоса гарема. Ибрагим сжал кулаки. В его глазах загорелся мрачный огонь. Он понимал, что в этой игре кто-то действовал куда быстрее него. Салиха медленно подняла на Ибрагима взгляд. Глаза её потемнели, словно в них отразилась сама тень дворцовых интриг. — Нужно искать среди тех кому это было выгодно, — произнесла она тихо, но каждое слово прозвучало, как удар кинжала о мрамор. Ибрагим чуть прищурился, внимая ей. Ему казалось, что за этими словами скрывается больше, чем простое рассуждение — будто госпожа уже чувствовала, в чью сторону тянутся нити этой коварной игры. — Вы полагаете, что таких немного? — осторожно спросил он, всё ещё надеясь уловить намёк. — О нет… — уголок губ Салихи дрогнул в горькой усмешке. — Их может быть куда больше, чем нам хотелось бы, Ибрагим. На миг воцарилась тишина. Лишь за перегородкой пропел азан, и этот далекий зов будто разрезал напряжённый воздух. Она медленно отвела взгляд, будто уже приняла для себя решение, и легко поправила шёлковую вуаль на плечах. — Ладно я пойду, Ибрагим, — тихо сказала она, но в её голосе сквозила едва заметная усталость, смешанная с решимостью. Она сделала шаг, и подол её платья мягко скользнул по каменным плитам коридора. Ибрагим, не двигаясь с места, провожал её взглядом, чувствуя, что за этой сдержанной грацией скрывается куда больше, чем просто забота о пострадавшем Бали-бея. В воздухе остался тонкий аромат жасмина и глухое, вязкое ощущение того, что их обоих втянуло в игру, из которой уже нельзя выйти без потерь. Салиха медленно толкнула створки резной двери, и они с лёгким скрипом разошлись, пропуская её в полутёмные покои. Тёплый аромат сандалового дерева и лекарственных трав мягко окутал её, словно приглашая войти глубже. За узкими окнами лениво тянулся вечерний свет, падая на стены, расписанные затейливым орнаментом, и на тяжёлые портьеры цвета старого граната. На низком ложe, укрытый тонким одеялом, лежал Малкочоглу. Его лицо, обычно исполненное силы и твёрдости, теперь было бледным, а взгляд усталым, но в глубине глаз ещё тлел тот самый непреклонный огонь, который Салиха знала слишком хорошо. Её шаги были неслышны, лишь шелест дорогого шёлка выдавал её приближение. Она остановилась у изголовья, задержав дыхание, будто боялась нарушить зыбкое равновесие между его сном и явью. — Малкочоглу, — тихо произнесла она, и в её голосе звучала непривычная для султанской дочери мягкость. Бейлербкй приоткрыл глаза, и на мгновение его взгляд задержался на её лице, словно он пытался понять — сон это или явь. — Госпожа… — его голос был низким и хриплым, но в нём всё ещё ощущалась сила воина, пережившего не одно сражение. Малкочоглу, едва заметив её присутствие, словно оживился. Его широкие плечи чуть приподнялись, руки упёрлись в ложe. Он намеревался подняться, как подобает воину перед сестрой султана. Но стоило ему напрячься, как лицо его исказила тень боли, и дыхание стало тяжелее. Салиха, мгновенно уловив это движение, шагнула вперёд. Её ладонь, холодная от волнения, но решительная, легла на его плечо. — Нет, — тихо, но повелительно сказала она, и в её голосе зазвенел металл, которому повиновались бы даже суровые янычары. — Не стоит. Малкочоглу попытался возразить, но встретил её взгляд. Прямой, властный, и в то же время полный тревоги. Не привыкший видеть султаншу такой, он замер. — Госпожа, я не привык, — начал он, но она прервала его, едва заметно сжав его плечо. — Ты привык вставать, когда того требует честь, — тихо произнесла Салиха, наклоняясь чуть ближе, так что её слова стали почти шёпотом. — А сейчас честь требует остаться в покое. Её платье мягко коснулось края ложa, лёгкий аромат розовой воды наполнил воздух между ними. На мгновение всё во дворце — шёпот наложниц за стеной, шелест листьев в саду, далёкие крики чаек над Босфором словно исчезло. Был только он, ещё слабый, но гордый, и она неожиданно твёрдая и непреклонная. Он опустился обратно, но не из-за слабости, а потому что впервые позволил себе подчиниться не приказу, а заботе. Его тёмные глаза следили за каждым её движением, и в них мелькнуло что-то, чего он сам, возможно, не хотел признавать. А Салиха, отстранив руку, опустилась на низкий резной табур у изголовья, словно намереваясь остаться здесь дольше, чем позволяют приличия. — Спасибо вам большое, султанша. — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучала та редкая мягкость, что у воина появляется лишь в минуты искренности, — Вы спасли мне жизнь. Салиха чуть склонила голову, будто принимая благодарность, но взгляд её задержался на нём дольше, чем позволяли придворные приличия. — Не благодари, бей, — ответила она негромко. — Твой долг — сражаться. Мой — заботиться о тех, кто сражается за честь государства. Он чуть приподнял брови, будто хотел спросить, что она имеет в виду, но в этот миг её тон изменился. В нём появилась осторожность. — А теперь молчи, — сказала она мягче, почти как сестра, что оберегает младшего брата от лишних слов. — Тебе нужно восстанавливаться. Она подняла со столика рядом чашу с отваром, приготовленным лекарем, и подала ему, едва коснувшись его пальцев своими. Это прикосновение, мимолётное и невинное, всё же отозвалось в обоих — в нём, как внезапное воспоминание о чём-то, что он хотел бы забыть, но не мог; в ней — как тихое напоминание, что она пришла сюда не по приказу, а по собственному желанию. Малкочоглу сделал глоток, но глаза его не отрывались от её лица. Он медленно потянулся к подушке, и Салиха уже хотела было остановить его — боялась, что рана снова даст о себе знать, но Малкочоглу, словно не замечая боли, вытащил из-под неё небольшую, старинную шкатулку из тёмного дерева. На крышке виднелись тончайшие резные узоры, местами стёртые временем и походами. Пальцы его коснулись металлической застёжки, и она тихо щёлкнула. — Это ваше, султанша, — сказал он негромко, и в его голосе не было обычной твёрдости. Он достал из шкатулки тонкий кусок ткани. Её собственный платок, вышитый серебряной нитью по краям. Салиха замерла. Она помнила этот платок — оставила его, в тот день, когда он, поранился. Тогда ей казалось, что он исчезнет, затеряется среди множества вещей, но он сохранил его. — Я должен был вернуть его вам, — продолжил он, чуть опустив взгляд, будто в этих словах было признание большего, чем просто вежливость. — Но, признаюсь, не смог расстаться с ним сразу. Он не стал договаривать. Салиха, медленно протянув руку, коснулась платка, но не потянула к себе. Вместо этого её пальцы задержались на его ладони, в которой он всё ещё держал ткань. Мгновение длилось дольше, чем должно было — в нём было столько несказанного, что слова становились лишними. — Ты сберег его, бей, — наконец произнесла она, и в её голосе звучало что-то мягкое, почти нежное. — Это честь для меня. Он слегка улыбнулся краем губ — не так, как улыбаются при дворе, а так, как улыбаются только тем, кто видит тебя без маски. — Честь была моей, госпожа. В их взглядах на секунду вспыхнуло то, что каждый из них спешил спрятать от себя самого. Малкочоглу, словно опасаясь, что она всё же откажется принять вещь, медленно перевернул её ладонь вверх. Его пальцы были тёплыми, крепкими, с чуть шершавой кожей воина — они казались неуместно уязвимыми в этот миг, когда он, человек поля битвы, осторожно вкладывал в её руку лёгкий, почти невесомый платок. — Он принадлежит вам, султанша, — тихо сказал он, словно ставя последнюю точку в некой давней, незримой клятве. Платок лёг в её ладонь, но он не спешил отпустить. Их руки коснулись друг друга чуть дольше, чем того требовал обычай. Салиха почувствовала, как его пальцы медленно сжались вокруг её руки, будто он хотел запомнить её тепло, запечатлеть это мгновение, прежде чем отпустить. Между ними пронеслась тишина, не холодная, а густая, наполненная теми словами, что не произносятся вслух. Салиха не отводила взгляда. В его глазах отражалось то же, что она старательно прятала за невозмутимостью султанской дочери: воспоминание о ночи, когда она боролась за его жизнь, и страх потерять его снова. Он первым разомкнул пальцы, но сделал это так медленно, что прикосновение не исчезло сразу, а ещё миг жило в её коже. — Теперь он вернулся к своей хозяйке, — произнёс он, чуть склонив голову. Салиха спрятала платок в рукав, будто пряча его не от чужих глаз, а от самой себя. — И всё же… — сказала она тихо, — кажется, он уже успел стать твоим оберегом. На её словах он чуть улыбнулся. Не насмешливо, а с тем особым теплом, которое он позволял себе крайне редко. — Возможно, но, султанша, теперь пусть он хранит вас. Салиха медленно поднялась с места, поправив лёгкую вуаль на плечах. — Я оставлю тебя отдыхать, — тихо произнесла она, и в её голосе слышалось едва заметное сожаление, будто ей не хотелось уходить. Малкочоглу, не торопясь, приподнялся, опираясь на руку, и вдруг протянул к ней ладонь. — Госпожа… — сказал он чуть хрипло, будто колебался, стоит ли продолжить. — Позвольте… Она непонимающе посмотрела на него, но руку не отняла. Его пальцы обхватили её ладонь крепко, но бережно, как редкую драгоценность. Он медленно поднёс её к своим губам. По дворцовому этикету этот жест был бы мгновенным, сухим и почти безэмоциональным, но он задержался. Тёплое дыхание коснулось её кожи, и этот миг растянулся, словно время замедлило свой бег. Он поднял прямой, глубокий, обжигающий взгляд. В нём не было привычного почтения к султанше, в нём была признательность, нежность и то чувство, которое они оба ещё боялись назвать. Салиха едва заметно вдохнула, сердце предательски ускорило ритм. Она не отдёрнула руки, лишь слегка сжала его пальцы, как бы в ответ на невысказанное. Мир вокруг будто растворился — остались только он, она и тишина, в которой их взгляды сказали больше, чем могли бы сказать слова. Султанша чуть отступила, но его пальцы всё ещё удерживали её ладонь. На её губах появилась тень улыбки, в которой смешались удивление и вызов. — Ты слишком самоуверен, Малкочоглу, — произнесла она тихо, но каждое слово было отточено, словно лезвие кинжала. — Не боишься ответить за этот поступок? Он не опустил взгляда, напротив в его глазах промелькнул тот самый огонь, который редко позволял себе показывать кому-либо. — Если ответ — это расплата за честь коснуться вашей руки, госпожа… — он чуть склонил голову, но голос его оставался твёрдым, — я готов принять любое наказание. В её груди дрогнуло что-то тёплое, опасное. Он говорил не как подданный султанши, а как мужчина, готовый бросить вызов всему миру ради одного мгновения. Она мягко высвободила руку, словно возвращая границы, но взгляд задержала на нём чуть дольше, чем следовало. — Осторожнее с такими словами, бей, — тихо предупредила Салиха, поворачиваясь к выходу. — Во дворце они могут стоить тебе слишком дорого. Но, уходя, она знала: этот дерзкий жест он запомнит так же, как и она.