Свинец

Приехать даже без подобия плана в Берлин — ошибка. Роковая. Не меньше. Стоило для начала сесть и детально обдумать ровно каждое слово, что я скажу, едва окажусь за дверями палаты «Шарите», а уже после импульсивно действовать. Стоило предположить, что я окажусь рядом не с Филом, который «принадлежит Максу», а с Филом, который «хочет быть моим». Стоило обдумать. Потому что в итоге я оказываюсь нихуя к подобному раскладу не готов. Сорвавшись, как в наваждении, подгоняемый решением Гарсия, паникующий, что куда-то там не успею, что жизнь или сама смерть обгонят, заберут и раскинут по разные стороны, несусь как лавина со склона. И в итоге выгляжу в своих же глазах неебически разобрано, неподготовленно и глупо. Как будто видя капкан, прекрасно осознавая, что меня там ждёт, подозревая миллионы нюансов, с которыми могу столкнуться, я главное проебать умудрился: в капкан вошёл и, лишь когда сам же его захлопнул, понял, что конкретно сотворил, насколько тупо это было. Приехал в клинику, когда состояние расшатанное и ебанутое, когда до нормы слишком далеко, когда в мыслях полный пиздец. Пиздец и внутри. Приехал и как беспомощный придурок влип глазами в него, в его замершую на постели фигуру, такую хрупкую, что сжимается за грудиной в сраный кулак чувствительное сердце. Приехал, как чёртов трус, заручившись поддержкой вызвавшейся со мной Аниты, которая чувствует, видимо, что я в мясо морально, просто в фарш перемолот, и это оказывается испытанием, мягко говоря, не из лёгких. Всё, что происходит — испытание не из лёгких и для разума моего, и для сердца. Он весь — моё бесконечное, невыносимо сложное испытание. Фил кажется неживым, и от мысли, что когда я подойду — не нащупаю пульс — пиздец, насколько жутко. Ноги гнутся как ветви. Совершенно непослушные. Пальцы ломкой сухой листвой дрожат так сильно, что накрывает мучительным стыдом. Ведь я приехал подарить энергию и силу, стать источником для него, чтобы черпал, чтобы высасывал и поглощал, чтобы смог бороться активнее, а главное — эффективнее, приехал помогать, а выгляжу слабо и ущербно, недостойно, недостаточно сильным и мощным для него. Он кажется неземным, сотканным из лунного света, истончившимся и эфемерным. Он так красив, что когда приседаю напротив его лица на корточки, замирает отравленный кислород в груди. Фил моё личное божество среди людей, в этом испорченном мире грешных, умывшихся кровью ублюдков, он, умудряясь совершать страшные вещи, вещи омерзительные, непростительные, сверкает чёртовым светом. Светом, который слепит и не оставляет шансов. Совершенен. Тонкие черты, идеальные, полосуют меня чересчур острыми лезвиями своей невероятностью. Мягкий изгиб бровей, аккуратный, чуть заострившийся нос, самые красивые во всём ёбаном мире, пусть и ставшие более бледными, нежные розовые губы. Он такой бледный, слишком бледный, и тени под глазами выглядят тёмным, нанесённым каким-то уродом, гримом. Но даже они не портят, даже они не способны омрачить тот факт, что он самый потрясающий, самый прекрасный, буквально божественный для меня, и глазам от созерцания больно. И мне так неебически сильно хочется провести кончиками пальцев по манящему рту, по линии челюсти, по шее, которая выглядит ошеломительно, притягательно настолько, что слюна скапливается как у оголодавшего пса. Я себя монстром рядом с ним чувствую, нахуй свихнувшимся от желания его сожрать целиком и присвоить. Только страшно, что если коснусь его — он, словно пепел, исчезнет, фигура его недвижимая растворится, оставив лишь характерный след на пальцах. И всё. Всё, блять. И мандраж скользит по коже, кусачие, сошедшие с ума мурашки нападают безжалостно, а я встаю и как никогда беспомощно на Аниту смотрю, словно у неё могут быть особые, припасённые для меня, так необходимые ответы. Но их нет. Она просто говорит, как сильно он замёрз, подсказывая, что самым необходимым и верным будет просто взять его в свои руки и согреть. Дать ему тепло, потому что это самое малое, на что способна наша связь и моё тело. Это самое правильное — моя критическая близость. Именно моя. И пусть звучит необъяснимо, но на чистых рефлексах выполняю озвученный полуприказ. Поднимать его волнительно и страшно. Фил либо сильно потерял в весе и кажется невесомым, либо же со мной играет шутку разыгравшееся воображение. Он оплетает сквозь сон руками и прижимается ближе, словно подобное действо стало привычным, что остро колет неуместной, несвоевременной ревностью, ведь я обязан быть благодарным Максу за подобную заботу о нём, но я благодарным быть до конца не могу. Потому что от мысли о них двоих всё ещё больно. Он просачивается в меня порами, проникает беспощадно до самого сердца в секунды… сам вдыхает мой запах, ищет, как потерянный промозглой зимой, брошенный хозяином, кот, тепло. И когда находит, выдыхает чуть более расслабленно, уткнувшись лицом и успокаиваясь. А у меня щемит за грудиной, щемит до ахуя сильно, я лишь до скрипа челюсть сжимать способен, потому что от страха за него и от пробудившейся нежности болью омывается душа. Его глаза не просто зеркала, они не только глубокое море, не просто бесконечное небо, не красота, которая завораживает, гипнотизирует и шансов не оставляет. Ни единого. Его глаза — оружие, его глаза — пыточный инструмент, его глаза — мой чёртов фетиш, и я готов любой из оттенков эмоций, что они отражают, любить, только бы видеть ярчайшие искры жизни в них. Искр нет. И глаза его потускневшие, глаза уставшие и измученные открываются, когда он пытается понять на ощупь, кто же рядом и держит его в объятиях. Встречает мой взгляд, а меня вжимает в сраный диван, расплющивает нахрен от силы установившегося контакта, потому что меркнет всё вокруг, свет исчезает: он — единственный источник. Я смотрю и слепну. Смотрю и глохну. Смотрю и не осознаю до конца, что он вот так близко, что он живой рядом. Меня утрамбовывает его мгновенным узнаванием, размазывает блеснувшим огнём на самом дне, притягивает та одинокая полуночная звезда, что мерцает призывно из точки зрачка. Он смотрит, и безграничная в своей глубине синева захватывает в секунду контроль. Я совершенно беспомощный и уязвимый рядом с ним становлюсь. Ахуевая от силы, от мощи чувства, которое поселилось внутри, которое не поддаётся ни логике, ни здравому смыслу. Ему всё равно и на поступки, и на препятствия, на кровь и боль, на предательство и разлуку, плевать и на то, что оно не взаимно. А ведь когда-то давно мать обронила, что если влипают не с разгона и не оба, тогда это не любовь. Я не слушал её никогда, авторитета она не имела. Но слова вспоминаются именно напротив полюбившихся глаз. Слова — откровенная ложь человека, что с мощью подобного чувства не был знаком. Потому что это даже больше, чем просто любовь, это концентрированное безумие, это сумасшествие, это моя личная блядская смерть. Ад и рай на сучьей земле. И я не готов его отпустить. Ни к Деве, ни к Леди, ни в чужие смертные руки. Я не готов его отпустить. Я за Фила хочу со всем миром бороться. Он стоит всего. Держу, медитативно скользя пальцами по гладкой коже, дурея от ощущения его в моих руках. А сердце захлёбывается кроваво, сердце, обезумев, всё быстрее стучит. И мне так хочется повиноваться приказу молчаливому, приблизиться, вжать сильнее и зацеловать. Он просил об этом в нашу последнюю встречу, нуждался, стремился быть со мной. Что-то надорвалось тогда внутри нас обоих, что-то начало ломаться, крошиться, истончаться, а теперь снова тысячами стонущих струн дрожит. Я готов наплевать на то, что рядом Анита, наплевать на всех в чёртовом мире, склониться и собой поглотить, сожрать его, закрыть, спрятать. Выпросить шанс просто быть. Рядом с ним быть. Я хочу его губы, но я трогать их же боюсь, словно стоит коснуться — лопнет тонкая кожица. Или же он весь лопнет как мыльный пузырь. Я хочу его губы, но Анита решает иначе. А дальше… Шаманка не делает ничего сверх того, что я уже в её исполнении видел, но оттого не меньше будоражит происходящее. Она гладит Фила уверенно, по старым ранениям, по шрамам, которые я отчетливо помню, все до единого, что рассмотреть успел, пока он изгибался подо мной в постели. Проводит по бледной коже щёк, по шёлку не своих волос, по мерно вздымающейся груди, где за прослойкой мышц и выпирающих рёбер — пострадавшие от опухоли лёгкие. Она касается его смело, под ошеломлённый взгляд Фила, сквозящий непониманием, но без малейшего сопротивления. Он доверяет то ли мне, спокойно находясь в моих руках, то ли нам обоим, показывая глазами, что это его настораживает, но вскрывает без шансов. Анита осматривает, не просто окидывая взглядом и оценивая внешность, а всматривается вглубь так, как только она умеет, и мне всегда от её выкрутасов чудовищно дико, но я привык за столько лет, однако несложно представить, каково сейчас ему. Она заставляет выплакать блядски сильную боль, что терзает его измученное тело и истощенную пиздецами душу. А я в ахуе от прозрачных слёз, что, словно роса, стекают из сверкающих глаз драгоценными бесценными бусинами. Это не просто обезличенные слёзы, не вода, это чёртов солёный дождь, полный нестерпимых мучений, дождь, низвергающийся из ночного глубокого неба, неба, истерзанного ветрами суки-жизни, суки-судьбы. Он плачет, а меня выворачивает наизнанку, я могу лишь сжимать его, дрожащего в руках, входя в абсолютный резонанс и сглатывая густеющую слюну, потому что именно с ним срабатывает священное правило всех детей: когда плачет один — плачет другой. А рядом с Анитой мы все, как один — они. Она заставляет с кашлем, который раздирает его грудину — я буквально слышу, как вырываются басистые хрипы — выхаркать эту боль изнутри, выстонать её в моих руках, вжимаясь мне в плечо лицом, совершенно обессилев. И я не знаю, как его состояние облегчить, глажу бездумно бока и спину, притягиваю ближе в попытках укрыть от всего, от чего только способен, показать, что не позволю забрать, что не отдам, чёрт возьми, никому, даже смерти. Особенной ей. Она заставляет, слипнувшись телами, вжиматься в обивку дивана, чувствуя одну дрожь на двоих, и покрываться леденящими душу мурашками. Заставляет пожалеть тысячи раз, что я явился и разбередил его раны, но в то же время радоваться как никогда сильно, что чувствую, как он всё ещё дышит. В кожу мою дышит, пусть хрипло и сорвано. И пусть ему тяжело, но он всё ещё здесь. Он здесь… Об этом говорят его руки и запах, что я ощущаю так ярко, и готов, как сука, попросту сдохнуть. Казалось, самое сложное — приехать, а остальное устаканится само, и я интуитивно пойму, по какому пути следовать. Что стоит приехать, и пойдёт по накатанной: с каждым часом наедине — спокойнее и правильнее, с каждым озвученным словом — понятнее. Но… приезд оказался только началом. Меня раскачивает, словно маятник, нестабильность нарастает с каждым днём всё сильнее. Бросает из крайности в крайность. Я то схожу с ума от желания влипнуть в него, втереть в руки полюбившийся запах прохладной кожи, надышаться перечной мятой и морем, нализаться с подрагивающего пульса уникально-ахуительного вкуса и сдохнуть от наслаждения. То едва ли не передёргивает от полного отторжения, словно просунул руки в щиток с электричеством без малейшей защиты, и шарашит теперь меня бесконечно болезненными импульсами, бегут искры по коже, бегут, сука, и жалят. Мы как противоположные энергии сталкиваемся и наносим друг другу вред: он сонастроен с другим, другому же принадлежит и совершенно точно не мой, оттого и отталкивает — соприкасаясь, наши молекулы друг другу противостоят. Я то хочу быть рядом. Критически близко, чтобы ни сантиметра между. Чтобы не просто чувствовать — слышать едва уловимый хрип его дыхания, ощущая щекотку длинных ресниц на собственной коже, в капкане грёбаных рук сжимать до характерного хруста. И следом — я не хочу, не могу, не получается его трогать вообще. Это не брезгливость. Это что-то совершенно иного толка. Это особого сорта непонимание, что делать дальше. Это хождение по кругу, усугубление, ухудшение и его состояния, и атмосферы между нами. Всё становится гнетущим, молчаливым, неизбежным и болезненным. Связь, кажущаяся аномально сильной, превращается в трепещущий слабый язычок пламени, что едва-едва поднимается от плавящейся свечи его жизни. Я чувствую его боль. Меня ею постоянно накрывает. Тошнотой, которая сводит желудок, стискивает омерзительно, выталкивая изнутри спазмами отказывающуюся перевариваться пищу. На меня периодически необъяснимо накатывает: видно, что хуёво ему, а рвота достается мне. Он плохо спит, я не сплю в его присутствии вообще. Он молчит, я не способен говорить. А блядская врачиха лишь усугубляет своими нерадужными прогнозами: опухоль на лечение наконец отвечает, только организм его уже не выдерживает необходимых доз, и если так дальше пойдёт, помочь будет почти невозможно. Операцию нужно приблизить, но сроки сдвигаются, риски огромны. Мы с рисками, сука, на ты. Блядская врачиха стреляет глазами, смотрит призывно, не оставляет попыток. Не напирает, но подойти нос к носу в который раз пытается, якобы поправляя по доброте душевной ворот моей рубашки, чтобы снова хотя бы немного искусить. А телу, голодному до ласк, похуй, кто его трогает, тело реагирует — предательская сволочь. Я люблю женские изгибы, мне всегда нравилась утончённая особенная красота, я не могу внезапно ослепнуть, особенно после долгого воздержания, и что-то натужно хрипит внутри о том, что он делал то, что хотел, в то время как я загибался от боли и ревности. Он ушёл из моей постели, Макс трахал его тёмными ночами, впитывая и запах, и стоны. Макс двигался в нём, смотрел, как Фил прогибается от ощущений. Макс его своим телом любил и изматывал. И никто не осудит, даже я сам себе это прощу, если сейчас разверну настырную суку и вставлю до самых яиц, быстро и рвано выебав из неё малейшее желание меня, ведомого похотливого ублюдка, дразнить. И что-то внутри призывает действовать. Что-то внутри требует хотя бы настолько кривого и несвоевременного, но отмщения. Что-то подсказывает, что порция боли будет заслужена им. Только, блять, не могу — руки касаться, пусть и красивой, но чужой и не вызывающей внутри нихуя вообще, бабы отказываются. И оказывается, что достаточно просто запах её на себе принести, не сделав ничего вообще. Достаточно, чтобы ахуеть от шока из-за его вспышки ревности. Его срывает, он снова начинает гнать, он показывает этот, сука, невероятной силы надрыв и небезразличие. Он даёт шанс на возможную взаимность, купает в злости и боли, а я выметаюсь из палаты, давлюсь горьким дымом и не понимаю: мне улыбаться, как дебил, потому что этот концентрат эмоций лишь для меня одного? Или вытрахать из него каждый хрип на чёртовом подоконнике, раз строптивый вопреки всему и так настырно требует оказаться на моём члене, раз он кричит и провоцирует, раз я ему хотя бы вот так необходим? Пусть даже это и есть то самое, единственное, что связывает — его желание получить порцию внимания и ласки. Плевать, по сути, от кого. Потому что одиночество душит. И это мой первый срыв. Его переливающиеся перламутром глаза напротив татуировки, то, как он смотрит, словно на собственное отражение, и обнимает, побеждённый, подпускает снова, выключает проснувшуюся ревнивую суку. А я сдохнуть от него такого готов. Следом — срыв второй, третий. Мы танцуем — точно не танго: от меня к нему десятки шагов, от него ко мне — один. А после мы меняемся местами. Я задумываюсь на тему того, что стоило бы, вероятно, поговорить, потому что я не знаю, как правильно, у меня опыта как такового в отношениях нет. У меня нет нихуя вообще из представления, как обращаться с кем-то равным себе. Стоило бы, наверное, узнать, что действительно нужно именно ему. В данный момент критически необходимо. Что я дать могу, чем помочь, как состояние улучшить и моральное, и физическое. Это долбаный тёмный лес. Я не знаю его толком, лишь крохи, собранные по верхам, я не всматривался вглубь него, не пытался разбирать по атомам сколы личности, проблемы, пережитую боль потерь и многое другое. То, что от него ушла когда-то мать — для меня откровение, то, что он, как и я, сирота — тоже. В нас на самом деле очень много различий, но ровно так же дохуя общего. И мне бы хотелось проникнуть в разум его и всё разузнать, чтобы понимать, как к нему подступиться, чтобы не доломать и без того нечто чрезмерно хрупкое. Я не знаю, как правильно быть с ним. Потому что Фил не трепетная девочка, которая восторженно ждёт цветов, методичных, постоянных ухаживаний, романтических прогулок за руку под звёздным небом где-то далеко на берегу, нежного секса при расставленных ароматических свечах и ужинов в дорогих ресторанах. С девушкой всё понятно изначально, просто и избито: добиваешься того, чтобы она обратила внимание, проявляешь себя достойным её мужчиной, желательно не количественными, а качественными выебонами. Соблазняешь медленно, но верно, чётко, словно по инструкции, уважая её желания и потребности, её решения, покоряешь и получаешь в итоге в свои руки, закрепляешь результат приятными подарками и вниманием, наслаждаешься отдачей и ощущением завоевателя. Что делать с мужиком? В душе не ебу. Понимаю, что если использую знакомую мне, испробованную и рабочую схему — попросту унижу. Ведь покажу этим своё отношение к нему не как к равному, а как к тому, кто априори слабее. А лично меня бы подобное не устроило, мне бы не понравилось, если бы ко мне относились таким образом. И дело не в позиции в сексе, тут как раз нет ни единого возражения против смены ролей, потому что это, в первую очередь, про готовность идти на компромиссы, уступать и давать человеку понимание, что готов на всё ради него, готов вручить целиком власть над телом. Он ведь себя использовать ради удовольствия позволил, и дать в ответ — самое правильное и логичное в моём понимании. А уже во вторую — то, что это своего рода доминирование, и позиция якобы более выигрышная. И меня разрывает. Мне пиздецки сложно. Потому что я начинаю осознавать, что привык к его инициативе. К тому, что именно он провоцировал каждый наш сексуальный контакт, каждое наше взаимодействие, просил, брал, трогал, целовал и метил, вгрызаясь до крови в кожу. Он сжирал меня страстно и жадно. И это было нормой, это было идеально, этого мне неебически сильно не хватает. Потому что самому его трогать страшно. Потому что постоянно хочется отдёрнуть от него руки, как от хрустального. Как от мерцающего света. Как от покрытого тонким прозрачным льдом мифически прекрасного существа. Потому что кажется — мои руки касаться его недостойны. Потому что неправильно то, что я тянусь к нему, а он лишь позволяет, не отталкивая, ведь в одиночестве существовать в этих мрачных стенах невыносимо. А Макс с ним стал иным. Потому что я смотрю на него и вижу только упавшего с небес израненного ангела, у которого почти покинула изломанное тело истерзанная душа. Он выглядит так хрупко… так уязвимо, так утончённо, совершенно неземной, совершенно возвышенный. Он выглядит болезненно исчезающим, практически полупрозрачным и максимально истончившимся. Его не хотеть, вот такого, невероятно притягивающего взгляд и поражающего красотой, невозможно, изнутри тянутся к нему нити-щупальца, чтобы втянуть скудные остатки энергии, тянутся, чтобы его поглотить во всех возможных смыслах этого слова. Тянутся… Потому что в каждом вложено это — хотеть прекрасные вещи себе. Получить настолько уникальное, настолько вызывающее восхищение и желание поклоняться существо в единоличное пользование. Его хотеть в подобном состоянии — ёбаный пиздец. Не просто грех или низость — преступление. Потому что когда я представляю, как двигался бы в его теле, как сцеловывал бы мурашки с бледной кожи, ловил бы выдохи губами, удерживал в объятиях, когда в оргазме мышцы сокращались бы так сильно, что казалось — он бьётся в конвульсиях и при этом несдержанно громко стонет. Когда представляю, как нас размазало бы взаимно от кайфа, как не хватало бы секунд в минутах, а минут в часах, чтобы насладиться каждым оттенком наслаждения, что дарили бы друг другу с упоением. Вот на эти, желанные до боли, ахуительно яркие картины чувственного удовольствия, такого необходимого спустя совсем незначительный, короткий миг начинают закономерно наслаиваться страхи. И самый главный заключается в том, что ему от страсти моей, что желает выплеснуться, будет физически неудобно и больно. Что моя похоть лишь станет в ускоренном темпе изнашивать его и без того пострадавшую оболочку. Что Фил просто хочет заменить потерю, восполнить её… Заменить Макса, его поцелуи и касания, его тепло и близость… моим телом. И в эти моменты ревнивая злость обрубает мне малейшие попытки хоть что-то изменить и начать выстраивать. Я срываюсь раз за разом посреди неправильных, лишних, ненужных местами диалогов. Я не хочу слышать его уверенность в скорой смерти, я отказываюсь слушать, как прогоняет, я не могу позволить словам слетать с его вкусных бледных губ и потому затыкаю собой, словно пробкой. Желая наполнить Фила, как бутыль, иными эмоциями, переключаю внимание. Снова вгоняю нас обоих в рамки, чтобы после изматывающих претензий и брошенных колких фраз упасть в бесконечный страх и рефлексию. В беспомощность и отчаяние, в которые меня окунает изголодавшиеся разум и тело. Я отталкиваю его тянущиеся руки, сопротивляюсь бесконечно, сопротивляюсь изо всех сил, чтобы после погибать в обрывочных, но таких реальных снах, где мечу багрянцем его кожу, сгрызаю чужие метки зубами, пытаю губами. И беру его много и часто, я беру Фила так, как никогда этого не делал — жёстко и резко, эгоистично. Я беру его, имею как изломанную безвольную куклу, и во снах этих он всегда как жертва ёбнутого напрочь вампира: в крови, с поплывшим взглядом и застывшей улыбкой, в тонком кружеве безразмерных шёлковых рубашек, с молочными бёдрами и гордо стоящим от удовольствия членом. Сны — сучий ад. Воздержание в бесконечно долгие ёбаные месяцы — сучий ад. Мой ебучий мозг — мой же сучий ад. Потому что вырубить его не получается. Потому что стоит лишь дать себе слабину, я оказываюсь рядом с ним так близко, что до долбаной дрожи и одержимо вылизываю гладкость бледной кожи. Я шею его до последнего миллиметра вымываю, как кот, языком и готов урчать, потому что это ахуительно вкусно. Целовать его вкусно, постоянно касаться вкусно, чувствовать, что нет даже малейшего сопротивления — вкусно. Он отдаётся в мои руки, он прогибается послушно, он подставляется под ласку. Но он не делает сам ничего. А меня ломает от противоречий. Я хочу натянуть его на себя как перчатку, хочу чувствовать каждый сантиметр рельефных мышц, что сожмут туго мой член, пока я буду, подыхая от кайфа, его трахать. Натянуть идеально подходящего по всем параметрам. Двигать за стройные алебастровые бёдра себе навстречу, глядя, как прогибается в пояснице, как позволяет собой управлять, словно он марионетка в моих руках. Хочу натянуть… Натянуть жёстко и резко, чтобы ощущалось сопротивление его тела, чтобы мне было практически больно от узости его задницы, которую никто, мать его, никто, блять, не трахал, кроме меня. А меня ломает от противоречий. Потому что он растворяется в этих снах, вибрируя яркой оболочкой, только пока на моём проклятом хуе насажен. Он — потрясающе красивая бабочка, прибитая к стене тонкой длинной иглой-мной, прошитая ею насквозь… испаряется миллиардами мерцающих, ослепляющих искр. И я не верил никогда в вот такие ёбаные знаки, но тут начинаю присматриваться… Ведь вдруг, если я дам ему всё, совершенно всё, что только могу, и себя всего же целиком — он просто уйдёт? И не от меня к другому — уйдёт из жизни, уйдёт глобально, фатально и непоправимо, неотвратимо. Это нельзя будет никак изменить: ни вернуть, ни исправить. Он просто исчезнет, он покинет меня насовсем. Насовсем — это навсегда, это когда сгорает в секунду до блядского пепла, и сколько бы болезненной влаги ни сочилось из глаз, сколько бы ни скатывалось по рукам отравленной, вскипающей в агонии алой крови, этого будет недостаточно, чтобы к жизни вернуть. Насовсем… это когда с последним стуком чужого сердца останавливается и твоё. Насовсем — это самый страшный мой кошмар. Что если это последний рубеж, как увидеть чёртов Париж и умереть? Заняться сексом, кончить вместе до обморока, вкусить эту терпкую взаимность, вкусить сладость и страстность жадных касаний, сплестись чувственно воедино и после понять, что не держит больше в этом сраном мире вообще ничего. Он ведь уже просил те проклятые полчаса, чтобы попрощаться. Но я не позволил. Он ведь говорил, что думал о том, чтобы просто отпустить перед уходом… А если он почувствует меня внутри, если посчитает, что именно так — отпустить — действительно правильно, и не останется ни одной связующей нити с реальностью? Не останется своеобразного якоря? Не остается ничего? Я не стою всего этого. Я не блядский Париж и не крылатая несбыточная мечта. Я не лучший в мире подарок. Не цель. Не особое достижение. У меня куда более мелкая цена. Её нет вообще. Я не понимаю, как такое возможно, я не представляю, что происходит с ценностями, принципами и всеми остальными установками у него внутри, во что они успели мутировать под гнётом нависающей угрозы. И чем больше смотрю в затухающую синеву его взгляда, тем больше чувствую себя повёрнутым на всю голову, тем, кто подозревает в сговоре со смертью даже стены, тем, кто боится блядской наблюдающей из угла тени, тем, кто готов сражаться с самим воздухом, если потребуется, из-за бесконечного страха. Считаю себя по праву ёбаным, неадекватно дёргающимся из-за каждой мелочи психом. Потому что, блять… А что если, и вправду, то желание, что в нём вскипает, то раздражение, что он транслирует, стоит снова его руки остановить, отчаяние, что он вкладывает в поцелуй, когда несдержанно отвечает… Что, если, как только он кончит, ощущая меня внутри — поймёт, что покорил свой личный блядский Эверест и оборвёт собственным желанием пульс? Что, если краеугольным камнем его спасения является — максимально оттягивать момент окончательного воссоединения? Что, если для того, чтобы вернуть его, чтобы он стал плотнее призрака, чтобы он захотел бороться — его нужно дразнить и обещать награду, к которой он придёт, пусть это и выглядит нереально? А звучит вообще полным долбоебизмом. Меня ломает. Ломает так сильно, что я практически не в силах выносить происходящее, всерьёз задумываясь о том, что скоро и мне понадобится помощь специалистов. Только Филу лечат тело, мне же нужно залатать разваливающуюся психику и душу. Его сдающие нервы, его ломкий голос, которым просит помочь, потому что ему больно, убивает во мне остатки сдержанности, человечности и адекватности. Я готов разрывать на своём пути голыми руками любую из преград. Я готов угрожать, обвинять, а если потребуется — убивать, но добраться до дверей его палаты. Коршуном защищая, спиной закрывая, в руках удерживая как самое драгоценное. Именно в такие моменты мой разум трезв как никогда, но в то же время он целиком отключён. Я действую на инстинктах. Правильные слова слетают с языка так просто, словно давно во мне лежали и ожидали своего часа. Ради достижения цели выворачиваюсь наизнанку, кручусь юлой, но получаю и забираю Фила, похищая как принцессу из чёртова замка, буквально договорившись с сучьим драконом. Нахожу альтернативу обезболивающих, наслаждаюсь ощущением кожа к коже в тёплой воде, кайфую как никогда сильно… И оказываюсь пиздецки не готов к прозвучавшему «люблю» в подобных декорациях, в настолько печальном антураже это лишь пугает ещё сильнее. Намного сильнее. Потому что сюрпризы я не просто не люблю — ненавижу. Я растерян. Абсолютно полностью растерян, потому что не понимаю, как правильно на подобную откровенность ответить, как в прозвучавшее поверить, как принять факт взаимности, как от полученного подарка не ошалеть. У меня нет внутреннего ресурса, чтобы принять его любовь, если она и правда проснулась. Способность любить оказалась стихийной, оказалась интуитивной, оказалась заложенной глубоко внутри, и она сама развилась, захватила контроль, встав у руля, повела дальше по жизни. Но принять взаимность?.. Я не ощущаю правильности происходящего, словно всё не вовремя, словно неуместно, словно сначала нужно отогнать алчущую его жизни Леди, а уже после о чувствах говорить. Я не ощущаю логики ни в своих действиях, ни в его решении — вот так на меня подобное обрушить. И здесь нет здравого смысла, потому что его «люблю» по факту не меняет вообще ничего, я как хотел быть рядом, так и буду дальше, даже без озвученной взаимности. Хоть прикроватным ковриком, хоть тумбочкой, лишь бы ему стало легче. И начинают жрать сомнения, что он, вот таким образом решил к себе беспроигрышный вариант приклеить. Как пластырь к незаживающей ране прилепить — не для того, чтобы она побыстрее зажила, тут как раз наоборот — для того, чтобы от глаз была скрыта, и создалось впечатление исправимости ситуации. Плевать, что под пластырем всё бы со временем сгнило. И я ревную до ахуя, ревную как сраная сука, представляя, как в нём был другой, как он был с ним, как говорил своё блядски правдивое на все сто «люблю». Говорил не вынужденно, не потому, что топчется по грани, не для того, чтобы рядом, как пластырь, удержать, не как плату или благодарность. Он говорил «люблю» от сердца, говорил, чтобы дать понять глубину своей привязанности и чувств. И мне от этого хуёво, сильно хуёво, и контролировать разрушающие мысли не получается. И пробуждается острое желание спрятать и присвоить, вдыхая его запах. Целые лёгкие. Прижимать к себе, впиваясь до синяков в его тело и ощущая слабое, едва различимое счастье, просто быть рядом. Просто иметь возможность вот так, без мольбы и унизительных просьб — трогать-трогать-трогать. Такого непривычно моего, непривычно пронзительно всматривающегося. Я люблю. Я люблю его бесконечно, я смотрю в синеву затухающих глаз, понимая, что в них легко утопиться. Понимаю, что он — огромное глубокое необъятное море. Понимаю, что я достиг дна, но он позволяет из него вынырнуть на поверхность. Он — море безжалостно красивое — ласкает мягкими волнами, окутывает, дарит уникальное, особенное насыщение и не удерживает силой. Он есть и показывает, что ко мне полностью готов, разумом и телом, мне лишь стоит адаптироваться к ситуации и захотеть его иметь. Он — море: уникальное, комфортное море, которое настолько огромно, что не может принадлежать лишь мне. Я не могу поверить, что одного меня будет ему достаточно. Я люблю его, люблю, люблю безумно, нелогично, мучая себя этим чувством, в него же швыряя. Люблю, но когда понимаю, что вот она — взаимность, радости не ощущаю, и не потому, что мне трудно, почти невозможно поверить, а потому, что появляется очередной страх: если он признал это, признал родившееся в муках чувство, то готов уйти. Что он лишь подводит черту в самом конце, расставляет точки вместо запятых. Он писать мемуары своей жизни прекращает. И каждое его слово, каждая откровенность, каждое красноречиво требовательное желание — лишь ёбаная попытка попрощаться. Каждый миг, что он позволяет себя ласкать и трогать — сраная попытка меня отпустить. Я эти попытки не просто не люблю — ненавижу. И всё летит в пизду. Всё ухудшается. Всё между нами так криво и ебано, что от обиды хочется разъебать блядски прогнивший мир. Хочется разъебать и себя, потому что Анита беспощадна и в копилку страхов и сомнений лишь добавляет после очередного визита к нему. — Я перестала его чувствовать через вашу связь, Эрик. Она истончается слишком сильно, слишком стремительно. — Что это должно значить? — хрипло спрашиваю, глядя в глубину её тёмного взгляда, и то, что плещется там, приводит в ужас. — Лишь то, что вместо того чтобы будучи рядом, её укрепить, вы зачем-то её уничтожаете, — пожимает плечами, берёт мундштук, закуривает и выдыхает горький дым к потолку, пока я тщетно пытаюсь избавиться от прилипчивого мелкого кота. — Я ещё во время своего последнего визита почувствовала от него сладковатый запах. Изменившийся. И ставший немного резче. Он был едва уловим по приезде, теперь углубился и плотнее нотами в него вплёлся. — Слаще? Возможно, дело в том, что он недавно начал курить медицинскую марихуану? — Нет, Эрик, он пахнет сладко… Так пахнет смерть. Смерть. Синоним непрекращающегося страха, синоним тошнотворного бессилия, синоним блядски подбирающегося конца. Она преследует, она подкрадывается, она метит-метит-метит. И ей всегда, без исключений, мало. Смерть на груди моей чешется и зудит, хорошо зажившая татуировка внезапно в одно долбанное утро покрывается сыпью. Анита смазывает её какими-то травами, смотрит, удивительно задумчивая и молчаливая, смотрит с неприкрытым осуждением, претензии не озвучивает и не вмешивается, но просит Фила к ней привезти. Смерть… После его озвученных слов о том, что она, нависнув тенью, стоит в углу у окна, я бесконечно туда же смотрю, когда он беспокойно спит рядом в моих руках. Потому что я спать больше не могу. Я спать перестал. Смерть. Я говорю об этом с Максом, он сильно хмурится и смотрит снова исподлобья, ведя себя всё более отчуждённо, словно я в чём-то проёбываюсь, но не лезет с непрошеными советами. А мне бы спросить его: в чём причина настолько многозначительного молчания? Но обсуждать собственные отношения с человеком, пусть тот и названый брат, который был с ним… не получается. Обсуждать я это с ним категорически не хочу. Смерть. Смерть как никогда близка, особенно когда звонит Альварес, отчитываясь, что Диего уже трижды пытались убить, потому что не нашли меня. Диего… который держит эфир, полный молчания, не пытаясь даже связываться, пусть мы и договаривались. Диего, у которого одно ножевое и два пулевых по касательной, перебинтованный торс и злость на каждого ёбаного шакала в радиусе сотен километров. Диего, который стал необходимее кислорода, Диего, который мне нужен критически сильно, как и я ему, судя по всему, потому что рядом с ним я становлюсь, без вариантов, сильнее: он слабеть мне не позволяет, напитывая собственной мощью как от ядерного реактора, напитываясь и сам. Только я со своими чувствами ему сейчас помеха, Фил помеха, помеха весь мир, что за границами Синалоа. Мир, в котором теперь живу я, практически официально из картеля исчезнув, потому что тот факт, что правая рука находится за пределами Синалоа в настолько неспокойное время, говорит куда громче любых утверждений. Я ещё не крыса и не предатель, но уже по факту для многих чужой. Смерть. Она — жадная сука, потому что бродит вокруг и смеётся, подбрасывая и мне угроз, с которыми нужно справляться. А я оторваться от Фила не могу себе позволить, ведь стоит отвлечься — она его заберёт. Я чувствую это. Я чувствовать это боюсь и не хочу. Смерть обостряет каждое ощущение, каждому слову дарует чёртов миллион смыслов, каждому взгляду, вздоху и касанию. Я рядом с Филом — высоковольтный провод, всегда начеку, расслабиться попросту не получается. И это мешает и ему, и мне. Только нихуя с этим сделать не выходит. Выстраивать между нами мосты не выходит. Не выходит вообще ничего. *** Выходить в парк рядом с «Шарите», прогуливаться, если есть желание, или просто сидеть на лавочке — становится своего рода дневным ритуалом. Разрешение на вывоз Фила из клиники, которое мы получили после всех бесконечно заполняемых расписок, дают нам возможность проводить больше времени вне больничных стен — и то ли это, то ли травка и смена терапии, но ему начинает становиться, пусть и медленно, но лучше. Раньше, чтобы принять душ, Филу, без вариантов, нужна была помощь. Теперь он справляется сам, и это должно радовать, но мне тоскливо, потому что касаться его влажной кожи руками и губами я слишком быстро привык, пусть к сексу подобные контакты сводиться даже минимально перестали. Но ласкать мыльными руками или ловить языком по его шее капли воды было кайфово. Теперь этого кайфа нет. Ему становится лучше. Удерживать в объятиях, водить под руку или подхватывать шатающегося у лестницы теперь приходится в разы реже, подобное практически исчезает вообще. И надо бы радоваться. Но провоцировать контакт, оказываться ближе, вжиматься телами… едва ли остаются обоснованные причины. Он просит не дразнить, а после откровенного разговора о том, что Фил согласен на мои условия, если это докажет его чувства, он начинает отдаляться ещё сильнее. Напряжение, которое держало в определённом тонусе, затухает. Глаза его потрясающе-красивые транслируют лишь непривычное спокойствие, улыбка мелькает слишком редко и то в присутствии Макса или при звонках брата или Стаса. Глаза его осуждают, порой пронзая чем-то острым и полосующим, грозовые, с бушующим на самом дне штормом, словно он хотел бы высказать мне целое море претензий, обвинить в долбоебизме, поставить ответные жёсткие условия, облепиться капризами как чёртовыми стикерами с карикатурными рожами. Но он молчит и смотрит. А меня это с ума сводит. Сука в нём дремлет. Сука наблюдает из точки чёрного, как смола, зрачка, сука мне обещает расплату. Я эту суку люблю до безумия и нихуя не боюсь, но как донести до Фила, что я не пытаюсь воспитывать или связь между нами разрушить, а пытаюсь в себе же разобраться и сделать всё правильно? Не понимаю. Выходить в парк приятно, накручивать шелковистую длинную прядь, пока, развалившись, сидим и курим, или же поглаживать его по колену, обтянутому узкими джинсами — тоже. Переплетать пальцы, медленно прогуливаясь по вымощенным дорожкам в тени деревьев, прячась от особо яркого полуденного солнца, глядя, как сначала выдыхает недовольно, потому что не любит жару, а после вздрагивает и покрывается мурашками в тени от потоков ветра, притягивать к себе и, обнимая, закрывать собой. Эти мелочи во взаимодействиях: украденный мимолётно поцелуй, его облизанные губы и пристальный взгляд, в котором обещание мучительной смерти, если буду перебарщивать и заводить продолжая. Эти мелочи что-то постепенно меняют, и тишина между нами становится уютнее, пусть и ощущается, что чего-то сильно не хватает — определённого рода близости, чтобы понимать окончательно, что вот они «мы». «Мы» есть — неоспоримая истина. Но блок стоит, блок не обойти, не перепрыгнуть. И я рад, что у меня есть время разобраться с образовавшимся пиздецом, потому что до операции Фила примерно две с половиной недели. При благоприятном исходе. А мне бы хотелось в это верить. Я и верю. После потребуется реабилитация, ещё один курс химии и, в теории, мы пойдём на выписку. Но под наблюдение. Если округлять, учитывая послеоперационный период и прочие мелочи, то на раздумья у меня около полутора или двух месяцев, в течение которых главное — не ебануться окончательно и не свести с ума еще и его. Выходить в парк хорошо: свежий воздух дарит своего рода успокоение, гладить длинные пальцы, сжимать их в ладони трепетно и нежно — становится привычкой. Вдыхать уже привычный запах сладкой мяты, чуть чужеродный, но травка изменила его аромат, смешавшись. Вдыхать и гнать от себя мысли, успокаивать, что это марихуана, а никак не подбирающаяся смерть. Гнать… Ведь ему легче, ему лучше, онколог отмечает результаты и говорит, что операции быть и довольно скоро. Новости наконец-то хорошие, динамика наконец-то есть. Гнать… Чтобы прекратить утопать в страхе и бесконечных мыслях, мучиться кошмарами, где он как призрак растворяется, и шугаться тени в углу комнаты. Гнать. Жаль, что подошедшего мужика в небрежно помятой рубашке нельзя. Он выглядит странно: растрёпанный, с лихорадочным взглядом светлых глаз, которые на мне не останавливаются ни разу, зато рассматривают Фила как спустившееся с небес божество с расстояния трёх метров, переступает дважды с ноги на ногу, держа в руке скрученный в трубочку лист А4. Натягивает себе какую-то, чересчур нервную улыбку на лицо, а я напрягаюсь всем телом и на автомате тянусь к спрятанному маленькому ножу на поясе брюк, который не заметят большинство типичных гражданских, но профи спокойно отметит, что я не безоружен. Тянусь к ножу, потому что я, конечно, всё понимаю: он выглядит как блядский задрот, и похуй, что конкретно задрачивает — офисный планктон или какая-то возвышенная творческая натура — но профи изображать умеет кого угодно, хоть печальную домохозяйку с выводком котов, а быть на самом деле элитным убийцей, который в секунды проделает в твоём черепе дополнительное отверстие ножом для вскрытия консервных банок. Потому быть настороже со случайными, вот такими «типа прохожими», что внезапно уделяют повышенное внимание, лихорадочно блестя глазами — правило номер один. Не брать нихуя у них из рук, особенно когда на первый взгляд ни надписи, ни остального содержимого не видно — правило номер два. Которые Фил, и это радует, не игнорирует, когда это недоразумение подходит ближе и кивает в знак приветствия. — Добрый день, прошу прощения за то, что вклиниваюсь в вашу беседу. — Ладно, голос у него глубокий и очень приятный даже на мой искушённый вкус. Без наигранной хрипотцы, без ненужного гортанного рыка или излишней мягкости, без писклявости или, не дай бог, заикания или картавости. Голос прилично хорош, и внешность его, расхлябанную, в разы улучшает своим звучанием, добавляя образу манкости. Ненужной. Потому что ревность во мне пробуждается, вопреки всему, в секунды, пусть Фил и поднимает свой спокойный и безразличный взгляд, руку не выдёргивая из моей ладони. — Понимаю, что хочу обратиться с просьбой очень личного характера и это абсолютнейшая наглость, но… — Разворачивает лист, аккуратно его расправляет, не пытаясь в руки всунуть насильно, просто поворачивает к нам целиком раскрытым. А на листе карандашом или углём — без понятия, как правильно называется подобная техника — с прикрытыми глазами, струящимися по голым плечам волосами, чуть склонив голову, абсолютное совершенство — Фил. Он так прекрасен на блядски белоснежном листе бумаги, что я, как сука, ревную, потому что сраная бумага недостойна его на себе хранить. Он так безупречен, сексуален, возвышен, божественен, блять, что у меня отнимается дар речи. Плечи его чуть острые, ключицы точёные, губы переданы до мельчайших подробностей, словно уёбок этот рассмотреть умудрился каждый изгиб и суметь передать настолько реалистично. Красиво. Слишком красиво. Бесконечно красиво. А Фил молчит. Молча же руку протягивает, молча себя рассматривает, и в глазах его мерцает что-то нечитаемое, что-то не интерпретируемое вместе с тенью безумно печальной улыбки на бледных губах. Смотрит, взглядом искрящимся и ярким, взглядом, мне плохо знакомым. А я не понимаю: мне наблюдать за стоящим, словно под гипнозом, художником или за Филом? Потому что в тишине этой хочется что-нибудь разбить, разорвать её, установившуюся, разрушить. Хочется уёбка отогнать подальше, чтобы не проникал чужой жадный взгляд в него, чтобы настолько похотливо и голодно не сжирал его, полный ёбаного восхищения. — Я понимаю, что следовало прежде всего спросить разрешения написать вас, но, встретив несколько раз в коридорах «Шарите», не смог успокоиться и нормально спать, пока не перенёс этот образ на бумагу. И я абсолютно нагло сейчас прозвучу, но… можно вас нарисовать снова? Даже не просто нарисовать, а срисовать с вас? Это не займёт много времени, я отдам вам оригинал, согласен оставить себе для личной коллекции лишь копию или фото. Возможно, смогу как-то за это заплатить? Пожалуйста. У вас потрясающие данные, удивительная внешность, абсолютно гармоничные, идеальные черты лица. Вы буквально находка и для фотографа, и для художника. Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Ни за, блять, что. Нихуя. Я, сука, категорически против и уже готов открыть рот, как Фил убирает руку из моей ладони, улыбается слегка, поднимая глаза от собственного отражения, встречаясь взглядом с грёбаным уёбком, протягивает ему руку. Пиздец. — Фил. — Рик. — Вместо того чтобы пожать, зачем-то, сволочь, целует его ладонь. А меня, блять, выворачивает наизнанку, мать его. Просто убивает на месте чётким выстрелом между бровей. Мысли, все до единой, исчезают сквозь несуществующую, но слишком ощутимую зияющую дыру в голове. — Это красиво, гораздо красивее реальности, — хмыкает, снова опуская глаза на лист. А я готов от возмущения взорваться, потому что он хуйню откровенную сморозил, потому что зачем-то преуменьшает собственную красоту, зачем-то приглушает ярчайший свет собственной неотразимости в чужих глазах. И если он и правда в это верит, действительно верит, то просто дурак. Дурак абсолютный. Как?.. Как можно о себе так говорить, когда я лизать следы от его ступней на полу готов, настолько восхищает он каждым сантиметром и лица, и тела? Откуда эта самооценка взялась? Кто её обосрал? Я?.. — Не могу с вами согласиться, — осторожно звучит уёбок. Но в этом я готов его поддержать. Мог бы быть готов, если бы он не раздражал меня настолько сильно. — Ваше предложение интересно, на прогулках в парке делать мне особо нечего, и если это не будет занимать много часов… — Сколько вы посчитаете нужным, в декорациях, которые лично выберете, всё что угодно. Я просто очень хочу вас нарисовать, понимая, что без натуры перед лицом не смог передать в мельчайших подробностях тонкости вашей потрясающей внешности. — Вы мне льстите. — Снова эта лёгкая полуулыбка, снова меня на части полосует нахуй. Полосует болезненно и сильно, даже несмотря на то, что ладонь его в руку мою возвращается, а сам он придвигается ближе, плечом к плечу. Чего наедине не делает теперь никогда, а здесь, при постороннем человеке, показывает определённую степень близости, невербально обозначив наши отношения. — Лесть — фальшь, ложь, лицемерие. И я думаю, раз уж вы отказываетесь верить мне, как стороннему восхищённому наблюдателю, то вашему спутнику поверите вполне. Я ведь прав? — Переводит на меня взгляд этот ёбаный Рик, а мне бы фыркнуть да послать его нахуй, но понимаю, что выгляжу и без того вряд ли адекватно, и сказать спокойно нихера не смогу, разве что прорычать, потому просто киваю. — Вот видите, я был прав, — улыбается ещё шире. А после они реально договариваются о следующей встрече. Завтра, сука. В это же время в этом же месте. Пока я вскипаю изнутри в попытке не устроить форменную истерику, просто прикусываю изнутри щеку, нихера не удивляясь, что чувствую солоноватый привкус крови. *** Он рисует его долго. Рассматривает пристально и очень цепко, скользит своими чёртовыми почти бесцветными, как у рыбы, глазами по губам, по идеальнейшим чертам лица, по открытой шее, которую убеждает выставить, убрав от неё волосы, рассыпав те по плечам. Он просит надеть рубашку, расстегнуть ту до середины и оголить плечи, скрыв ровные, притягивающие взгляд соски, но выставив ключицы и верхнюю часть груди. Он просит Фила стать эротической картинкой для мечтательного задрота, на которую можно смело дрочить — возбудит не слабее ёбаного порно. А я сижу, грызу изнутри щеку и схожу с ума, потому что его хочется спрятать, потому что то, как он сидит и медленно курит, встречая взгляд художника — полный пиздец. Потому что собственник, внутри меня живущий, орёт в голос, что нужно территорию пометить, наставить засосов, а лучше укусов, чтобы наверняка было заметно. Зацеловать всего, а лучше едва ли не трахнуть при этом уёбке, чтобы он видел, на кого именно Фил реагирует. И это не он. Я ревную, я так неебически сильно ревную, что кажется, это у меня неоновой табличкой мерцает как минимум на лбу, иначе как интерпретировать понимающий взгляд сучьих синих глаз… я не знаю. Но Фил смотрит очень внимательно, дерзко и живо, непривычно, в последнее время подобных оттенков в его взгляде я не замечал. Он смотрит, смотрит, смотрит. Художник гипнотизирует его лицо. А он гипнотизирует меня. Скользит от одного глаза к другому, спускается к губам, по шее, к груди, где распахнута на несколько пуговиц рубашка, к рукам, что сжимают зажигалку, нервно щёлкая… и обратно. Сидит же ещё, сука, не рядом, не так, как обычно, близко, а на соседней лавке, вполоборота, и убивает нахуй собой. Я ревную. Я так никогда его не ревновал даже к Максу. Там ведь просто была неизбежность. Здесь же — шок и пиздец. А ещё страх, что к вот такому восхищению и заглядыванию в рот он спокойно возьмёт и уйдёт. Потому что я ставлю условия и ультиматумы, а здесь будут целовать руки, называть «музой» и поклоняться беспрекословно, словно божеству. Блять. Блять… Я ревную. И у ревности этой нет чёртовых границ. Это злит. Это пугает. Это расстраивает, портит и без того постоянно скачущее полярное настроение. Мне казалось, что меня бросало из крайности в крайность двадцать четыре часа в ёбаных сутках? Не-а. Это были всего лишь детские сраные качельки. А сейчас начались американские долбаные горки, смертельный, мать его, аттракцион из чувств. Я ревную, а он провоцирует, склоняя голову набок, и без того выглядящий как ожившее искусство, становится критически, максимально сексуальным, и, возможно, играет свою роль сорвавшееся с цепи воображение, которое дорисовывает детали, ведь правду говорят: настоящий эротизм проявляется тогда, когда что-то сокрыто, оставляя простор бурной фантазии, а не простой демонстрацией голого тела. Ревную, сука, как же я ревную и понимаю, что начинаю не только курить одну за одной, но и откусывать расковырянный один за другим заусенец, раздирая себе на нервах пальцы. Ревную, пока он не встаёт плавно и не подходит ко мне, повторив свою позу, только усевшись не просто на лавку рядом, а на мои колени. И от тяжести его тела, от окутавшего сразу же запаха, от ощущения руки, что укладывается, приобнимая за плечи как само собой разумеющееся — немного стабилизирует. Потому что он не делает в мою сторону вообще ничего, не идёт первым на контакт, но при других выделяет. Он показывает, что мы вместе, при этом наедине не трогая вообще. И от подобной демонстративности больно и плохо. От подобной дикости откровенно хуёво, и я знаю, что сам виноват, я всё понимаю, но сделать нихера не могу. Всё ещё не могу. Он рисует его около двух часов, от порывов ветра плечи Фила покрываются мурашками, и похуй, что погода почти летняя. А я, наблюдая за малейшими переменами и не сдержавшись, целую в бледную изящную линию шеи. Потянувшись, один раз — мимолётно — провожу губами, а руку положив на его бедро, впиваясь пальцами и притягивая ещё ближе. Второй раз — уже намеренно и влажно, чувствуя, как по его телу пробегает волна дрожи, а у меня предательски член дёргается. Он чувствует. Задницей своей, на нём сидящей, через слои ткани чувствует. Не пытается ёрзать и усугублять, не пытается делать вообще ничего, просто сидит, а меня накрывает стремительно от близости, от тепла, тяжести, запаха… от него кроет неумолимо. Нелогичное дерьмо, противоречащее каждому моему требованию. Я весь нелогичен, отказывающийся ложиться с ним в одну постель, отказывающийся его трахать, при этом возбуждаюсь от мелочей и сам же мечу касаниями кожу. Садизм. Взаимный. Только он ненамеренно это делает. Я же, по его мнению, стопроцентно специально. Потому что прервать этот установленный целибат можно было бы легко. Но… Он рисует его чересчур долго в абсолютной тишине, и когда я вижу набросок, который он обещает закончить уже без нашего непосредственного участия, мне хочется вырвать тот из рук и спрятать за пазуху. Рычать как животное, потому что таким Фил может быть только моим. Только я могу смотреть на ослепительно прекрасные черты, только мне должно быть позволено им настолько открыто любоваться. Но… приходится мысленно выть избитым зверем, потому что Фил разрешает сраному Рику забрать чёртов лист. Рисует он, безусловно, невероятно красиво, хотя тут заслуга не столько мастера, сколько модели. И я сильно надеюсь, что когда он принесёт не черновой вариант, а законченный, то картина, пусть её формат не так уж и велик — а я хотел бы во всю стенку — отправится мне в руки, в личную коллекцию, одной из самых прекрасных вещей. Надеюсь, что Фил не будет препятствовать, а лучше вообще сам предложит. Надеюсь, что тот факт, что он сидел на моих коленях, оказавшись там по собственному желанию… что-то в лучшую сторону изменит. Надеюсь зря. Потому что в душ со мной идти он отказывается, коротко хмыкнув о том, что не беспомощный больше. Оставаться с ним не просит, обосновав тем, что скурит ещё марихуаны и заснёт сном младенца без особых проблем. Отрицая всем своим видом то, что в одиночестве спит он по-прежнему крайне хуёво. Я убеждался в этом уже не раз и даже не два, приходя посреди ночи и видя, как он крутится, чаще всего взмокший и с прилипшими ко лбу волосами, то ли застрявший в кошмаре, то ли пытающийся туда как раз из реальности сбежать. И мне бы высказать ему за упрямство, только я нихуя не лучше. Правда, упрямство наше проявляется в слишком разных вещах. Но переступать через себя сложно, ломать выстроенные стены сложно, как и склонять к какому-либо решению, убеждать в целесообразности определённых вещей и ошибочности решений. Мне никогда так сложно с самим собой не было. Бесконечная борьба эгоистичного «хочу» с пресловутым «так правильно» или «надо» выматывает. Я вижу, как Фил разгорается всё ярче, как дремлющая внутри него сука наблюдает, но проявлять себя начинает более явно. Я вижу, что вопреки его недовольству, вопреки раздражению и острому желанию прогнуть меня, он становится живее, он поднимает голову, он упорно шагает следом, до этого словно заблудившись в трёх чёртовых соснах. Я понимаю, что бешу его своими решениями, и слышу куда чаще заебавшего «Гонсалес», «не дразни меня, блять». Долбаное «не дразни» скоро станет синонимом моего имени. Я понимаю, что по-хорошему стоило бы осыпать его вниманием, утопить в ласке и шептать бесконечно, как сильно люблю, какой он красивый, самый лучший, незаменимый в любом из состояний, что я мира окружающего не вижу и не хочу, потому что есть лишь он. Единственно важный приоритет. Единственно потрясающий, невероятный и божественный. Тот, кому я согласен добровольно отдаться в рабство, создать личный культ поклонения и целовать следы, по которым ступала его нога. У нас, вероятно, мало времени, а может — впереди долгая совместная жизнь. Возможно, когда он выздоровеет, то пошлёт меня незамедлительно нахуй, наплевав на чувства, разочаровавшись и решив, что я был слишком с ним жесток, испытывая в то время, когда должен был отдать всё до последней крупицы. Возможно, вариант у нас всего один — здесь и сейчас, потому что больше никакого другого не будет, не предвидится. Может, я слишком нагло шанс проёбываю: сука-Леди или сука-Дева — или вообще сговорившись — захотят его у меня отобрать, потому что выбрал путь в корне неверный, а они ошибок нихуя не прощают. Обе. Может… Целый миллиард долбаных «может» или «возможно» кружит, словно блядский дурман, и сводит с ума, пока я смотрю как под гипнозом в полумраке на дверь в ванную комнату. Слушаю звук работающего душа, зачем-то купаюсь в сомнениях, а не в тёплой воде, и ведь понимаю, что могу спокойно к нему зайти, он прибьёт к стене острым взглядом, но не скажет ничего против. Может… Стоит скинуть мешающую одежду, зацеловать его плечи до засосов, оставить укус алеющий на бледной коже шеи, обсосать его губы до ссадин, чтобы завтра сраный художник удавился от зависти и убедился в том, что Филу его сраное почитание, восхищение и всё остальное побочное дерьмо… не нужно. У Фила есть я. Вылизать его рот до самой глотки, вылизать и слюны напиться, пометить жадными касаниями гладкую кожу, сжимая в объятиях, не давая сделать глубокий вдох, ловить стоны с влажных губ и смотреть-смотреть-смотреть на то, как звёзды мерцают в небесной синеве любимого взгляда. Смотреть… Может. Но сижу и сгрызаю очередной заусенец. Нервно подёргиваю ногой, потому что в душе он уже прилично по времени, даже с мытьём головы должен был бы справиться. Потому что тянет к нему, как магнитом тянет, не прекращая ни на миг, я уже полностью ёбнулся… От голода по его телу, от желания быть в нём, от ревности, что сразу же пробуждается, стоит лишь взгляды чужие на нём увидеть, от нерва, что подёргивается, когда вспоминаю, что в то время, как меня ломало от тоски, он чувствовал моего друга внутри, и качели продолжаются. И останавливаться даже на технический перерыв не планируют. В чувства озвученные поверить не получается. Может… Встаю по инерции, рубашка летит под ноги, босыми ступнями, скинув туфли, иду к двери, тихо распахиваю и влипаю в картинку за почему-то нихуя не запотевшим стеклом: его силуэт с откинутой головой — он упирается затылком в кафельную стену, подставляя лицо под бьющие тугие струи воды, которые, сталкиваясь с его мягкой кожей, миллиардами брызг разлетаются вокруг… Он как ожившая статуя, прекрасная и идеальная. Он кажется каменным, высеченным талантливым мастером, по-настоящему ослепительным. Сводя с ума тем, как водит по своему невероятному, гибкому телу руками. Медленно, плавно, неспешно себя ласкает, скользя от шеи к низу живота, зарываясь пальцами в редкие светлые кудри в паху. Проводит по члену, оголяет розовую головку, кружит подушечками, сам себя дразнит и выдыхает, широко открыв рот, а меня примораживает к полу. Пиздецки травмирует то, что вижу. Размазывает в грёбаный фарш, потому что меня он не просит, не намекает, не трогает. Ко мне он не тянется, не требует, как это было раньше, не нападает жадно, желая урвать кусок удовольствия, не стонет блядью, отираясь так идеально, как только он умеет. Фил пассивен, как никогда не был даже в самые спорные между нами моменты. Ему становится лучше, я вижу, что рёбра не так сильно выпирают — прошло всего ничего, но он сумел набрать несколько килограммов, начав калорийно питаться и спать куда больше болезненной полудремы. И бедренные кости его, рёбра… пальцами хочется пересчитать, вжать так сильно, чтобы остались ярко-фиолетовые метки, а после целиком сожрать. Потому что настолько аппетитно и порочно выглядеть непозволительно. Мне от красоты его, сука, больно. Мне больно от внутренней борьбы, потому что нереально его не хотеть. Я приморожен к полу. Однако изнутри сгораю от желания сделать три шага вперёд и, распахнув створку, на колени перед ним упасть, начав как псина вылизывать его пупок и куда менее выраженный из-за отсутствия тренировок рельеф пресса. Вылизать всего спереди, а после развернуть и трахнуть языком влажную тугую дырку. Обсосать края, которые припухнут, когда начну тереть несдержанно пальцами. Хочу слышать, как он стонет, видеть, как от ощущений прогибается, чувствовать, как в предоргазме дрожат и подгибаются стройные ноги. Только я приморожен к полу. Приморожен, ведь будь на моем месте Макс, он бы уже расстояние стопроцентно преодолел. На колени вряд ли бы падал, но спиной властно к себе развернул бы, у стены нагнул и в кратчайшие сроки в задницу жаждущую вставил до самых яиц, жёстко и быстро втрахивая в ёбаный кафель. Пока Фил не задохнулся бы, скуля благодарной ненасытной сукой. Я приморожен и зрелищем, и мыслями. Ревность ядовитой дымкой начинает заполнять до краёв, разум искажает происходящее перед глазами, уши слышат то, что хотят. Ревность выталкивает изнутри пробудившиеся страхи, и мне кажется, он выстанывает имя. Не моё имя. В висках пульсирует настырно, что он думает сейчас о ком-то другом, представляя, как его похотливо ласкают. Не «Эрик» слетает с облизанных губ и теряется за толщей воды, а «Рик». Гортанно, протяжно, словно утробное рычание огромной голодной кошки, просящее, едва ли не скуление. Он полирует свой стояк одной рукой, второй ныряя за спину. Ускоряется, ускоряется, ускоряется. Волосы липнут к ключицам и груди, облепили плечи, волосы по лицу его влажно змеятся, губы кажутся более яркими, а у меня стоит каменно. У меня вопит мучительно всё внутри. Я не хочу его отдавать, но и забрать его себе не могу. Доверие, такое необходимое, не появляется. В страхе от того, что могу потерять физически навсегда, что могу потерять эмоциональную связь… медлю и рискую, ведь он в поисках удовольствия точно в другие руки уйдёт. Он может попросить даже просто обезличенный секс у Макса, Стаса или ещё десятка бывших любовников, что познали касания его страстного тела. Блять… Страх-страх-страх. Страха так много, что внутри он уже не умещается. Приморожен, но ноги ступают. Шаг назад. Тихо прикрыв дверь, резко выдохнуть и развернуться спиной, сжав руки в кулаки, так сильно сжав, что кажется, кожа критически натянулась, настолько, что сейчас лопнет и окропит пол кровью, мышцы рванут следом, сползая с костей вместе с мясом. Я ненавижу собственный мозг, он пытает похлеще событий, что разворачиваются вокруг. Я ненавижу собственное сердце, которое выбрало себе единственн неподходящего во всём мире человека и отдалось ему. Ненавижу судьбу, что решила, будто это забавно — свести вот так и мучить. Ненавижу жизнь, которую не представляю без него больше. А представлять с ним не хочу. Он не мой. Моим, похоже, никогда и не будет, потому что мысленно я буду регулярно его каждому, кого встречу, дарить, не в силах довериться и убедиться в реальности взаимности. И ведь с бабами хуйни такой не наблюдалось, хватало и уверенности в собственных силах, и всего остального, а с ним все схемы летят в пизду. Плевать, что метафорическую. На всё плевать, я фатально измучен, мне хочется свалить на край света и просто продышаться, а быть может, никогда не возвращаться обратно. Но Леди ведь его заберёт, я, естественно, пожалею об эгоистичном решении, приползу как слабая сволочь обратно, только станет поздно. Она заберёт… Я права капризничать не имею, но не выходит, блять, ничего. Тридцать секунд на то, чтобы зашнуровать туфли. Ещё пятнадцать — застегнуть несколько несчастных пуговиц на рубашке. Оцарапать свою шею короткими ногтями до пощипывания, всунуть между губ сигарету, а после попытаться в пачку обратно спрятать, конечно же сломав, потому что пальцы дрожат. Носит. Носит так сильно, что не понимаю, что предпочтительнее: свалить сию же секунду и попытаться забыть увиденное в душе или же сорвать снова одежду и остаться с ним, наплевав попросту на всё? И гори оно нахуй инфернальным пламенем. В аду всё равно для нас обоих припасено особое место. Котёл, надеюсь, один на двоих. Или же сесть на диван, развалиться и сделать вид, что всё это время ждал, не смотрел, не проверял, не двигался. Убедить болезненное возбуждение стихнуть, лечь к нему в постель и, обняв, попытаться сделать вид, что сплю. Просто быть рядом, он нихуя криминального не сделал, выёбываться пора бы мне немного меньше, и без того непривычно исполняю по полной, удивительно, как он терпит вообще, не в его это характере. Или уйти… Иначе потянусь проверять, насколько он растянул свою жадную дырку, вставлял в себя один, два или сразу три пальца, как сильно ему хотелось и как глубоко, насколько он разошёлся в попытке получить необходимых ощущений. Или уйти, потому что пристроюсь сзади и как псина буду тереться о бёдра, а после приспущу его мягкие штаны и возьму, не смогу удержаться, и себя же буду корить потом, потому что стопроцентно пожалею. Я жалею уже, даже просто сделав это с ним в грёбаных мыслях. Блять. Затихни хотя бы на пару часов, вопящий в агонии мозг, умоляю. Просто приглуши свой мучительный вопль, не насилуй, я так устал от этого дерьма, что начинаю ненавидеть и себя за выебоны, и его за то, что согласился на мои условия, и тот самый миг, когда увидел его, рассмотрел и захотел до боли. И его покойную мать, которая породила существо поистине божественное, от него нет ни лекарства, ни спасения. А мне теперь выживай. Жизнью назвать эту пытку не получается. И пока я тут страдаю в полный рост, медленно, слишком медленно продвигаясь к выходу из палаты, дверь ванной открывается, Фил выходит, блестя влажной кожей, вытирающий волосы, в одном лишь низко опущенном полотенце. Красивый до ахуя. Слишком красивый, таких не бывает. И в полумраке комнаты не видны оттенки его глаз, не рассмотреть, насколько они от кайфа поплывшие, насколько хорошо ему было там, под струями ласковой воды. И можно успеть ускользнуть молча, получив нечитаемый взгляд в спину. Можно подойти и, не дав сказать ни слова, поцелуем заткнуть, а дальше уже как пойдёт. Взять, что смогу, что он позволит, на что хватит моих потрёпанных нервов. Можно… Но я стою, как дебил, и смотрю. — Знаешь, в чём твоя проблема, Гонсалес? — спрашивает, даже не глядя в мою сторону, откидывает полотенце, которым волосы вытирал, в сторону, то приземляется на стул, а он снимает с бёдер своих молочных несчастный кусок ткани с крупными влажными пятнами, наготы не стесняясь даже минимально. — В том, что вместо того чтобы брать, ты предпочитаешь ебать себе мозг, сомневаться, раздумывать и смотреть. Но, как и в детстве, тут работает одно занимательное правило: если находишь чужую кладку с секретами, находишь при ком-то другом, либо бери, либо после не расстраивайся, когда заберёт кто-то другой. Промедления чреваты. А если, например, гуляя в лесу, находишь куст земляники, или собери его до последней ягоды и съешь, или забудь навсегда. Не трать время на то, чтобы или руки, или ягоды вымыть, боясь болящего живота, которым все взрослые в детстве пугают. Потому что всегда найдётся другой любитель. Нашёл? Бери и ешь. Сразу же, а если не устраивает — уходи и не вспоминай. И дело тут совершенно не в том, кого хотела бы выбрать ягода или зарытый кем-то секрет, дело в том, кому больше наглости и нахрапа хватит, бесстрашия и желания. — С чего ты взял, что у меня есть проблемы вообще? — приподнимаю бровь, звучу глухо, даже грубо. Намёки его раздражают, молчавший после того знаменательного разговора он вдруг снова говорит простыми, но загадками. Разгадать их несложно, додумать лишнего невозможно. Двойные, тройные и прочие смыслы почти на виду. Я слышать его рассуждения о том, какая он спелая сочная ягода, не хочу. Представлять, как эту ягоду другие едят — тоже. — А их нет? — отбивает вопросом. Натягивает штаны, убирает волосы за спину, достает скрученный мелкий косяк, собираясь явно покурить перед сном. — Проблемы есть у всех, Эрик. А у таких, как ты, их больше вдвойне. — Почему? — Вы их сами себе создаёте, — выдыхает и щёлкает зажигалкой раз, два, три, шесть. Искра не слетает, раздражённо бьёт ею по раскрытой ладони, снова пытается. Меня, ясен хуй, не просит. В диалог втянуть не пытается, выглядит уставшим и недовольным, а ведь, по идее, в душе успел кончить. Я вот последний раз от его же руки в этом грёбаном месте кончал. У двери. Здесь я видел, как он слизывает мою сперму с длинных пальцев. Я без него даже дрочить не хочу. Попахивает ненормальной, ебанутой напрочь клиникой, скоро хуй попросту отсохнет за ненадобностью. А ведь взрослый мужик и секс получить с лёгкостью могу. Этого добра валом — при желании, ебись не хочу. Подхожу, заебавшись наблюдать за потугами, с первого же щелчка пламя высекаю, только не на протянутую мной руку смотрит — на меня глаза поднимает, и в отблеске мелкого огонька, целые хороводы чертей вокруг его зрачка, вдоль цветной радужки потемневшей скачут. Ритуальные пляски вокруг кострища. По чью душу этот сучий праздник? Пока непонятно, но взгляд его реактивные мурашки от загривка по мне посылает. Мистически очерченное лицо исчезает в полумраке снова, зажигалка затухает, огонёк раскуренного косяка мелькает отравленной звездой в ночи. Мятность его запаха становится в разы слаще, травка в нос забивается. Дым густо в меня врезается, он даже не пытается скрыть, что специально выдыхает прямиком мне в лицо. Дерзко. Зачем-то что-то провоцируя, не получая после повторения с моей стороны реакцию, разворачивается и молча тушит в пепельнице косяк. Забирается под плед, укладывается на бок, уложив аккуратно волосы за спину на подушку и затихает, не сказав мне ни единого слова. А мне и обидно, что снова в очередной раз не обнимает, не целует, банально «спокойной ночи» не говорит, остаться не просит, не прогоняет — не делает вообще ничего, словно похуй целиком и полностью, что же произойдёт. И стыдно, что снова между нами хрупкий, выстраиваемый быт ломаю о противоречия. Я рядом, но я же далеко. Он близко, но скоро упорхнёт дальше, чем звёзды, и не факт, что один. И можно было бы остаться. Можно было бы к нему лечь, обнять, прижать, дышать синхронно, плевать, что молча. Но его незаинтересованность бесит, а беситься я не хочу, потому палату покидаю, бросив напоследок взгляд на его изящную фигуру, бросив взгляд и в угол возле окна, угрожая тому, кто бы там ни поселился, мучительной расправой, если к нему подступится ближе. *** Я как-то проёбываю тот момент, когда у Рика оказывается номер телефона Фила. Когда они договориться о чём-то там успели. Кто, кого и где выловил, но, придя утром, никого в палате не застаю. Медсестра на посту подсказывает, что больной покинул клинику и должен быть в парке, что мне и просил передать, если вдруг я его потеряю. Занимательное дерьмо, если учесть, что сказать это он мог мне сам, набрав ёбаный номер или хотя бы скинув смс. Потому не успеваю я оказаться в клинике, настроение нахуй испорчено, онколог, в которую врезаюсь за поворотом в широком, стоит отметить, коридоре, заводит меня с пол-оборота пытливостью взгляда, и хочется просто от себя суку отпихнуть. Но в сторону женщин я по жизни силу не проявляю, начинать не стремлюсь. — Филипп Сергеевич радует положительной динамикой. — Её любимый крючок, которым она из раза в раз меня останавливает. Стоит ей завести разговор о нём, и я не уйду, пока не дослушаю. Сука понимает. Сука руки свои зачем-то начинает ко мне тянуть, ещё и место дико неудобное, слепое пятно в череде коридоров, довольно занимательный угол на пути к лестнице. Шёл бы к лифту — не нарвался бы. Судьба ровно такая же сука и, видимо, с ней заодно. Проводит снова по вороту моей рубашки, невидимые пылинки смахивает, пальцем кадык задевая, смотрит голодно, смотрит жадно, взглядом буквально облизывая. — Я могла бы договориться с мужем о том, чтобы сдвинуть его операцию немного ближе, поменять Филиппа Сергеевича с кем-нибудь местами. Если бы тебе удалось меня заинтересовать. — Торгуешься здоровьем собственного пациента? Лицензия карман жмёт? Могу поспособствовать лишению, если сильно мешает. — Чуть склоняю голову, не отталкиваю, не трогаю её вообще, пока не подходит нос к носу. Замираю и всматриваюсь в — сегодня — зелёные яркие линзы на остром лице. А взгляд её полосует, взгляд разгорается, кажется, чем больше я сопротивляюсь, тем больше ей хочется, а стоит прямо послать, раздухарится вдвойне. Поразительное упрямство. — Сколько же в тебе силы, — шепчет тише, подаётся вперёд и вжимается в изгиб шеи губами. — Он спелся с братом одной из пациенток, прогуливаются под моими окнами с букетом, сверкая взаимными улыбками, а ты всё ещё верность лишнюю хранишь. Глупо себя растрачивая. Абсолютно недостойно и глупо, — шепчет в кожу, обдаёт тёплым дыханием. И ровно каждым ебучим словом причиняет боль, словно вгоняет медленно, с улыбкой, полной удовольствия, чёртовы острые спицы мне под рёбра, прошивает нахуй насквозь сердце и наблюдает, как я это терплю, стараясь не издать ни звука. — А с тобой спать, вероятно, будет исключительно верным решением, не растрачивание ни разу, ты же свободна, как ветер, и полна перспектив. — Я могу сомневаться в нём сколько угодно, могу купаться в обиде, в недостатке внимания и интереса с его стороны, но при других никогда этого не покажу. — Я, по крайней мере, с тобой честна. — Честен и он, — хмыкаю и чуть дёргаю плечом, чтобы её рука соскользнула по ткани рубашки. Чужие касания не отдаются во мне особой трепетной дрожью, как всегда, без исключений, происходит с ним. Она не противна мне, и будь в моей голове всё устроено иначе, я мог бы спокойно её трахать, особо не заморачиваясь. Но разум мой и сердце захватил он — неизлечимый смертельный вирус. А теперь там ещё и ревность ядовито кипит. Хуёвый, надо сказать, коктейль. Несовместимый. Какое-то откровенно дерьмовое горючее, оно как кислота мне внутренности плавит до состояния жидкой нежизнеспособной массы. Я сам себя потрошу чередой не поддающихся контролю реакций, чересчур мощных чувств, что кипят и, смешиваясь, травят-травят-травят. Я так не могу. Не хочу так, только никто нихуя моего согласия не спрашивает. Наваливая сверху всё больше, всё гуще, всё концентрированнее. Пиздец. В парк меня выносит стремительно, я дорогу вообще не разбираю, оглядываясь по сторонам, будто одержимый: хуй его знает, что найти пытаюсь, но гонит меня вперёд, словно в спину черти толкают своими острыми зубьями на огромных блядских вилах. Уши отчего-то закладывает до противного писка, виски начинает беспощадно ломить. На ходу закуриваю, горечь наполняет мне рот и лёгкие, слюна скапливается как у бешеной собаки, пульс частит как ёбнутый. Мне страшно, что она права, что они сейчас здесь прогуливаются как на ёбаном свидании с утра пораньше, а мне просто попросили передать, чтобы не терял, совершенно не скрываясь. С первым же мужиком, что проявил интерес, блять. С первым же, кто комплиментов отсыпал. С первым же, кто на него повёлся. А повёлся бы, подозреваю, любой. Блять. Сучья его натура… Макс раньше шлюхой звал, я бездумно верил, теперь убеждаюсь? Ему настолько плевать на чувства? Или перед лицом возможной смерти стёрлись любые из граней? Тормоза отказали? Устал меня ждать? Устал дрочить в душе в одиночестве, захотелось в задницу член да покрепче? Блять… Блять, меня не остановить, несёт, как будто кто-то вперёд за волосы тащит, сигарета заканчивается слишком стремительно. Вторая оказывается прилипшей к губам следом. И когда замечаю вдали, почти возле ворот парка, в другой стороне от клиники их обоих, хочется и зарычать от злости, ревности и кучи сопутствующего дерьма, и от облегчения выдохнуть, потому что между ними не меньше полутора метров. Фил выглядит сонно, волосы в петлю собраны небрежно, лицо спокойное, но напряжённое, счастливо влюблённым он точно не выглядит. Ни в художника, ни в меня. Зато мгновенно замечает, стоит оказаться к ним ближе, как по наваждению голову поворачивает, а у меня внутри разжимается пыльный сучий шарик, дышать становится приятнее. Рядом с ним, что удивительно, и напряжённее, и легче жить. В руке его длинный скрученный ватман с красивой широкой лентой, во второй ладони зажаты три голубовато-синих розы с искусственно выкрашенными чуть более светлыми краями лепестков. Врачиха была права, уёбок ему цветы притащил. За какие заслуги? Вопрос интересный, но не настолько, чтобы мгновенно начать расспрашивать. И стоит поздороваться, мы же вроде как вместе, обнять бы и притянуть к себе, дать хоть что-то нам обоим, но глаза мои мечутся между его руками и лицом. Мечутся туда-сюда, туда-сюда, как по заговорённому кругу. И Фил не здоровается первым, здоровается зато Рик, простодушно протягивая мне руку, а я сжимаю её едва ли не до хруста, почти зауважав уёбка, что не морщится от боли, а мог бы. А дальше начинается какой-то пиздец. Мы доходим дружной молчаливой компанией до беседки, а там оборудованный столик, уже подготовленный мольберт, какая-то ткань, плотное полотно, расстеленное по лавке, россыпь цветов всех оттенков синего, голубого, розового и белого. А ещё блядские белоснежные пушистые перья. Лебединые. Длинные и идеально отобранные. Декорации прямиком для нимфы или ангела, рубашка же на Филе как раз подходящая, замечаю это только сейчас, и злить начинает пуще прежнего, что они заранее договорились. И мнение моё никто не спросил. Стоило ли сомневаться. Может, просто уйти? Меня никто и не звал, если что. На приход вряд ли рассчитывали. Вот пусть и наслаждаются атмосферой и временем вдвоём. Цветы рассыпаны вокруг, ёбаный букет, полотно и беседка, скрытая от чужих глаз. Осталось шампанское и смазку достать. Романтик как есть. Дёшево, но красиво. Видимо, подобного ему достаточно, запросы оказались невелики. И пока я вот так выкипаю, пока снова курю, буквально давлюсь дымом, Фил рубашку расстёгивает. Полностью. Усаживает меня, дёрнув к себе на лавку, забирается сверху к художнику спиной, спуская рубашку, оголяя для уёбка свою идеальную спину со рваным шрамом, а ткань сморщивается гармошкой на его локтях. Ёрзает на мне, лицом к лицу, спокойный и нечитаемый. После просьбы — волосы распустить — ждёт, когда уёбок поправит их наиболее красиво для композиции. Почти полностью оставляя спину открытой, лишь несколько прядей, как акцент, остальное перекидывает на одну сторону. — Лицо попроще сделай. Слышу тихое от Фила, встречаю его взгляд, он наконец замирает, а я слышу, как Рик говорит, что просидеть вот так нам, в идеале, надо всего часа полтора-два, а дальше можно либо закончить, либо взять перерыв. И всё бы ничего, Фил выглядит более чем уравновешено, не прыщет недовольством или раздражением сильнее обычного, пока его взгляд не останавливается на моей шее. Почему-то чётко на том месте, где меня касалась сука. И я в душе не ебу, была ли на губах её помада, но если была… то это пиздец. Была. На пальцах Фила, на его идеальных, длинных, бледных, тонких пальцах следы от мелких блёсток. В его глазах в разы ярче вспыхивают искры понимания. И не будь рядом чужого человека — грянул бы гром, а так он лишь моргает несколько раз, встречает мой взгляд темнеющим штормовым морем, грозовым сгустившимся небом. Молча. Ни единого звука с его стороны, одни лишь молнии горящих злой болью радужек. Я не хочу оправдываться: я нихуя не сделал, и при художнике это явно лишнее, но Фил, словно призрак, отдаляется. Его силуэт начинает рябить, голова отчего-то идёт кругом. Он смотрит прямо. Не пытается закрыться или спрятаться. Смотрит несколько слишком долгих минут, а после глаза отводит, пальцами остатки следов на подушечках растирает, чуть морщится, а после говорит, что неважно себя чувствует. Рик понимающе кивает, без какой-либо претензии предлагает перенести на завтра или на вечер. Соглашается, участливо и взволнованно, когда Фил предлагает созвониться и в следующий раз не ждать меня, а начинать работать вдвоём, чуть изменив композицию. Ведь, оказывается, он хотел картину, где сидит у меня на коленях, чтобы моя рука была на его оголенной коже спины. Больше не хочет. Теперь он согласен позировать один, без перьев, без ненужной демонстрации нежности. И хуй знает, что могло бы ещё произойти, потому что голос его начал звучать как цветной лёд или чёртова смертоносная сталь. Но появляется на горизонте Макс, улыбчивый, с пакетом еды, с выстиранными вещами, с его объятиями, в которые Фил ныряет, словно в пушистое покрывало. Вручает ему картину, перевязанную бантом, а я знаю, что там он, что там законченный вариант, что там вещь, принадлежащая мне, но он забыл даже просто предложить. — Повесишь в углу над кроватью, когда сдохну, буду осуждающе оттуда на тебя смотреть. — Слышу язвительное, а шлепок, последовавший по бедру Фила следом, заставляет внутренне вздрогнуть. — Будешь пиздеть, повешу тебя туда всего целиком. Над кроватью. За шкирку. Как ловец от хуёвых снов. Белобрысый и наглый, заебал, — фыркает Макс, а я сатанею с каждой минутой всё больше. Потому что картина моя. Потому что Фил мой. Потому что он всё неправильно понял, но объяснения ему не нужны. Потому что сделал выводы, принимает ухаживания, и всё настолько ебнуто и криво, что хочется удавиться нахуй. Потому что… не выходит иначе. Рот свой раскрыть не выходит до сих пор, я лишь пару слов бросил Максу. И съебать бы подальше, а не съёбывается. Зато Макс, сволочь, предлагает гениальный вариант — поехать с ним на тренировку. И вроде радоваться бы, что не придётся оставаться наедине и начинать хуй пойми что выяснять, но… Но лучше бы мы остались. Потому что после расписки и бледного, закаменевшего без эмоций Фила, стоящего напротив собственного лечащего врача, после дороги на машине, где его немного укачивает, после дёрнувшегося плеча, когда я пытался приобнять в блядской машине, мы оказываемся в грёбаном зале. Где Киан. С которым я заочно знаком, который, увидев Фила, неметафорично теряет дар речи, растекается, как ёбаный дебил, по полу, смотрит, ахуевший, и начинает буквально заикаться. Знакомясь, мягко поглаживает Филу руку, сразу же осыпав комплиментами на тему какой он потрясающе красивый, что впервые настолько идеальную внешность видит, что как только он вылечится, то готов абсолютно бесплатно помочь ему с реабилитацией и тренировками. И на вопрос Макса о том, сколько бабок с него сдерёт, с ехидным смешком отвечает, что тот может считать, будто заплатил за двоих, потому что с ангелов деньги брать нельзя. Я же ахуеваю. И чем дальше, тем больше. Потому что когда Фил выходит покурить на улицу, слышу не тот диалог, что мне бы хотелось: — И с ним ты спал, да? — Киан не казался мне сплетником или идиотом, но прозвучавшее в сторону Макса убивает. — Вкус у тебя конечно… да. — Я не просто с ним спал, я знаю его с шестнадцати, и несколько лет мы были вместе. Я его не просто трахал, мужик, я его любил и люблю. — Я тебе завидую абсолютно по-чёрному, — хмыкает узкоглазый ублюдок, а меня полосует снова на части, я даже не собираюсь утруждать себя выходом на улицу, закуриваю посреди зала. — Завидуй ему. — Макс кивает в мою сторону. — Они вместе, если что. — Правда? — На меня устремляется сразу две пары глаз. — Поздравляю. Нет, правда, мне впервые попросту похуй, какой набор в трусах у человека: красота невероятнейшая и абсолютно не имеет пола. Такого, как он, касаться и любить, как дышать солнцем. Настолько божественное и неземное существо, что теряешь способность нормально говорить. Абсолютно ослепляет. Ты счастливчик, — снова обращается ко мне, а я кусаю изнутри щеку, потому что… да, счастливчик в каком-то смысле, а ещё несчастнейший из живущих, потому что расслабиться не могу и вряд ли когда-либо смогу и с ним рядом, и от реакции на него остальных. Но самое омерзительное в том, что за эти бесконечные минуты, которые всего лишь короткий миг, происходит и звучит чересчур многое. — Видишь, как он действует на всех? Даже будучи смертельно больным и измотанным. Ты долбоёб, брат. Неужели не замечаешь, что происходит? Он мог бы иметь любого, любого же соблазнить. Любого, Ганс. Даже в его теперешнем состоянии. Но пока ты свой ебальник кривишь и вас обоих мучаешь, он выбирает тебя. И тебе бы это ценить, а не трахать его мозг вместо тела. — Я совета не просил, — огрызаюсь, бросив взгляд исподлобья: и без того тошно, ещё и он добавляет. — Вот от кого, а от тебя слушать про то, как строить отношения, вообще полный пиздец. Много ты наразбирался с куклой своей? Сидите в разных городах, создавая видимость отношений, на телефоне много настроишь? — Что не мешает нам обоим любить и не пытаться это чувство ебанизмом угробить. Я знаю, что рано или поздно мы будем вместе, без преград, потому что чувства взаимны и слишком сильны, нужно лишь время. А что знаешь ты? — Что его смерть может забрать, — звучит глухо и зло, звучит больно. — Или его проебёшь ты, неважно больным или здоровым. На его месте я бы ушёл. — Но ты - не он. — Но я не он, — кивает и уходит от меня, покачивая осуждающе головой, и какое, сука, совпадение, именно в этот момент возвращается Фил. Проходит мимо, а я, не выдержав, дёргаю за руку к себе, настолько резко, что он от неожиданности не успевает среагировать и падает на мои колени. Делает попытку встать, но я прижимаю к себе слишком крепко, вдыхая снова непривычно сладкий запах, и в голове озвученные слова Аниты звучат о том, что так пахнет смерть. — Привет хотя бы скажи, — выдыхаю ему в плечо, прикрываю глаза и чувствую, как чуть расслабляется. — Привет, — сухо прилетает. Сухо и тихо. — Как ты? — тон в тон спрашиваю, провожу рукой по его голой коже, нырнув под рубашку. По талии и боку, вдоль позвоночника мягкими поглаживаниями. Мне пиздецки ревниво, я злюсь и психую, но при этом скучаю. Сильно скучаю. Невыносимо. — Обычно. — Фил, — зову, чтобы лицо ко мне повернул, а он, вместо того чтобы взгляд мой встретить, снова на шею мне смотрит. Блять. Да ёбаный же ты нахуй, а. Ну не место для выяснений, и не время. — Это не то, что ты подумал, серьёзно. — Слышу, как хмыкает почти беззвучно и взгляд отводит. — Пусти. Я не хочу ничего ни видеть, ни слышать. — Отворачивается демонстративно, но не вырывается. — Не было у меня с ней ничего ни раньше, ни сейчас, — снова начинаю, подёргивает монотонно тикающая боль в виске. — Не было, — повторяю, разворачивая его лицо к себе. — Мне незачем врать. — Не хочу ничего знать, — дёргается и с лёгкостью встаёт, показывая, что в любой из моментов вырваться мог, просто оставался рядом, потому что хотел. Хотел… Но не хочет теперь, а я растерян и что сделать — не понимаю. Наблюдаю за его картинным спокойствием, словно нихуя не случилось: он не пытается раздувать конфликт, не устраивает истерик, а лучше бы истерил, не скандалит, не швыряется ничем, как раньше. А я не могу понять: ему настолько всё равно или же он просто не хочет, чтобы кто-то был в курсе, какой пиздец у нас происходит? Пиздец полный, потому что с тренировки мы едем вместе, вместе же в «Шарите» поднимаемся, вместе ужинаем, а после он уже привычно уходит в душ. Один. А я сижу, как дебил, и понимаю, что губы его слишком давно на своих не чувствовал. Что без его касаний одиноко и голодно, что раньше мёрз он — теперь мёрзну я. Связь тому виной или самовнушение, но создаётся ощущение, что начинаем меняться местами, словно полярность сменилась, ракурсы и оттенки. Я раньше постоянно терпел его выебоны, спускал всё, принимал как должное капризы, теперь происходит с точностью до наоборот. Он истерил — я терпел. Теперь истерить хочется мне, а он терпеливо соглашается и наблюдает. Смолчал про эту ёбаную помаду, делает вид, словно нихуя не произошло, безэмоционально отвечает, не фыркает, не заламывает пальцы, просто двигается дальше, словно это, сука, норма, что я, по его мнению, хожу и с кем-то при нём, находящемся рядом, сплю. Словно это в порядке вещей, что отказываю ему в близости, но нажираюсь секса на стороне. Словно он не ценит себя вообще. Словно готов делиться мной с остальными, хотя раньше метил, оставляя на самом заметном месте укус, как метку принадлежности. Теперь даже не пытается. И вот такая спокойная и рассудительная версия Фила мне не по душе. Пахнет чем-то искусственным, ненатуральным и фальшивым. Он будто душит себя, затаптывает и держит, но я хочу его настоящего, со всеми плюсами и минусами. Хочу его живости, активности — пусть разъёбывает и орёт, пусть психует и метит, пусть присваивает и шипит, как разъярённая кошка, но не молчит и не терпит. Не соглашается, без попыток отстаивать своё мнение и желания. Я не хочу, чтобы он был таким, я не хочу его менять и ломать. Не хочу вгонять в рамки. При этом, вспоминая, каким он был когда-то, по словам Макса, какой сукой редкостной, не уверен, что эту его версию выдержать сумею, и снова меня разрывает от противоречий. Я не понимаю уже, чего на самом деле хочу. Его болезнь путает все карты, страх перед смертью не даёт нормально сесть и обдумать собственное отношение к множеству вещей, его болезнь не позволяет начать что-то выстраивать здоровым и доверительным. Потому что у меня создаётся ощущение, что я — на безрыбье рыба. Что он потянулся навстречу от одиночества, что из благодарности теперь терпит даже вопиющее в его понимании, что он простит и спустит вообще всё, потому что я помогал и помогаю ему выкарабкиваться, а будь он здоров — давно послал бы меня нахуй. А может, когда войдёт в ремиссию, и пошлёт. Я для него альтруист благородный, который ошивается со смертельно больным и оказывает, пусть и сомнительное, но внимание. Он не может верить в мои чувства, видя, как я устанавливаю дистанцию, я не могу верить в его, потому что это кажется вынужденной мерой и показателем того, что он попросту сдался. И где найти ответы, если контакт не устанавливается? Если откровения лишь отдаляют? Если даже говорить уже не получается, напряжение нарастает, стена между нами выстраивается раз за разом, то трескаясь и разрушаясь, то в мгновение становясь плотнее, крепче и выше предшественницы. Сложно. Это всё оказалось неебически сложно, и вот так, сидя снова едва ли не под дверью, слушая шум воды, я не представляю его ласкающим себя, я представляю себя изуродованной одинокой псиной, что ждёт хозяина, которому, похоже, всё равно, есть ли уродливое животное рядом или, устав от боли и прочего дерьма, ушло. Сложно. Я скучаю по нему, будучи с ним же рядом. Я хочу его поцеловать, но он взглядом сегодня уже не один раз остановил, а после того, что мелькало на дне печальной, злой синевы, тянуться снова — казалось идиотизмом. Но мне не хватает его, мне мало просто смотреть, я привык чувствовать гладкость его кожи, вдыхать запах с волос и быть критически близко. Сложно… Потому что когда вхожу к нему, влипаю в его фигуру глазами, вижу, как смывает пену с волос, а после встречается со мной глазами, буквально меняясь в лице. И я знаю, что сейчас, по идее, он должен намыливать тело так, чтобы шампунь не вредил коже, и всё остальное, чем он так заморачивается. Что уже после он выключит воду, начнёт вытираться прямиком в кабинке, а после обмотает волосы полотенцем, намажет руки, плечи с грудью увлажняющей эмульсией, потом почистит зубы, умоется и нанесёт уже на кожу лица всякое дерьмо. Потом на волосы и далее по списку. Но… увидев меня, выключает воду. Обматывает как-то слишком резко волосы, ещё резче, рваными движениями, под мой тотальный ахуй стирает с тела остатки воды, ныряет в халат и туго запахивает в ускоренном режиме, как будто сильно спешит, делает, дай бог, половину из привычного и просто проскальзывает мимо меня, пока я, как замер, так и стою дебилом. Потому что… Что происходит? Он теперь избегает даже быть голым при мне? Он не то что не пытается как-то соблазнить или склонить к физическому контакту, он не стремится быть рядом, хотя бы просто быть рядом кожа к коже, и пусть постоянно шептал своё «не дразни», теперь вообще отгораживается. И как реагировать, как через это перешагнуть самому и заставить его отказаться от подобной линии поведения — нет ни единой мысли. И я думаю, нас обоих нихуя не удивляет, что, едва выхожу из ванной, я полностью из «Шарите» ухожу. Молча и даже не прощаясь. *** Макс на свою кукольную слабость средств не пожалел: элитный клуб, самый лучший VIP-зал, огороженная зона для гостей и многое другое встречает нас вечером двадцать девятого мая в честь празднования дня рождения Свята. Подъезжаем на внедорожнике с выделенным нам водителем, пусть я пить и не планировал, потому спокойно мог вести сам, но фюрерская куколка, настаивая принять подобный жест, выделяет под каждого из гостей или — в нашем случае — пару по машине. Охраны пиздецки много. Она сильно отличается от местной — старший Басов за благополучие и сохранность наследника радеет явно в разы больше остальных. И не мне его винить. Зал украшен довольно оригинально, всё в чёрно-красных тонах, приглушенный алый свет дарит нам ощущение зловещего полумрака, официантки в ультракоротком мини похожи на любительниц БДСМ-тематик или соблазняющих, чтобы после прикончить, вампирш. Музыка тягучая, под которую хорошо и неспешно двигаться и просто отдыхать. Атмосфера пропитана кричащей роскошью. Макс, как и все вокруг, в чёрном, в костюме в кои-то веки, и с красной розой, торчащей из кармашка, держится рядом с единственным из всех присутствующих в слепяще-белом Святом. Они как инь и ян, идеальные два кусочка пазла, что сливаются воедино, как сгусток тьмы и света, играют на контрастах. Улыбчивые, взбудораженные и влюблённые по уши. Обмениваются взглядами многообещающими, держатся то за руки, переплетая пальцы, то, утопая в очередных тесных объятиях, распивают один бокал на двоих и пошло целуются посреди банкетного зала, насрав на взгляды остальных. А я на этом ёбаном празднике жизни ощущаю себя придавленным к полу хуёвым настроением и вообще откровенно лишним. Развалившись на двухместном диване, спокойно курю и рассматриваю гостей, приехавших отпраздновать день рождения Басова. Где-то недавно мелькала макушка Стаса, который трётся рядом с Филом, как ёбаная липучка, стоит на секунду глаза прикрыть, тупо моргнуть… вот его не было — вот появляется снова. И не спасает ситуацию даже Денис, что их по пятам преследует. Валера с Софой, Лера с Родионом, и, что удивительно, но Саша с Алексом рядом с ними сидят за одним столом и о чём-то беседуют. Рокки, как обычно, в центре внимания, с незнакомыми мне наёмниками перебрасывается шутками, шумно ухахатываясь. Общее веселье, на первый взгляд, кажется довольно заразительным, и раньше ничего бы не стоило влиться в поток, позволить волне подхватить и забыться в череде одноразовых, неважных историй, мимолётных прикосновений, тостов и прочего дерьма. Алкотрип, чтобы наутро во рту была чёртова пустыня, и голова раскалывалась надвое от тонны сожаления, что ничему жизнь не учит, и раз за разом нажираешься как сволочь, нанося вред себе же. Надо бы налакаться дорогого качественного виски, стащить пару кубинских и, пуская под потолок дым, вырубить голову хотя бы на вечер, один-единственный, сука, вечер, который ничего не способен ни исправить, ни испортить. Десяток часов не решит ни-че-го, а я расслабиться не могу. Мне хуёво. Хуёво полностью. Руки зудят от желания быть к Филу ближе. Каждая блядская мысль пульсирует в болящей голове, словно имеет собственную кровеносную систему, каждая… и все, разумеется, о нём. Губы вкус его кожи требуют, словно я не касался его несколько жизней, преследовал призраком и о поцелуе мечтал. Всего несколько дней вот такой демонстративной дистанции, а я схожу с ума в прямом смысле этого слова. Потому что не трогать тонкие длинные пальцы — мука. Потому что проводить вдоль позвонков лаской, ощущать гладкую кожу, вдыхать с неё концентрированный запах, скользить губами… смертельная нужда. Я без него не чувствую себя полноценным. Я без него жить не могу. Мне жить без него не хочется. Всё выцветает, краски теряют яркость, запахи — привлекательность, еда и напитки — вкус. Всё, что способно было увлечь в прежнее время, теперь становится не интересующим фоном. Я настолько в нём, настолько по уши, настолько привыкший к неопровержимому факту своей любви, что без неё я себя больше не ощущаю, не вижу, не представляю. Я в нём растворился. Грёбаной таблеткой аспирина, нихрена этим нам обоим пользы не принеся. Я растворился в нём, растворился в ком-то в своей жизни впервые. И это оказывается одновременно самым потрясающим и самым деструктивным дерьмом. Я потерялся в нём, я же себя и нашёл. Это ненормальная хуйня. Это хуйня невозможная. Но… Я люблю его. Я люблю его спокойно спящего, люблю сосредоточенного, люблю улыбающегося и хмурящего свои красивые брови. Люблю молчаливого, наблюдающего, нечитаемого и ревнивого. Я люблю его страстного, возбуждённого, когда требует и берёт эгоистично. Я люблю и отчётливо понимаю, что эта истина на поверхности лежит, как кувшинка, что люблю я его до безумия сильно, люблю вопреки всему. Что бы ни случилось между нами, кто бы ни был виноват… я всегда буду его любить. Такое чувство бессмертно, оно не уйдёт изнутри, разве что притаится и затихнет. «Люблю» — хочется шептать себе это под нос, как безумцу, одними губами, жадно следя глазами за его фигурой в неприметно-чёрном. Цепко, почти не моргая. Следя, как оголодавший по ласке, тоскующий хищник за каждым движением своего безусловного хозяина. За тем, как он двигает своими изящными кистями, что умеют ласкать и нежностью, и болью. За тем, как склоняет голову, а я мысленно целую вытянувшуюся шею, лижу его бледную кожу как псина. И мне так хочется запустить пальцы в шелковистые волосы, что словно жидкие скользят по плечам. Хочется сцеловать с мягких губ каждое слово, отслеживая, как одержимый, малейшие изменения мимики, когда он говорит, и то, как двигается его челюсть, как он сглатывает и делает паузы, чтобы вдохнуть, а грудная клетка приподнимается. Я сошёл с ума. Я мир окружающий видеть перестал. Слышать его перестал. Голод под кожей скользит десятками ядовитых змей, голод меня стегает чёртовой плетью по нервным окончаниям. Когда-то это привело нас к тому, что случилось в сраном тренировочном зале, возле сраного стола. Голод и жажда толкнули к непоправимому. Теперь же я боюсь сорваться и себе же навредить, потому что не смогу навредить ему. А он — провокация во плоти. Просто живой и дышащий — травмирует невероятно. Красив… Как же он красив, красив настолько, что не подобрать верного слова, чтобы каждый уникальный оттенок описать. Он красив, как блядский бог. Манящий и гибкий, тонкий, словно струна, и имеющий особую пластику движений, завораживающий собой, потрясающий и выделяющийся на общем фоне огромным ярчайшим пятном. Ему в толпе, даже при желании, не затеряться. И волосы выглядят просто ахуительно, мягкий розоватый оттенок на чёрном фоне делает его буквально кукольно-прекрасным, идеальным. Губы же, ставшие чуть более яркими, розовые, клубнично-сливочные, вкусные, красиво очерченные… призывно растягиваются в лёгкой полуулыбке, когда Стас снова оказывается рядом с ним и приобнимает за плечи, сука, издеваясь над моей расшатанной нервной системой. Киан же ещё, какого-то хуя, тоже оказывается на праздновании, словно имеет какое-то отношение к Святу, а имеет ли — я знать не могу. Киан, который точно так же, как я, следит глазами за Филом, и мне непонятны оттенки в его взгляде, в полумраке особо не насмотришься, но блять… Блять три раза, как же внимание к нему меня выворачивает и бесит. Как же спрятать его хочется. Как же хочется его у всего мира выкрасть. Люблю. Люблю невыносимо, эта любовь меня всего уже выпотрошила собой. Люблю, и терпеть эту нарастающую в нём нужду нет никаких сил… люблю и сжимаю руку в кулак. Сжимаю с силой, чтобы почувствовать, как натягивается кожа на костяшках. Затягиваюсь поглубже, целые лёгкие дыма, и прикрываю глаза, просто чтобы не сорваться и не дёрнуть Фила к себе силой, не усадить на свои колени, обняв, словно в капкан заточив, не сорваться и не украсть у остальных. Забрать. Забрать навсегда себе всего, целиком, не отпускать ни на миг, как бы ни сопротивлялся, целовать его и дышать им. Меня эта дистанция уже убивает. Она не просто травмирует, она нахуй уничтожает, препарирует по живому. Я в таком раздрае, что ни Алекс, ни сестра не стремятся разговаривать, понимая, что если я настолько мрачный, то тут уже не поможет ничто, проще переждать и не трогать вообще. Мне бы сейчас поближе к Диего, да даже к Альваресу с его немым раздражающим презрением. Сейчас бы в картель и по локоть в кровь. В свои/не свои проблемы с головой, занырнуть в круговорот жестокости и боли: ломать врагов, отстаивать интересы, доказать себе, что всё ещё на коне, а не под ним… затоптан. Мне бы понять, что не выдохся, как открытая бутылка с виски, что не теряю градус, не исчезает из характера терпкость, что крепость стержня есть. Не сточен я, словно термитами, не изъеден до самого дна сомнениями и непрошеными чувствами. Мне бы к Диего, но я на празднике блядской куколки, в ахуе от себя же на фоне развлекающихся остальных. Ну или хотя бы к Аните, в тихую квартиру, пропахшую травами и выпечкой, к чужим детям, за которых ответственность несу. Пить очередной цветочный чай, пытаться прочесть в её глазах миллиард знакомых лишь ей истин и отбиваться от мохнатого комка шерсти, что лезет ко мне как ёбнутый. Молчать и смотреть в ёбаное окно, как престарелая развалина, дать себе пару часов покоя, дать себе возможность просто быть. Потому что в клубе этом мне не место. Не место среди остальных, я слишком сейчас на другом повёрнут, мне слишком хреново, мне хочется, как долбаной суке, скулить. Дым в лёгких горчит, грудину распирает и снова начинает за рёбрами сковывать — очередные откаты грёбаной связи решают напомнить о себе. Дым меня заполняет вместе с нерадужными мыслями слишком настойчиво, но если дыму я рад, то мыслям… увы. Открываю глаза, тянусь к влажному от конденсата стакану с виски: шесть круглых, чуть подтаявших шариков льда и неразбавленный односолодовый на несколько пальцев — то, что доктор прописал. Чтобы не сорваться сию же секунду с дивана и не свалить отсюда подальше, обидев как минимум Макса своим несдержанным выебоном, он в конце концов нихуя мне не сделал. Сестре тоже вечеринку испорчу, рванёт ведь следом, Алекс не сможет нормально отдыхать, пока не выяснит, что случилось, и почему я не в норме. В итоге своим уходом я лишь привлеку к себе ненужное внимание, более того — я праздник в целом могу подобным выебоном обосрать. Обсирать же чужое настроение не хочу. Права не имею. Эгоист во мне пусть и живёт, но хуйню подобную исполнять не планирует. Виски обжигает, глотка огнём горит, послевкусие кажется слегка перечным и медовым, веки опускаются сами. Пожар в груди от чувств смешивается с пожаром от алкоголя. Виски — нихуя не решение проблемы, он — попытка стабилизировать себя хотя бы немного, отвлечься чуть-чуть, сбежать из гнетущей реальности, где происходит форменный пиздец по всем фронтам. Мне бы заниматься множеством вещей, а я утопаю в рефлексии, ебу себе и другим мозг, а толку от этого никакого. Диего мне зря настолько доверился, в подобном состоянии я не замечу и половины угроз, чересчур зацикленный на разъёбе внутри. Диего я разочарую, потом разочарую и Макса, а следом и всех остальных. Останусь бесполезной оболочкой, которая нахуй не будет нужна даже смертельно больному Филу, который для многих тупо крыса и мразь. Даже, блять, ему, в глазах всех я буду не нужен. Какая ирония. От виски уши закладывать не должно, но, похоже, закладывает, потому что я не слышу чужого приближения. И всё происходит слишком стремительно. Стакан из руки моей исчезает, тяжесть на коленях не метафорична — вполне себе гибкое мужское тело, запах мяты, пусть и с кучей примесей, врывается в лёгкие. Щекоткой успевают обласкать скользящие по моему лицу мимолётно длинные гладкие волосы. Фил… Сам подходит, сам на меня присаживается без промедлений, пусть рядом и есть ещё одно место — я не занял диван целиком, он мог бы, если бы захотел… Но выбрал мои колени. Снова. Фил. Который кладёт тёплую руку мне на плечо, медленно проводит пальцами вдоль линии роста волос, по затылку и задней части шеи, ласкает самыми кончиками за ухом как прирученного зверя. При этом на меня даже не глядя, но в очередной раз при всех выделяя. Фил. Который при этом разговаривает со стоящим рядом с нами Стасом. И тот что-то рассказывает, какую-то хуету про племянника, что приносит ахуенные по размерам проблемы. Стас пытается шутить на тему, что у младшего родственника, видимо, при рождении отдельные части мозга погибли или весь необходимый набор не завезли — не было идеально рабочих извилин в наличии. Потому что настолько редкостную хуйню творить нужно не просто уметь, это скилл такой особый, при рождении выданный. Фил. Который моргает как ни в чём не бывало своими длинными ресницами, позволяя рассматривать себя в профиль. Вот так, критически близко, немного ёрзает, когда тянется посмотреть что-то в телефоне Стаса, а у меня тело с ума сходит от его близости. У меня мурашки скользят реактивные от каждого касания. Я дыхание задерживаю, боясь им всем задохнуться и сдохнуть. Он, как огромный, очень вкусный, ахуительный, самый любимый десерт после длительной голодовки. Он — десерт, сука, для диабетика. Он меня убивает. — Ты выглядишь настолько затраханным, что я почти готов завидовать твоей сексуальной жизни. — Стас — язык без кости, никаких вам ёбаных рамок, одни лишь шутки ниже пояса. Знакомо. Слышал уже. Не раз причём. Не в свою сторону, правда, потому что с ним мы пересекались крайне редко, общались очень мало и чаще по делу, дружбу водить, и не в последнюю очередь из-за особого интереса к Филу, у нас не получилось. Да никто и не пытался. А тут неожиданные приколы подъехали по мою душу: то ли его тут от ревности берёт, то ли от зависти, то ли просто человек без границ — хуй его знает, но вздёрнуть бровь пиздецки хочется, а ещё как шелудивого пса отогнать. Некрасиво и грозно. Ногой. — Заездил он тебя? — смотрит мне в глаза с оттенками слишком полярных эмоций, а я перевожу взгляд на замершего Фила, который ни единым мускулом не выдаёт собственную реакцию на услышанные слова. Потому что все вокруг считают, что мы ебёмся как кролики, не в силах остановиться, помешанные на касаниях и друг друге целиком. Потому Фил выглядит уставшим и измотанным, а я «затраханным» и вот валяюсь — мол, без сил почти на диване превозмогаю перед очередным раундом бесконечных скачек. Все думают, что мы вместе, а раз вместе, то всё, как и всегда в начале отношений, бурлит от похоти и страсти. Ведь нет ни одной адекватной и достаточно весомой причины отказывать себе во взаимном удовольствии. Все думают, что мы друг друга скоро в землю втрахаем, именно поэтому абсолютно никакие. Но… печальная правда в том, правда уродливая: всё, что способны мы делать — ебать друг другу мозг. Я в большей степени. А если быть до конца честным, то я единственный, кто даже просто мозг ебу. Такая очевидная, такая простая истина сваливается на меня огромным булыжником и пробивает нахуй голову. Я смотрю на то, как Фил улыбается, как глаза его мерцают наигранным ненатуральным весельем, весельем злым. Как читается тоска в каждой его прекрасной черте, как его задевают слова Стаса, пусть он это и скрывает первоклассно. Я чувствую, что это причиняет ему боль, сильную боль, словно открытую рану посыпали обильно перцем и не просто посыпали… начали обжигающую специю садистски втирать. А я смотрю, как темнеют его глаза, ощущаю мягко скользящие по моей шее пальцы. Медитативно, словно он даже не осознаёт, что это делает, то ли меня, то ли себя успокаивая. И я в ахуе от того, что сделал с нами. Я в ахуе, что допустил подобное. В ахуе, что искусственно проблему взрастил. — Завидуй молча, сука, я когда приеду в «Шарите» ещё раз, лично, жопу тому коту проверю, вдруг там реально скрытая камера, а ты мозоли на члене своём блудливом натираешь, пока внимательно в смену поз всматриваешься по ту сторону экрана. Не во что там всматриваться, господи, вообще не во что. И мне не иронично совершенно за это становится неудобно и до несмешного стыдно. Мы ведь даже не спим вместе, не обнимаемся, не ласкаем друг друга и не целуем. Там, даже будь у нас реально камера, нет нихуя компрометирующего. Нет ничего вообще — мы как два пожилых сожителя с сильно большими проблемами в интимной сфере, что вынуждены делить место под крышей. И разум просит секса, а тело не велит. Пиздец. Ком встаёт в горле затором, сигарета давно успела дотлеть до фильтра, и надо бы её в пепельницу закинуть, но я боюсь даже лишний раз двинуться, чтобы Фил не попытался уйти, потому что мне бы… хотя бы вот такой близости, чтобы не сойти с ума. Мне хотя бы вот так с ним быть. Я же ёбнулся уже. Ёбнулся без него. Сигарету бы потушить, но она падает под ноги, чередой искр соскользнув по брючине, а я наступаю на неё туфлёй и замираю на месте. Рука немного несмело и скованно, но тянется пробежаться по бедру его, обтянутому чёрными джинсами. Мимолётным касанием. Провожу пальцами, вжимая подушечки, позволяя ощутить меня, что я не просто живой стул, я рядом, я хочу его, я к нему способен тянуться без чёртовых допингов в лице чужого присутствия. И как же мешает сейчас мне его тонкая, полупрозрачная водолазка с высоким воротом, эта предательская сука не даёт мне лёгкого доступа к его шее. А я бы зацеловал её до ахуя. Вылизал бы каждый сантиметр, вкуса его божественного наелся до одури. Он замурован весь, словно специально скрыл как можно больше кожи, а у меня зудит внутри, мне его нестерпимо хочется. А он всё, что делает, так просто сидит на мне, время от времени поглаживает по затылку и шее, спокойный, как танк, словно каменный… и не знай, какой пиздец между нами происходит, вряд ли хоть кто-то сумел догадаться бы. Ком встаёт в горле затором, когда он лицом ко мне поворачивается, и мы сталкиваемся носами, когда сажусь ровнее, а он чуть сползает задницей с моих колен на диван. Я лишь на рефлексах сильнее сжимаю обтянутое джинсой бедро рукой, ближе притягивая, но зафиксировать не успеваю. Сталкиваемся… И я вижу отскочившую от него искру, вижу, как опускается его взгляд на мои губы, как мелькает в них знакомый огонёк жажды, слишком легко распознаваемый. Слишком взаимный. И я прекрасно понимаю, что виной тому стоящий рядом Стас и куча народа, что любая другая пара на нашем месте сделала бы ровно то же самое, и если проигнорировать подобную близость, это даст понимание, что между нами либо нет ничего, либо что-то сильно ломается. И когда он сам подаётся навстречу, мне пиздец, как обидно и больно от этих мыслей. Мне же нестерпимо хорошо. Потому что он пересиливает себя, несмотря на недовольство и вероятную обиду, пересиливает прилюдно, а наедине от контакта бы ушёл, прошептав своё отравленное «не дразни». Я встречаю его губы, сразу же позволяя в свой рот глубоко проникнуть, оглаживая его язык и впиваясь пальцами в шею, за которую цепляюсь как за спасательный круг, чтобы он не успел быстро отстраниться. Мне так сильно этого хотелось, я так в нём нуждался, что похуй вообще на всё остальное в эту чёртову минуту, кроме его потрясающего вкуса, что разливается по рецепторам. Вкусно-вкусно-вкусно, в голове колокольный звон, уши закладывает, пульс учащается в секунды, он явно чувствует, как сильно шарашит моё сердце в груди, скользит рукой мне по плечу, следом по ключице, несколько пуговиц выскальзывают из петель, и прикосновение к тату прошибает током. Пальцы его ласкают самыми кончиками, словно поглаживают само сердце — не кожу. Вкусно, но как же этого мало. Чертовски мало: хочется без одежды, хочется лицом к лицу, хочется, чтобы он не просто ёрзал задницей через несколько слоёв ткани, а скользил на моём члене, захлёбываясь стонами. Впуская в себя туго, сжимая внутри беспощадно, чтобы сжирал меня всего целиком… собой. Мне уже похуй на всё — тотально похуй, был Макс или не было. Есть художник, или это моя ревность, страх потерять и фантазия, больная наглухо, дорисовали несуществующего. Мне похуй на восхищение Киана, на неприкрытый интерес Стаса — на всё похуй. Я хочу его. Сейчас же хочу, но понимаю, что если мы сядем в машину, если поедем в «Шаритэ» или отель, по пути могу снова передумать. Потому что вопящий мозг нахуй не отключить. Нет такой функции. Я делаю с нами абсолютное дерьмо, я «нас» кромсаю, ломаю и изнашиваю, уничтожаю. Я не могу ничего с этим сделать. Как не могу и сопротивляться, когда встаёт, сверкая возбуждённым взглядом, берёт за руку и куда-то уводит под понимающие смешки Стаса нам в спину. Дверь VIP-комнаты в конце коридора такая же чёрная, как и большинство оформления в зале. Красная надпись VIP, хромированная ручка, полумрак внутри с ровно таким же тусклым красным освещением, как портал в ад, на балу ёбаного сатаны. Не знаю, что за направленность у этого клуба, не вникал в подробности, но когда осматриваюсь бегло, замечаю огромный кожаный диван, почему-то стоящее в центре комнаты кресло, в которое меня Фил толкает грубо. Сильным, слишком сильным для его физического состояния жестом. Я же опомниться не успеваю. Он оказывается за моей спиной, руки мне фиксирует, плечевые суставы, спасибо, что не выворачивает, но стягивает запястья туго, очень туго, почти больно. Присаживается рядом на корточки, оказываясь, пиздец, как близко ко мне, стоит лишь податься немного в сторону и уткнусь в линию его челюсти и немного в шею, которая почти целиком водолазкой скрыта. И дотянусь до плеча, что обтянуто тонкой тканью. Одурманенные им мысли слишком вяло перемещаются внутри измученной головы, оценить ситуацию мгновенно не получается. И вроде ничего криминального, только я нихуя не могу понять, что вообще происходит. Совершенно нихуя. Пока дверь к нам в комнату с другой стороны не открывается, и меня не обдаёт обильно ледяными мурашками. Потому что входит к нам девушка, абсолютно мне незнакомая, волосы её не похожи на Фила, но светлого оттенка, вдоль спины струятся крупными локонами. Из одежды на ней только почти прозрачное кружево, что слегка прикрывает маленькую грудь, ровно такие же нихуя не скрывающие стринги, сквозь которые я спокойно вижу очертание половых губ, и тонкая прозрачная типа юбка. Высокие шпильки и призывно алый рот. Она работает за деньги, она за них отлично сосёт и с клиентами спит, это написано в её взгляде и на её же ёбаном лбу. Я шлюх трахал много и часто, на пару с Максом в особенности, порой в одиночестве, когда ко мне заваливалось несколько девочек разом, и мы устраивали полнейший пиздец на целые сутки, чтобы после такого марафона я отсыпался несколько дней и приходил в норму, едва ли не обезвоженный. Шлюху я узнаю из тысячи, у них есть особая аура доступности за определённую сумму. От них веет жаждой выгоды. Но что здесь сейчас делает шлюха, мне непонятно вообще. — Зачем она здесь? — хрипло спрашиваю, переводя взгляд на Фила, который, пока я изучал вошедшую бабу, сканировал внимательно меня. Глаза его серьёзные, там нет даже тени того напускного веселья, что считывалось при стоящем поблизости Стасе. Он выглядит спокойным, злым и решительным. Он выглядит пугающе. — Я обещал, что не буду к сексу сводить, я не свожу. Я обещал, что докажу то, что могу тебя любить, я докажу, что люблю. — Господи… Сглатываю густеющую слюну, вижу, как что-то ломается в нём вот таком, близко сидящем. Я слышу этот чёртов хруст. Фантомный, но оглушающий. Твою же мать, зачем?.. — Я сказал тебе, что ты можешь спать с кем угодно, но не приносить их запах ко мне — ты снова принёс. Я так не могу, Гонсалес, — выдыхает устало, рассматривает моё лицо, а я ахуеваю. Ахуеваю, потому что ещё один булыжник прилетает мне на голову: первый свалился от слов Стаса, второй падает сейчас. Это я довёл до подобного. Я своими метаниями, неуверенностью, отсутствием доверия и прочими заёбами довёл до того, что он шлюху ко мне привёл. Шок. Шок абсолютный. А ещё вина, много вины, целое сраное море. — Я так не могу, если хочешь кого-то трахать, а ты живой человек со своими предпочтениями, — намекает явно на женский пол, коротко кивнув в её сторону, — вкусами, аппетитами и прочим, то трахай. Но при мне. Я не хочу больше видеть следы чужой помады, и мне глубоко похуй, чья она. Я не хочу чувствовать на твоей коже женские духи и стирать блёстки от помады. Мне больно. — Прямо, и мне тоже больно, правда всегда так звучит, когда в нескольких сантиметрах от лица тонущие в ней глаза. Без увиливаний, без намёков, без всего остального. Он открывает себя, он показывает, что там гноится внутри. А мне бы всё экстренно исправить. Мне бы понять как. Мне бы… многое сделать. Только после пожара и хуй шланг. Я опаздываю со своей инициативой и желанием, всё решено сейчас за меня. — Мне больно, Гонсалес. Я ревную как сука, у меня, стоит закрыть глаза, всё прокручивается под веками на бесконечном повторе. Мне хуёво, и ты удивишься, но не из-за выебавшей мои лёгкие аденокарциномы, мне хуёво из-за тебя, настолько, что хочется удавиться. Я не хочу никого в твоей постели и на твоём члене, но тебе это нужно. И я понимаю, я попробую это принять и готов тебе это дать, потому что хоть ты и не веришь мне, вероятно, ни единому моему слову, но люблю. А в данном случае ещё и забочусь о твоём физическом состоянии и ментальном здоровье. Я готов тебе уступить, я согласился на твой ультиматум. Вот мои ответные условия. Хочешь? При мне. Иначе это долбаная точка. — Убери её, — перебиваю, метнув взгляд к суке, что между моих ног устраивается и тянется к ремню. — Фил, — зову, чтобы он смотрел мне в лицо, а не на неё, блять. Внутри всё в диком протесте, остаточное возбуждение от поцелуя всё ещё внутри бродит, но злость сметает всё. Злость не на его поступок, не на его отчаянное решение, злость на собственное бессилие, на то, что реагирую. Просто потому, что сраная физиология. Реагирую, потому что тело просит давно, телу, как и Филу, я нихуя не давал. И теперь чувствую себя долбоёбом, что оказался в ловушке по глупости, не от великого ума явно. — Фил, убери её от меня. — Ты сам загнал нас в тупик, Гонсалес. — Гонсалес — не Эрик, он по фамилии зовёт, когда злится или взбешён. И глаза его разве что не мерцают от вспышек грозовых молний, что беспощадно разрезают бездонную синеву его прекрасных глаз. Он мучает меня собой, ему больно… Ему больно, больно и мне. Больно пиздец, как сильно. — Ты ведь решил за меня, люблю я или нет, хочу я тебя всего целиком или мне просто нужен член. По твоему мнению, видимо, совершенно любой. Вбил себе в голову, что мне нужен лишь секс или что-то там ещё вроде твоей демонстративной героической жертвенности и заботы. Ты ведь не слушаешь меня, ты у меня ни разу не спросил, чего бы хотел именно я. Теперь я отзеркаливаю твои поступки и решаю за тебя. Ебать ты не будешь никого без моего непосредственного присутствия. Хочешь секса? Хорошо. При мне. — Фил, — тише, почти шёпотом, я готов, как на сеансе экзорцизма, выгибаться, чтобы она не касалась меня, я не хочу с ней трахаться, я её, блять, вообще не хочу, я всего этого дерьма не хочу. Я категорически против, это же пиздец полный, нахуй. — Иди ко мне, убери её, я не хочу, пожалуйста, — звучит жалко, а глаза его бескомпромиссные, в них такой шторм, что меня затягивает и кромсает сотнями острых лезвий. Ему больно, я чувствую, вижу, и хочется вымолить прощение, сказать, что да, я дебил, мы всё исправим, мы попытаемся, но не нужно этой грязи. Не нужно шлюх, не нужно в моей постели никого. Только он, всегда есть и будет он, господи. — Ты не будешь сейчас бросаться на меня от безысходности как на кость. Мне не нужны подачки твои с голодухи. И ты не будешь за моей спиной вот так демонстративно трахаться, а потом весь в помаде приходить. Я не буду молча это жрать, Гонсалес, у меня тоже есть гордость. — Ледяной морозной крошкой голос его звучит, кажется, что даже слова похрустывают. Он смотрит внимательно, контакт глаз удерживая, и кожа его словно ещё бледнее становится, под глазами тени глубже проявляются. А ремень мой тем временем расстёгнут, расстёгнута и ширинка, приспущены ёбаные трусы. Член оказывается в обжигающе горячей и влажной руке грёбаной суки, а я избежать прикосновения не могу. Фил фиксирует мои запястья, держит стальной хваткой, накрутив остатки толстой верёвки: если я буду пытаться вырваться, лишь разрежу кожу и залью тут всё нахуй кровью. Пинаться же, как конь, и нанести физический вред девушке — такой же пиздец. Я к женщинам, любым женщинам, даже шлюхам, какой была и моя мать, насилие не применял никогда, ни единого раза, подобные рамки в любом из состояний я переступать не планировал. Как бы женский пол себя ни вёл. Я мог крысу убить, но это совершенно иное. А вот так пнуть её, как собаку, за то, что ей заплатили, чтобы она это исполнила, не могу. Принципы внутри меня выжжены ещё не до самого дна. Принципы ещё не все во мне он убил и отказаться от них заставил. — Просто выстави её отсюда. — Голос срывается, когда она сжимает в руке мои яйца, поглаживает умело и вбирает в себя отозвавшийся на ласку член. Блять! Голодное тело реагирует мгновенно мощнейшей волной прокатившегося удовольствия. Её горячий влажный рот, как ёбаный портал в ад или рай, я не разбираю уже отличия. Её рот — пыточный инструмент, но я в таком разъёбе, я настолько измотан без подобной близости, что кажется, это, сука, неповторимый пиздец, настолько шикарный, роскошный и ахуительный, что стон застревает в глотке против воли. — Убери её, — шепчу, повернув к нему голову, и вижу, как он смотрит на её действия, как много в нём всего сейчас плещется, чувствую, как вздрагивают руки, держащие стянутые верёвкой запястья, когда она с громким звуком выпускает изо рта мой член. Мне не нужно это озвучивать, не нужно рассказывать, что в нём сейчас намешано, или объяснять. Я вижу его ревность слишком яркую, я вижу его обжигающую, промораживающую ледяную ярость и боль, много боли, а ещё желание быть там, вместо неё быть. И блять, мне пиздец стыдно перед ним за своё удовольствие, которое не могу перебороть, перекрыть, не могу нихуя сделать. Мне невыносимо стыдно, потому что это я с нами обоими сделал, только я в этом всём дерьме виноват, только мой идиотизм сейчас разрушает что-то совершенно сакральное. Он делает попытку вывалять нас в грязи, потому что пытался откровенностью достучаться, но не смог, пытался игнором и дистанцией, не сработало, он решил сделать вот так. Сука, живущая в нём, подняла голову и всё за нас обоих решила. — Фил, — снова зову, он взгляд мой встречает, убийственно-сверкающий миллиардами звёзд взгляд, полный мучительных эмоций, которых так много, что он не может сдержать, но именно в этот миг, когда контакт между нами, наконец, спустя столько ёбаных дней установлен, она заглатывает целиком, и мой рот распахивается сам в беззвучном стоне. Кайф прокатывается асфальтоукладчиком и нахуй утрамбовывает в кресло, бёдра дёргаются ей навстречу, а у меня агония внутри, просто агония. — Пожалуйста, — срывающийся почти безумный шёпот, а в голове дурман, не просто дурман, там вязко и пьяно, — иди ко мне. Он смотрит на мои губы жадно, смотрит-смотрит-смотрит, сжимает мне челюсть больно, впиваясь пальцами, сжимает, как в тисках, и продолжает гипнотизировать, пока я голодно облизываюсь и пытаюсь сам до него дотянуться. Чувствуя тепло его дыхания, и не получается не простонать. — Поцелуй меня, — прошу, нет, не просто прошу, умоляю. Я не хочу кончать от её рта, но я уже так близок, что пальцы на ногах поджимаются. Я его хочу, хотя бы сплестись языками, хотя бы получить порцию боли, если он пожелает губы мои в фарш зубами перемолоть. — Что, теперь ты хочешь мой рот? — горько усмехается, мимолётно проскользив по моему рту губами, вряд ли специально, но касание, как удар током, даже его хватает, чтобы вытолкнуть за грань. Покачивает отрицательно головой и отпускает моё лицо, отворачиваясь, продолжая за действиями шлюхи наблюдать. — Не глотай, — отдаёт приказ властно, видя, что мне немного нужно, что ещё долбаных пара секунд такой интенсивной стимуляции — и меня вырубит нахуй от оргазма. Я месяцами ходил в тотальном целибате, потому что если не с ним, то ни с кем. Рука суррогатом была, с рукой было обидно, пусть раньше таких заёбов за собой я не наблюдал. Дрочка у мужиков, как сходить поссать, а тут вдруг переклинило. Из-за него меня всего переклинило нахуй. Особенно когда начинаю в её рот кончать, конвульсивно подёргивая тазом. Тело дрожит крупно и мощно, удовольствие до тёмных пятен под веками простреливает. И мне хочется рычать от обиды, потому что он это допустил. Её допустил к моему телу. При этом не позволив часть меня забрать, притянув её к себе, всё так же близко сидя и вылизав грёбаный шлюший рот, забрав всю сперму до капли. Облизав и её пальцы в вязких следах, каждую фалангу, прошептав своё отравленное «продолжай». А меня пидорасит ещё и от ревности, потому что губы его лишь я могу целовать, лишь мне позволено. Не ей. И всё это пиздец, насколько неправильно. Я в таком отчаянии, что не понимаю ни что думать, ни что делать, ни как после всего стоит поступить. Это, сука, насилие. Я натурально ощущаю, будто меня поимели и морально, и физически, потому что рот её на член возвращается, и подобное повторяется снова. Снова и снова. Я кончаю четыре ебучих раза, она буквально выдаивает меня, как грёбаного семенного быка, опустошая ёбаные яйца, как баки, до капли. А Фил то с открытым ртом подставляется, а она нависает и тугой струёй белёсую сперму ему, сука, сцеживает. И это не должно меня возбуждать, но я на его губы смотрю… и возбуждает. То жадно её целует ровно с той же целью — слизывает с её рта и подбородка остатки смазки и спермы. А мне должно быть больно и обидно, но я, как под гипнозом, на него смотрю. На то, как он голоден не до неё, до меня голоден, но не контактирует напрямую с моим телом. Фил не делает вообще ничего, не трогает меня совершенно, не идёт на контакт, он просто молчит. Позволяет лишь утыкаться лицом в его шею, целовать гладкую щеку, дышать им, утопая в волосах, беспомощно губами скользя по тонкой ткани на плече. Мне мало, я хочу его в своих руках, его на своём члене, но больше не прошу. Потому что пусть он и смотрит внимательно и тоскливо, смотрит болезненно и возбуждённо, зло смотрит, ревнуя так открыто, но не останавливает экзекуцию. Он не сломается, он упрямо доводит начатое до конца. Сам себе причиняет боль. Смотрит и затухает всё больше, смотрит, и когда я кончаю в четвёртый раз, сам обтирает салфеткой, аккуратно поправляя чувствительный, как воспалённая рана, член, застёгивает ремень и ширинку. Заходит после за спину, разрезает верёвку ножом, растирает запястья. И я мог бы сейчас, пусть и кажусь обессиленным, рвануть к нему и наказать за подобное. Наказать хочется. Сквозь усталость уверенно пробуждается концентрированная злость на сраную ситуацию, тупиковую, грязную и лишнюю, пусть и показательную. Гордость щёлкает длинным хвостом, зверь внутри рычит обиженно, зверя задело, что им позволили пользоваться чужаку, зверь чужака не хотел. Я мог бы к нему рвануть, но позволяю свои руки растереть, а после встать и спокойно, под моё молчаливое наблюдение из комнаты выйти. Давая мне право решать, зайти в соседнее помещение и трахнуть эту суку теперь уже полноценно, потому что отсос и секс не одно и то же, пусть логический конец и один. Или же выйти за ним в зал. А я просто закуриваю и смотрю в стенку, затягиваюсь так глубоко, что в звенящей пустотой башке становится мутно. Выдыхаю в потолок, запрокинув голову на спинку кресла, сжимаю челюсть до хруста, готовый в крошку стереть собственные зубы. Произошедшее здесь — полный пиздец, где он бабу эту нашёл несложно догадаться, либо здесь были специальные элитные девочки из-за Басова, который так гостей решил развлечь, либо Макс по старой памяти Дашу попросил, она ведь вроде как всё ещё с элитными эскортницами связана. В любом из случаев появление шлюхи не удивляет. Ход предпринял Фил красивый, тактически правильный, в качестве мести преподнёс хорошо, а мной это, если уж откровенно, заслуженно. Странно было бы, если бы он и дальше терпеть продолжал, и без того вёл себя аномально тихо и спокойно, показывал, что или смирился с происходящим, или пытается принять. Я же наивно, ошибочно воспринимал это за безразличие, за похуизм в мою сторону. Но если судить по глубине его болезненного взгляда, там чувства есть и чувства сильны, иначе не было бы настолько ему хуёво, не пробирало бы гордую суку до ахуя, не признавался бы он прямо, что не может вот так. Его поступок омерзительно показательный. И после подобного пиздеца в чужих чувствах убеждаться может показаться абсолютно ненормальной хуйнёй. Но меня это как раз в правдивости его «люблю» и убеждает. Сомнения шлюший отсос не сможет никогда убрать, слишком дохера нюансов и между нами, и вокруг, но понимание, что не шутил он, и «мы» реальны… накрывает. Нам нужно обоим продышаться, но испытывать ещё больше его терпение я не хочу, делать назло не хочу, над чувствами Фила не хочу издеваться, потому, не докурив до фильтра, встаю одним слитным движением и выхожу из комнаты, сразу же натыкаясь на взгляд его, стоящего у стены в паре метров с травкой. Ждал… Злился, ревновал, исполосовал нас обоих поступком, но стоял и ждал, хотел убедиться, что именно я выберу. А я иду к нему, как на привязи, как по наваждению, внутри так много всего бурлит, так много сказать хочется, обвинить, наорать, что это было лишнее, что мы могли без третьих лиц проблему решить, что если так сильно хотел, мог просто перед фактом поставить и взять. Неужели он правда думает, что я бы его с тела своего столкнул? Что не позволил бы ласкать, что сумел бы останавливаться раз за разом, такой же голодный. Такой же сходящий с ума, мне стало бы насрать на любые из сомнений, я бы не выдержал. Я бы не смог долго скалой стоять, потому что сопротивляться ему, как пытаться выжить в центре торнадо. Я иду к нему, и так много внутри скапливается, оно жжётся перечно, оно оплавляет кислотно и убивает, травмирует, травит, сука, травит. Внутри по децибелам напряжение нарастает, накал этот долбаный, как сверхъестественный гул. Иду, но чем ближе я к нему, тем дальше он от меня. Отступает шаг за шагом, я нагнать не могу, пока не загоняет себя же в угол, не зная расположения комнат и коридоров, а мне тупо везёт, потому что напротив оказываюсь. То ли судьба-сука сыграла на руку, то ли сука-жизнь дала щепотку удачи. И в глазах его всё та же буря, всё та же вакханалия из чувств и эмоций, он успокоиться пытается. Тщетно. Я тоже успокоиться не могу. Тянусь к нему — своему наваждению, но он руку от себя отшвыривает. — Ты не будешь меня трогать после шлюхи, — огрызается, став наконец на себя прежнего похожим. Обострившийся, дикий, хищный кот. Мой мягкий кот, которого погладили против шерсти. Мой кот, которого обидели, наступая постоянно на лапы, теперь же дёрнули за хвост. — Не будешь лезть ко мне, после того как в рот её кончал. Отъебись, Гонсалес. — Очередная попытка заканчивается тем, что он руку мою за запястье ловит, чтобы не чувствовать касаний, вжимает хоть и короткие, но острые ногти в воспалённые следы от верёвок, что всё ещё не прошли, и раздражённая кожа отзывается протестом. И я освободить руки могу. Я освобождать их не стану. — Я люблю тебя, — подаюсь ближе, говорю настольно несвоевременно настолько важные слова, что он вздрагивает. Смотрит беспомощно в немой злости. В лицо моё всматривается. Ахуев от того, как просто я обрушиваю это после произошедшего. — Я люблю тебя, — повторяю твёрже, и мне так стыдно, когда вижу боль в его глазах, то, как его полосуют такие простые слова, как они его мучают, как редко я говорю ему о своих чувствах, как много в нём неуверенности. Как сильно он к ним восприимчив оказывается. — Я люблю тебя, слышишь? — тише, но всё так же чётко, а он гипнотизирует моё лицо, и блеск его тёмных глаз в полумраке отчаянный. Мне хочется его к себе притянуть, обнять так крепко, чтобы трещали его рёбра, чтобы не мог нормально вдохнуть, чтобы порами в меня просочился, обнять и срастись с ним телами, чтобы больше никто и никогда между нами не встал. Я их всех не хочу. Я его и сердцем, и душой, и телом выбрал. — Не трогай меня, не сейчас, дай мне остыть, — просит, на расстоянии удерживая, просит, руку мою отпуская, просит, обойти пытаясь. — Ты уже сделал всё, что только мог, дай покоя и моему сердцу, и своему мозгу. Дай покоя нам. — Я хочу, чтобы ты был моим, — выдыхаю то, что горит внутри, то, что испепеляет грудину. Глупо-глупо-глупо. Раньше стоило сделать, раньше стоило думать, раньше стоило вот так сильно хотеть. Я такой долбоёб. Долбоёб редкостный, и если он после сегодняшнего захочет выбросить меня из собственной жизни, я его пойму и не стану винить. Ни секунды. — Но ты меня себе не забираешь, — последнее, что слышу, когда он всё же обходит и отдаляется, ни разу не оглянувшись. А Макс находит меня в этом самом углу спустя пятнадцать минут. Осматривает с ног до головы, хочет явно что-то сказать, что-то, что не понравится мне даже частично, не говоря о том, чтобы полностью. Но упоминает лишь, что Фила в больницу отвезёт Стас с водителем Свята. Стас его, мать их, отвезёт, а я могу или здесь остаться, что он настоятельно рекомендует и никуда не гонит, или же ехать прямиком домой, машина найдётся ещё одна, держать силой тоже никто здесь не станет. Но он просит не трогать Фила, просит не делать ещё хуже, чем уже есть, а я зло фыркаю, потому что ёбаный защитник бесит, потому что причастность его теперь очевидна, потому что въебать бы — заслужил, но блять, тогда въебать нужно и мне, с десяток раз, моей вины тут в разы больше. И в плохо сдерживаемой злости я накидываюсь на виски, много курю, почти нихуя не ем и наблюдаю за всеобщим весельем. Стараясь на сестру не рычать, стараясь голос Алекса слушать, стараясь вникать в диалог. Молясь, чтобы это закончилось как можно быстрее. Молясь, чтобы хотя бы во сне стало легче. Чтобы стёрлось произошедшее, чтобы развеялось, словно кошмарный сон, чтобы исчезло это дерьмовое послевкусие изнутри. И когда дома оказываюсь, когда понимаю, что нажрался, как последняя сволочь, бездумно, но дико нуждаясь, пишу, вероятно, лишнее: «Люблю», отправляя на его короткий номер. Получаю в ответ сказанное мной ему первое слово по приезде в Берлин: «Спи». *** Утро встречает пиздецким похмельем, организм с непривычки буквально душит кучей неприятных симптомов, не помогает ни крепкий кофе, который по вкусу похлеще нефти, ни скуренная сигарета. Желудок болит, тошнота накатывает волнами, голова гудит как старый мотор, мозги словно шестеренки внутри черепной коробки разбросаны: постоянно друг с другом сталкиваются, и потому звон стоит неебический. Больно, тело почему-то слишком слабое и словно чужое. Стрёмно ведь, пока был пьяным, не думалось, а теперь всё нахлынуло снова. Вина, злость, отчаяние начали окутывать как пуховое одеяло, которое летом ни к чему. Последние дни мая решили, что самое время прожарить до хрустящей корочки: солнце встаёт высоко и кажется ёбаной печкой уже с девяти утра, к которым я прикатил к «Шарите», надеясь не выблевать внутренности, потому что в духоте, в попытке вдохнуть поглубже прохлады кондиционера, чувствуя какой-то аномальный лихорадочный жар внутри, неметафорично плавлюсь как долбоёб. К воротам иду неспешно, покурить успеваю по дороге, сглатывая горчащую слюну и осматриваясь по привычке по сторонам — вдруг замечу в парке его. Поднимаюсь к палате, вижу грёбаный огромный букет на сотню роз блядски нежно-розовых и приписку в виде открытки, что они под цвет его губ. Фила губ. Прошлые были под цвет глаз и, сука, оттенок волос. Ревность? Это что-то в разы большее — вдоль позвонков мелко бегут тошнотворные импульсы — это не мурашки, это покалывание от сотен тонких игл, да мне пока татуировку набивали, не было настолько дискомфортно и больно, как сейчас я ощущаю этот ёбаный зуд. Я хочу чёртовы, ни в чём не повинные цветы изорвать, сдавить в кулаках лепестки, превратить их в ебучую омерзительную кашу, а потом затолкать художнику в глотку, чтобы удавился нахуй своими подарками, своими сраными комплиментами, своими ебучими знаками внимания. Я хочу букет этот целикомтв сотню длинных шипастых стеблей вогнать в его задницу, разодрать его на куски, выебать этим букетом, оставить ему неисправимую даже лучшими психологами травму, чтобы сдали нервы, чтобы он больше никогда — я повторю: ни-ко-гда — не смел подходить к Филу ближе, чем на расстояние десяти метров. Чтобы боялся на него даже просто посмотреть. Это не ревность, это агония и страх, много страха, потому что после вчерашнего по-настоящему жутко, что из-за шлюхи, из-за ситуации, которая многое могла испортить, из-за его реакции… он сейчас может или назло, или из-за обиды с художником ебучим сблизиться. Ведь Рик боль причинить не пытается, не раскачивает в стороны отношения, словно маятник, он делает вещи приятные, он показывает Филу своё восхищение, он не скрывает симпатии и приносит букеты — дорогие красивые цветы — и рисует его портреты, показывая, какой Фил его глазами. Насколько он ошеломительно красив, насколько потрясающе, неповторимо ахуенен. А что делаю я? Ебу. Мозг. Моё «люблю» не перекрывает ряд минусов, которые повылезали. Никогда не славился истеричностью характера, а тут исполнял по полной. И я бы не осудил Фила, если бы он решил, что лучше пойти в место куда более спокойное, чем вариться в сумасшествии со мной. Палата пустует, окна распахнуты, пахнет розами, мятой и сладкой травкой. Постель заправлена, процедуры им явно пройдены, утро понедельника всегда активно на врачебные проверки, и, как вариант, он может где-то в процедурной быть, промывать, к примеру, порт или что угодно ещё, но меня дёргает как ёбаный нарыв и тянет снова в парк, потому что если здесь стоят цветы, значит, Рика он уже сегодня видел, а это означает лишь одно — они где-то вместе. Они вместе. И это пиздец. Тошнота возвращается, желудок в спазме скручивает, мне хочется на ёбаные стены завопить, а ещё прикончить глядевшую на меня сучью тень в углу. Из палаты вылетаю, словно сквозняк, дверь за спиной со щелчком захлопывается, улыбчивая медсестра что-то втирает про парк, а я уже сам догадался, несложно как бы, что они именно там — за пределы территории клиники лишь со мной он имеет право кататься и то под расписку. И нам нравилось, что вымощенных дорожек, лавочек, беседок и прочих радостей более чем достаточно, обходить парк можно довольно долго, что в плюс идёт, если хочешь прогуляться, а не нарезать круги. Когда же пытаешься кого-то найти — это мешает. Головой кручу по сторонам, испытывая стойкое ощущение дежавю, потому что нахожу их снова в беседке, снова там всё атмосферно и красиво, только Рик его не рисует, они общаются, и сильно пахнет какао, лежит свежая выпечка, стоит мольберт, на котором чистое полотно и ничего более. То ли решили начать после завтрака, то ли просто разговаривать, не отвлекаясь, стало интереснее и приоритетнее. Появления моего никто не ждал, судя по лицам: чуть недовольному у художника, спокойному, но раздражённому у Фила. Кивает, когда подхожу ближе, становлюсь с ним рядом, а он протягивает мне свою кружку с горячим напитком, без слов предлагая выпить. — Привет. — Наклоняюсь и вместо приветствия целую сначала в щёку, а после успеваю резко крутануться и мазнуть по губам. Чувствую, как замирает, и встречаю взгляд, вот так, в паре сантиметров, нос к носу: его синие ярчайшие и раздражённые, и мои частично виноватые, но переполненные ревностью. Выдыхает тихо, ничего не говорит, но поцеловать, когда снова приближаюсь, позволяет, приоткрывая губы, отвечая со старта. Сладкий, шоколадно-молочный вкус окутывает и стирает концентрированную горечь, от губ его мягких становится мгновенно легче. У меня всё тело ломило, мозги трещали и лопались, но стоило его поцеловать, как нежность и любовь смыли симптомы собой, и мне хочется потащить его за руку на себя, хочется обнять и крепко прижать, хочется пометить территорию при ёбаном художнике, хочется многое… Но я отстраняюсь, смотрю, как облизывается и из кружки отпивает, взгляд мой удерживая, всё ещё острыми осколками в глубокой синеве раня. Я обидел его вчера. Сильно обидел, пусть он эту кашу сам и заварил. Я задел его, ранил, травмировал своим удовольствием с другим человеком, и ведь казалось бы… у них с Максом уникальное отношение к сексу как таковому, рамки вроде как стёрты, но, по итогу, оказывается, что делиться с кем-либо Фил не готов. Совершенно не готов. И мне приятно, что когда присаживаюсь с ним рядом, он не пытается отскочить, не собирается от меня свалить, он спокойно перекидывает через меня ногу и очень осторожно и медленно усаживается боком. А я, не скрывая кайфа от происходящего, провожу по его бедру рукой, скольжу по мягкой ткани пальцами к спине, под футболку, по голой коже. Склоняюсь и целую в шею, вдыхаю его запах целые лёгкие и прижимаю крепко к себе, слыша, как цыкает, почти облившись какао, но позволяет. — Можно вас вместе нарисовать? — Слышу вопрос сквозь вату из эмоций и чувств, что забили мне нахуй уши, вырубив блядски громкий и мешающий мне мир, открываю глаза, пытаюсь плывущий к херам взгляд сфокусировать, выглядывая из-за Фила. — Вы очень контрастно выглядите: смуглая и аристократично-бледная кожа, нежный оттенок блонда и жгуче-чёрные волосы, длинные пряди и истинно-мужская причёска. Сила и хрупкость, изящество и аура властности. Удивительные оттенки, как какао. Горячий напиток, разбавленный холодным молоком и несколькими кубиками льда. — Только если я заберу её себе. Никаких копий, фотографий и всего остального, единственный экземпляр — мой, — прочистив горло, резко и громко отвечаю. Фил приподнимает бровь, вопросительно на меня глядя, отпивает пару глотков какао, и что-то пляшет в глубине его глаз. Сука выглядывает снова, сука хочет меня насадить на блядский кол, наказать, отказать. Суку он отгоняет, пусть я её в нём и люблю. Соглашается позировать, предлагает позу выбрать мне. И так как на нём футболка, а на мне рубашка с коротким рукавом, то не стоит вопроса, кто конкретно раздеваться будет. Рубашка под его пальцами расстёгивается. Полы распахиваются в стороны. Майку с себя он сдёргивает, волосы по лопаткам рассыпаются, соблазняя и привлекая внимание к бледной коже. Линия его челюсти буквально призывает впиться в неё зубами, влипнуть губами, его всего от макушки до пят облизать, как огромное сливочное лакомство с промораживающе-мятным вкусом. Низко сидят его тонкие спортивные штаны, под которыми, я прекрасно знаю, что белья он не носит. И мне бы хотелось, чтобы он сел ко мне боком, прислонился к груди, кожа к коже, утопил между плечом и шеей лицо, расплавил меня дыханием, начал неосознанно ласкать и будоражить, кипятить чёртову кровь лёгкими касаниями. Но Фил решил подразнить, не иначе, или же терпение моё испытать по максимуму, желая прощупать тонкую грань, потоптаться по выдержке, устроив испытание на ёбаную прочность. Встал на колени, разведя широко бёдра по обе стороны от моего тела. Не усаживается с удобством, не ёрзает течной сукой, он просто надо мной нависает. А живот его подтянутый, хранящий на себе не один неровный шрам, и рёбра, которые хочется пересчитать языком, на уровне моего лица оказываются. Я же, вместо того чтобы рассматривать его бледную, покрытую мелкими мурашками, кожу настолько близко, когда шумно выдыхаю напротив его полуголого тела… Вместо того чтобы дуреть от насыщенного запаха, вместо того чтобы бороться с острым нестерпимым желанием влипнуть губами в местечко возле пупка, вылизать его изнутри, обсосать складку кожи… Вместо того чтобы нарисовать с сотню его эротических образов, представить как стаскиваю штаны, как оголяю ягодицы, которые сжимаю жадными ладонями, как целую в бедренные кости, чувствуя силу его желания, слыша, как реагирует восторженно… Вместо того чтобы подыхать от вспышки похоти — врезаюсь глазами в чёртово роковое тату. МАХ. Слова тут как бы полностью излишни. Настроение резко делает кульбит вниз, и что меняется на моём лице — сказать сложно, я ведь не вижу себя со стороны, зато видит он. Прищуривается, всматривается в оттенки, что мелькают в моём взгляде, а после многозначительно цокает и отступает от меня на шаг, не дав мне и пары секунд стабилизировать разъёбанное состояние. Не дав даже шанса перехватить его и усадить обратно к себе на колени. Нервно натягивает футболку. Без особого изящества, рвано и как-то едва ли не скованно. Морщится, взгляд отведя, и присаживается, несмотря на произошедший казус рядом, складывает руки на груди, плечом к моему плечу приваливается как закадычный, сука, друг. И от наигранности, от спокойствия его мнимого, от позы, отвратительно демонстрирующей пропасть между нами, мне без шуток становится тошно. Это омерзительно, когда человек, с которым ты думаешь лишь о сугубо интимных вещах, изображает безучастность и отсутствие даже минимальной близости. Выбрав позу, которая не даёт понимания, что двое, находящихся рядом, хотя бы кем-то друг другу приходятся. Просто… хорошие знакомые, с натяжкой чу-у-уточку больше. — Так подойдёт? — спрашивает без особых эмоций Рика, который смотрит и нихуя не понимает, что перед его лицом происходит. Я и сам объяснить не могу до конца: видел ведь блядские буквы на его теле не один десяток раз, целовал его не менее сладко, скользя языком по шрамам, трахал несдержанно, и ничто не мешало ни лизать его кожу, ни двигаться в его заднице. А тут врезались буквы прямиком в роговицу, буквально изнасиловали, сука, меня в глазницы, и я в ахуе от тех волн ядовитой ревности, что по мне прокатываются. Бесконечных волн, потому что даже сраную первую картину, нарисованную уёбком, картину, где он как эротическая мечта текущей малолетки, Фил отдал ему. Не мне. Блять. Не мне. Тату у него с ним. Любовь была с ним. Отношения строил с ним. Вернулся к нему, как только выдалась возможность. Всё, каждое мгновение, куда ни ткнись ебалом и что ни притяни за уши — с Максом. Не со мной, блять. О чём тут вообще говорить? И нужно ли? — Смотря какой посыл вам хочется вложить в композицию, — осторожно начинает художник, бегает по нам глазами, а я кусаю изнутри щеку, кусаю-кусаю-кусаю, перебарщиваю и прогрызаю до крови. Вспоминаю вчерашний пиздец, вспоминаю боль в его взгляде, вспоминаю отчаяние, потому что он тоже растерян и не знает, что делать, но хочет. А я, чем дальше, тем больше подкидываю сверху. И это контролю не поддаётся. Это сводит с ума. Без вариантов сводит. Обоих. — Никакой, видимо. — Откидывает волосы за спину, на меня больше не смотрит, смотрит куда-то в сторону. Покачивает нервно ногой, я же понимаю, что идея летит в пизду. Снова. По моей вине. Снова. Как без пробуксовок пробовать идти вместе вперёд? Непонятно. Снова. Но идти хочется. — Может, тогда подумаете день или два? Я всё равно буду здесь постоянно в ближайшие полтора месяца, с лёгкостью сможем договориться, рисовать тебя одно удовольствие, Фил. Тебя. Ближайшие полтора месяца. И, сука, ключевое — удовольствие. Ахуенно вообще. Ахуительно. Достаю пачку сигарет, выбиваю из неё одну, сразу же подкуриваю, стараюсь не морщиться и выглядеть адекватно — выходит с трудом. Чувствую себя отчего-то лишним, не художника, что каким-то хуем в быт наш вписался, а себя… Словно они тут пара, а не мы. Сука. Затягиваюсь глубже. Один раз. Второй. Третий. Не выдерживаю. Это сильнее меня, нервы все прогорели, их давно не осталось, потому стабилизировать себя не получается так, как раньше. Встаю, застёгиваю на пару пуговиц рубашку, одёргиваю джинсы, встречаю взгляд Фила, киваю в сторону «Шаритэ», коротко бросив, что подожду в палате, и ухожу. Не спешу, не делаю вид, будто смертельно опаздываю, не срываюсь, как будто чёртов пожар или ещё какое дерьмо моего вмешательства немедленно требуют. Спокойно курю, спокойно проходящих мимо меня людей рассматриваю, спокойно же останавливаюсь недалеко от входа, решив ещё одну скурить, а уже после идти. Вздрагиваю. Потому что шаги за спиной не услышал. Точнее, внимания не обратил, решив, что просто кто-то проходит мимо, таки гуляющих здесь много, распогодиться успело, а в четырёх стенах сидеть заёбывает довольно быстро. И раньше бы Фил вот так, сзади обнял, погладил жадными жалящими касаниями, проникнув под рубашку, оцарапал мне каждый ёбаный кубик, обласкал каждую мышцу пальцами. Раньше он уткнулся бы в мою шею лицом, провёл губами, впился зубами. Целовал бы или лизал. Теперь он просто встаёт вплотную, пусть я и чувствую его дыхание на коже, это будоражит просто пиздец. Пиздец, как сильно, потому что от него теперь малейшее внимание — острая, уникальная специя. Я жаден, невероятно голоден до его инициативы и прекрасно начинаю понимать, почему раньше его так вело, когда он получал не просто отдачу, не просто шаги навстречу. — Что случилось снова? — хрипло и тихо, хочется развернуться и увидеть его вблизи, хочется насытиться хотя бы так, всё ломается с каждым днём всё больше, и становится страшно — не просто его потерять из-за болезни, становится страшно, что он в любом случае ускользнёт от меня навсегда. — С каких пор считается нормой получать цветы от левых мужиков с припиской, что они подобраны под оттенок твоих губ? — Не то, что я хотел на самом деле сказать. Не то… Но говорю именно это. Ревность со старта обрубает шансы на нормальный диалог. С губ скатываются претензии, а лучше бы слюна в несдержанном мокром поцелуе. — С каких пор считается нормой приходить ко мне со следами помады на собственной шее? — отбивает сразу же, а я готов зарычать, потому что там реально случайность: она, конечно, настырно лезет и предлагает, но я, сука, ни разу не повёлся на это и нихуя ей не дал. И не планирую в будущем. — Она меня хочет, — начинаю, закуривая снова. — Я её нет. Она пытается меня соблазнить, пытается предложить своё тело как пропуск к особым привилегиям, подкупить приближением даты твоей операции, доказывает, что моё к ней внимание сможет поменять тебя же с кем-то там местами в очереди. Приводит как основной аргумент… не в твою пользу, что ты меня нагло и без угрызений совести наёбываешь в блядском парке, под окнами её кабинета, где вы разгуливаете как голубки с букетом цветов, и далее по списку. Она хороша собой, на моём месте любой другой при первом же намёке, особенно понимая ряд плюсов, который за собой связь эта повлечёт, развернул бы и вытрахал из неё всё у стены, или на столе, в номере отеля. Не суть важно. — Ему важно — я чувствую это — мелькает простая истина тенью вокруг нас: мы словно застряли в толще воды из противоречий и боли. Мелькает в сгустившемся воздухе из многотонной усталости, мелькает во взаимном напряжении, в котором тела вытянулись. Не хочу его мучить. Не хочу мучить себя. Мучаю. Зачем-то снова говорю резче и грубее, чем мог бы это всё донести. Потому что заебали все вокруг, и сам себя уже заебал. Сил нет. — Но ничего, ни единого раза между нами не было. Даже тогда, когда я просто прилетал с препаратами, а ты об этом не знал. Даже тогда, когда я был уверен, что ты в отношениях с Максом и в близости себе точно не отказываешь. Даже тогда, Фил, я её не трогал, а мог. — Мог. И сейчас могу. Хуйня в другом — не хочу. Её не хочу. Я всем своим ёбаным существом к нему тянусь, лишь ему принадлежать готов, лишь ему же поклоняться. — А помада — от её глупой очередной попытки склонить меня к ебле. Она поцеловала меня ровно в то место, где ты видел след, я об этом мгновенно забыл, вылетело нахуй из головы, потому что сорвался искать тебя в ёбаном парке. И нашёл — с букетом. В компании левого мужика. С которым ты расслабленно улыбаешься. Не со мной. С ним. — Поворачиваюсь нос к носу. Смотрю на него, отмечая, как заострились черты красивого лица. Смотрю на него и, блядский боже, люблю ещё сильнее, чем даже вчера. Смотрю, и сократить расстояние хочется. Хочется к нему, просто перестать думать и насладиться. Хочу. Не могу. — Я её не хочу, никогда не хотел. Не трахал ни разу, не трахаю в данный промежуток времени, даже сгорая от ревности, и трахать в будущем, даже чтобы отомстить тебе за шлюху, не планирую. Так более доходчиво? — приподнимаю бровь, понимаю, что как никогда, резок с ним и груб, как никогда отмечая яркость синевы его небесных глаз, которая искрит, словно он током заряжен и скоро ударит меня молнией. — А у тебя здесь тату, — указываю пальцем под левую грудь, пока он лицо моё гипнотизировать продолжает, — а в палате цветы и открытка с комплиментами твоим блядским розовым губам, — указываю пальцем вверх, слова срываются рычанием бесконтрольно. Я губы его люблю я их боготворить готов, и вкус, и мягкость, и оттенок. Они нежные, они упругие и ахуительно приятные, его целовать — кайф неимоверный, но сейчас это меня злит куда больше, чем восхищает. Потому что губы его вижу не только я. И не один я ими восторгаюсь. Горько, горько пиздец и не в последнюю очередь, потому что затягиваюсь снова, да поглубже, но не провокацией в его лицо, а в сторону выдыхаю сизый дым. — Вчера у меня сосала шлюха тобой же приведённая, сосала хорошо, никаких вопросов, но я этого не хотел. Я тебя остановить её просил. — Тело твоё просило продолжить, — перебивает меня, вибрирует весь как оголённый провод, резкий и недовольный, болезненно бледный. — Я хотел тебя, не её, я на неё даже не смотрел, если ты не заметил. — Я заметил всё, что должен был и не должен, поверь, — хмыкает и морщится, как будто остро и болезненно прошило всё тело насквозь, черты его искажаются снова, те самые отравленные тени, оттенки эмоций, которые я видел вчера в том злосчастном VIP-е, бросаются мне в лицо. Блять… Я не хочу его боли. Мне боль его не нужна. Я её ненавижу всеми фибрами души. Сука… что я делаю? А он контакт глаз прерывает, отворачивается, закрываясь волосами как ширмой, собираясь уйти, но не позволяю, дёрнув к себе за руку так, как хотелось ещё в грёбаном парке рядом с художником. — Я люблю тебя, — выдыхаю так же, как вчера, потому что, мать его, всё ломается, всё криво и всрато, всё неправильно, но я люблю, я люблю до безумия сильно, это важнее множества сраных нюансов. Выдыхаю и тону в его глазах, но если вчера, в том чёртовом полумраке они казались просто провалами тьмы, чёрными дырами, фонтанирующими болью, то теперь я вижу завихрения грозовой синевы, вижу штормовое море, которое меняет оттенки, вижу, как он становится обезоруженным и всматривается в моё лицо слишком отчаянно. Что-то бесконечно ищет. — Тебя, Фил. Именно тебя люблю, наплевав на прошлые ошибки, наплевав на боль, что испытал — на всё наплевав. Я люблю тебя, и это не поддается контролю. Я восхищаюсь тобой и оттенком твоих розовых губ, и глубиной небесных глаз, и гладкостью алебастровой кожи. Я умею говорить красиво, я могу делать это для тебя бесконечно, если это настолько важно, но меня выворачивает от ёбаной ревности, когда они смотрят так на тебя. Когда они глазами трахают твоё тело. — Снова курю, в глотке уже ком из горечи, правда даётся сложно, правда забивает мне лёгкие чернеющей от дыма ватой. — Киан, который говорил мне, какой я счастливчик, ведь касаться тебя — как дышать солнцем, быть с тобой — как трахать божество, что красота твоя не имеет пола. И он, блять, на мужиков никогда не смотрел, но тебя не захотеть невозможно. Рик, что с первой же встречи оказался тобой сражён, нарисовал настолько полным эротизма, что ахуеть можно, на лбу своём разве что не отметил, что с удовольствием тебя бы нагнул. Только картину эту ты отдал кому? Правильно, Максу, чьё имя в виде тату на твоём теле. — Ты не просил, — выдыхает и хмурится. — Ты не сказал ни слова о том сраном листе с моим изображением. Я мысли, по-твоему, умею читать? — А это не очевидно? — Очевидно что? — Что всё, что тебя касается, я себе хочу. — Нет, Гонсалес, не очевидно, — спокойно, но раздражение просачивается. Много раздражения. И это его Гонсалес-Гонсалес-Гонсалес. Как калёным железом под ребро и до самого сердца вгоняя. — Прекрати меня по фамилии звать. Что-то я не слышал, чтобы на Макса ты гавкал — Лавров. — А я и не гавкал, я говорил, — шипит в ответ. Бесится. Сильно бесится. Живой как никогда не тот потухший призрак, не та замершая на кровати тень, что еле моргала, с трудом дыша. Живой… И такой красивый. — Чего ты ждёшь от меня? Мне срезать её? Давай нож. — Протягивает мне руку, а я отмечаю лишь дрожь его длинных пальцев. Протягивает и то ли на слабо берёт, то ли просто выёбывается. А я настолько взбешён этой демонстративностью, накрученный ревностью, что руку назад завожу, рядом с карманом отстёгиваю небольшой клинок и рукоятью вперёд отдаю, уверенный, что он точно нихуя не сделает, не идиот же. Да и зачем? Её проще забить другой тату или свести, но точно не настолько радикально действовать. Но он думает иначе, задирает свою футболку настолько резко и зло, что слышен треск ткани, примеряется с пару секунд и делает надрез в несколько сантиметров, ровно над выбитыми буквами, словно планирует, как именно её срезать, будто слайс ветчины срезать кусок собственной кожи. Господи, придурок. Меня будто в кипяток бросают, в огромный кипящий котёл, обдаёт жаром, кровь в венах крупными пузырями начинает бурлить, сердце от страха заходится. — Ты что творишь?! — с рыком вырывается, сигарета летит нам под ноги, я рывком пытаюсь нож из руки его выбить, но он отвести в сторону успевает. Конечно, он успевает… рефлексы в его пусть и ослабленном теле всё ещё живы. Рефлексы блядской болезнью так просто не задушишь, я же успел расслабиться и позабыть, кем он был, кем быть остаётся. Один из лучших, раз проворачивать спорное и очень сложное, даже филигранное умел. Блядство. Блядство ебаное. Господи, ну почему? — Если ты готов ебать мне мозг даже из-за этого, из-за тату, что набито было кучу лет назад, то мне проще от него избавиться, потому что я устал от постоянного долбоебизма. У тебя всегда что-то припасено, да? Если не сраные буквы на моей коже, так чужое внимание, которого я не просил и ничего для этого не делал. Если не настоящее с интересом Киана или кого-то ещё, то приплетём прошлое, которое тебя не касалось и не касается даже минимально. Бывшие, которые есть и у тебя, потому что ты не святой, мать твою, Гонсалес. Ты не святой! Я наслышан от самого Макса, как много вы перепробовали шлюх на двоих, как сутками в пьяном угаре или под травой вы растрахивали все возможные отверстия, странно, как друг друга ещё не трахнули в том бесконечном блядском потоке. А теперь в тебе включился моралист, вот так внезапно он в тебе проснулся. Надо же, кому-то могли понравиться мои волосы или черты лица, мои сраные губы! Мне их срезать? Чтобы никто не видел больше? Глаза выколоть? Парик с башки содрать? — Нет… На все его вопросы чёткое «нет» в мозгу сигналит алым цветом, цветом опасности. От нарисованных им картин и тошно, и мерзко, и страшно, и ревниво. Всё сразу. — Да через мою постель прошло вдвое, втрое, сука, а то и в пять раз меньше партнёров. Но я не сказал тебе ни слова. — Их трахал я. — Он явно рассчитывал услышать что-то другое, потому в лице меняется мгновенно. Взбешённый до этого, мерцающий, как шаровая молния, вдруг становится острым, как цветной лед. Я стриггерил какую-то неприятную для него тему. Стриггерил, сам не зная того. — А они периодически меня, разница в чём? Или у тебя заёбы особые, а? Если ты в кого-то вставляешь — это не считается, а если кто-то вставлял в меня — то полный пиздец и абсолютно недопустимо? Ты ничего не путаешь? Что за попытка натянуть на меня понятия ваши ёбнутые, когда вы баб своих гнобите за то, что те не девственно чистые к вам в руки попали, и припоминаете каждого партнера до? Окрестив по умолчанию шлюхами, потому что как могла она член в себя чей-то впустить. Грех! Что за логика долбоёбов, а? — Снова пытаюсь вырвать у него нож, даже толком не слушая, но он отходит от меня всё дальше с каждым словом. — Я даже не понимаю, вместе ли мы, — тише звучит, брови его изломанные на лбу сходятся. — Я не знаю, есть ли что-то между нами, кроме претензий и слов о чувствах, в которые ты, похоже, даже не веришь. Я нихуя не знаю и не понимаю, потому что всё, что ты можешь — это сверкать недовольным ебалом и тыкать меня как собаку палкой. В то время как знаки внимания мне оказывает кто-то другой. — Ахуенно. Ну так наслаждайся, — перебиваю зло, и хочется рявкнуть, но вылетает лишь хриплый рык. Грудь ходуном ходит, я понимаю, что проигнорировал очень много сказанного им, вычленив лишь то, что больно колет, потому что сердце шакалит как сука в груди при мыслях о нём с кем-то другим. Сердце готово проломить рёбра от ревности и боли. Меня пидорасит безбожно, чувствую, как скапливается на шее пот, солнце палит прямиком между лопаток, прожаривая мне спину до хрустящей корочки. Жарко. И от бурлящих, выкипающих эмоций, и от чёртовой мешающей печки на ёбаном небе. Безоблачном, светло-голубом, пиздецки красивом. Напротив же — небо его глаз не перестаёт быть грозовым. — Заебал. — Я не успеваю среагировать. Должен был с моим-то опытом, но нет, он быстрее. Рывок руки, жёсткий зажим, что оставит синяк, полоснувший по складке кожи нож — и в руке его оказывается блядское тату. Тонкий кровавый лоскут. А у меня тотальный ахуй во всё лицо, и вдох застревает в глотке, потому что пальцы его заливать начинает кровью. Потому что это пиздец, я боли его не хотел и не хочу. Слова и без того ранят, но калечить собственное тело из-за меня... Господи, блять, боже. Зачем?.. И я знаю эти ощущения не понаслышке, я ощущал не один порез, не единичное ножевое ранение в своей жизни, но одно дело, когда тебя полоснут в бою, когда края раны стягиваются легко, какой бы глубокой ни была рана. Там чаще всего достаточно пары стежков, с натяжкой — десятка. А здесь открытая рана, поблёскивающее багровым, свежее кровоточащее мясо. Я многое видел, но не на его теле, и потому передёргивает, потому дрожь скользит по рукам, растекается по телу. Я не хочу видеть его боль, не хочу знать, что служу причиной, не хочу, сука, не хочу, но ведь вынуждает. Алые капли стекают по его бледной коже, пачкают тонкую ткань светлых штанов, пачкают землю, по телу его скатываясь. И этот контраст у меня на сетчатке отпечатывается. Ему больно, ему больно пиздец, я же знаю, а он даже не морщится, взгляд ярко горит, взгляд меня сжигает нахуй. Прокручивает умело в окровавленной руке нож, подбрасывает в воздух, снова подхватывает и протягивает рукоятью, влажной от крови, вперёд. Возвращает. Только поздно. Всё, что он мог из худшего, уже сделал. — Или мне себе его в шею вогнать, тогда грехи все отпустишь, посмертно? — Пугает, вероятностью пугает, потому что после продемонстрированного я верю, что может. Нож крепко в кулаке сжимаю, достав бог знает откуда взявшийся платок в кармане, нервно обтираю и засовываю обратно, туда, где ему и место. — Оплачешь меня, попричитаешь, каким был дебилом, но как же сильно ты меня, стремительно остывающего еблана и шлюху, любил, а потом пойдёшь и трахнешь очередную парочку баб, святая ты, мать твою, невинность, — шипит снова, слова как отравленные иглы в меня вгоняя, а мне плохо, мне дурно, мне просто пиздец… Смотрю на него и удавиться хочется от того, как он игнорирует кровь, как подойти ближе не позволяет. Сдёргивает с себя футболку и прижимает к открытой ране. — Доволен теперь? Нет больше его на моём теле, территория никем не помечена, отмаз больше, чтобы выёбываться и не трогать, не осталось? Или ещё пару штук найдёшь, только бы продолжать идиотизм этот множить, а? Мне задницу зашить? Хуй отрезать? Рот кислотой или хлоркой выполоскать? Как ты целуешь меня тогда, если так противно и постоянно визуализируешь в своёй ёбаной голове счетчик входящих в моё тело? Нахуя ты приехал вообще, нахуя ты разворошил всё внутри, нахуя подпустил ближе и позволил откровенно о чувствах говорить, если ты к ним не готов, если я тебе такой, какой есть, не нужен? Зачем было давать надежду в самом конце пути? Я же с тобой, блять, урод ты бесчувственный, попрощался! — Если бы я знал. Если бы понимал, что ему ответить. Но могу лишь беспомощно смотреть. На него смотреть и сгорать от вины. Сгорать от взаимной боли. Сгорать от очередного крупного проёба. Господи, я долбоёб. Абсолютнейший. — Ты готов-то будешь вообще? Или это просто потеря тех крох времени, что мне осталось? Я хочу быть с тобой, придурок, я хочу быть твоим, чего, блять, тебе ещё нужно, чего ты ещё, блять, хочешь? Возьми уже и прямо скажи. Если нет никаких перспектив, я запрещу себе даже думать. — Ты истекаешь кровью, это всё можно позже решить, — перебиваю, неправильно отвечаю, но состояние его беспокоит. Очень сильно беспокоит, и похуй, что рана не представляет угрозы жизни, но тело его и без того измучено, лишние травмы ни к чему. Лишнее. Особенно по вот таким сраным причинам. И… да, будет шрам, очередной шрам на его прекрасном истощённом теле. И приятного в этом мало, приятного мало в его боли. Приятного нет вообще. Ни единой капли. Есть лишь горечь. И тонна сожаления. — Ты нихуя не решишь, Гонсалес, ты просто не хочешь. Но зачем-то себя насилуешь и удерживаешь рядом. Ни меня, ни отношений этих, если они вообще есть, ничего не хочешь. Вообще ничего, Гонсалес. Ты или собери свои ёбаные манатки и уходи из моей жизни навсегда, потому что утомил уже ёбаными метаниями и прочим дерьмом. Или останься со мной, останься полноценно и прекрати это. Просто, сука, прекрати, я не выдерживаю уже. Я хочу его остановить. Сказать, что не время обсуждать что-либо, ведь ему плохо и больно. Только, похоже, внутри куда сильнее болит, раз на рану он почти не обращает внимания, прижимая пропитывающуюся кровью футболку. А мне жутко от глаз его, жутко от того, как выглядит, и нож окроплённый его кровью вызывает почти священный ужас. А он отбрасывает лоскут собственной кожи, втирает тот в землю с травой, вызывая дрожь от затылка до копчика болезненными импульсами. — Пойдём, пусть тебе рану обработают. — Протягиваю руку, и он наконец её принимает. Пошатнувшись, вероятно, от головокружения, принимает, словно выдохся после сорвавшихся слов. Целиком выдохся как огромный бутыль с вкусным вином, он начал терять свои оттенки и вкус. Растворяться, испаряться. Страшно. Потерять его страшно. Воспоминания о приступе, когда его едва спасли, теперь преумножены его действиями. Мне жутко, что он и правда мог бы сейчас ебучим ножом себя убить. Моим. Старший Морозов выбрал хотя бы пулю — быстро и безболезненно. Младший же не разменивается, а зрелищно готов зарезать себя и истечь кровью у моих ног. Пиздец. Это не просто ахуй, это что-то в разы большее. — Сумасшедший мой, — выдыхаю и целую его нервно выше уха, лицом ныряя в волосы. И мои пальцы так сильно дрожат, когда кожи касаюсь, к себе прижимая аккуратно, плевать, что в крови измазываюсь. Хочется отмотать время на десяток минут, а лучше на все полчаса или час обратно, отмотать и не допустить большинство из произошедших вещей. Сожрать свою ревность, затолкать её в глотку, только бы не видеть рану, что она нанесла ему. Только бы влагу под пальцами не чувствовать. — Твой, а ты всё никак этого не поймёшь, — слышу тихо и глухо. Совсем рядом слышу. Слышу последнее от него. Пока не оказываемся в процедурной, где медсестра в полнейшем шоке обрабатывает рану и накладывает несколько швов. Нам везёт, что тату было относительно небольшим, стянуть края кожи оказывается не такой уж большой проблемой, но, естественно, после такого останется шрам. Очередной шрам на его прекрасном теле… О котором она предупреждает. Очередной, нахуй, шрам. Только теперь по моей прямой вине. Шрам, на упоминание о котором он реагирует слабо, выглядит измотанным и вряд ли физически. Шрам… На что он коротко отвечает, что к ним давно привык — одним больше, одним меньше, неважно в принципе. Озадаченная девочка просит рану по возможности первые дни не мочить, обрабатывает медицинским клеем, накрывает сверху белоснежным пластырем и напоминает, что теперь перевязка необходима каждый день, как и санация раны, а лучше дважды. О принятии полноценной ванны можно пока что забыть, о длительном баловстве в душе тоже. А если очень нужно, то тщательно её заклеивать непромокаемым покрытием пару-тройку дней минимум. Пытается вытянуть, как он эту подозрительную рану получил, но Фил молчит, словно воды в рот набрал. Молчит, лишь смотрит на меня тускнеющим взглядом, а меня пугает, как в нём гаснут звёзды. И я молчу. Но глубоко внутри орать на себя, еблана, хочется. Обнять его крепко хочется, попросить простить и задавить внутри торжествующее эгоистичное животное, которое ластится и кувыркается от кайфа, что на теле его больше чужих меток нет. Это ненормально, неправильно, потому что причиняет ему боль. Это пиздец, это переходит все разумные границы, но зверь, пробудившийся, тот самый обезумевший собственник глухо рычит, глухо и агрессивно. Это сложно. С этим что-то нужно делать, но пока вогнать себя в клетку не получается. Я сам от себя неебически устаю. Происходящее выматывает нереально… Но, блять, как? Как успокоить это гниющее, нарывающее нечто внутри? Нам везёт, что онкологу это всё на глаза не попадает, иначе был бы пиздец с незамедлительными последствиями. Подозреваю, что вплоть до того, что отпускать его со мной перестали бы сразу же, потому что за физическую сохранность Фила отвечать мне. За сохранность его я ахуенно, конечно, ответил… Нам везёт, что процедур на сегодня не запланировано больше, и весь день оказывается свободен. Везёт, что приезжают Макс со Святом, разряжают обстановку и утаскивают на тренировку вчетвером. Тренировку, куда после художника с его ебучим букетом, после наложенных швов на тело Фила, после дрожащих из-за вины рук и тотального молчания между нами… мы двигаемся пешком под палящим солнцем. Две пары. Условно влюблённые. Только Макс со своей куколкой блестит как начищенный медяк, жмёт его к себе под бок, обнимает, целует, постоянно пошло подъёбывает. А мы молчаливо идём. Близко… Но пиздец, напряжение чувствуется. Я хочу тоже этой определённости, что у них, лёгкости и тактильности. Хочу неприкрытой близости. Хочу, чтобы связь наша была заметна со старта. Чтобы мы орали своими телами о том, что друг другу принадлежим. Хочу многого, всего с ним хочу. И подёргивает внутри от чёртовой зависти, ноет и просит, особенно когда вижу, как не отлипают, просто не отлипают ни руками, ни губами, ни глазами друг от друга ни на секунду. Совершенно аномальное космическое притяжение демонстрируя. Мы же вроде так же близко, но по ощущениям слишком далеко, вибрируем по разные стороны выстроенной стены и чувствуем лишь боль, а могли бы… Красный свет светофора, палящее солнце, что обжигает мои открытые руки — закатанные почти до плеч рукава футболки позволяют блядскому ультрафиолету меня прожарить. Но изнутри жжётся сильнее. Красный свет светофора, его пальцы мимолётно задевают мои, он не пытается взять за руку, просто случайно касается, а у меня срабатывает рефлекс — взять и пальцы его словить, срабатывает, но он в сторону отводит. Это всё слишком сложно, это почти непреодолимо между нами, между нами всё натянуто и кровоточит. Мне правда хочется мягко пальцы его сжать, погладить по раскрывшейся без сопротивления ладони и медленно, медитативно, чтобы прочувствовать каждый миллиметр его кожи, их переплести. Хочется до ахуя. Но я не делаю для этого ничего. Красный свет светофора сменяется жёлтым, Макс рядом утробно рычит куколке в шею, грозится сожрать, если не загорится блядский зелёный, я же мысленно сжимаю его руку сильнее, большим пальцем поглаживая. И если бы он мог прочитать то, что варится в моей голове, возможно, понял бы, почему так сильно туплю и нас обоих мучаю, может, именно он сумел бы разложить всё по ёбаным полочкам, расфасовать, вымерять ту самую приемлемую для нас норму. Потому что я не могу. И поэтому жёстко проёбываюсь. Мы не демонстративные, не безумные, но мне хочется верить, что сможем. Мы сможем всё преодолеть и пойти вместе вперёд. Я хочу, чтобы получилось, сука, я так сильно этого хочу. Быть с ним хочу, вопреки всему, всегда, и насрать на невозможность, на препятствия, на различия, на несовместимость грёбаных характеров и взглядов. Я хочу. Любить его так, как он заслуживает, ласкать так, как тело его требует, заботиться и оберегать. Хочу. Но руки словно связаны. Рядом с нами пара, у которой гигантские противоречия, проблемы размером с галактику, но они посылают весь мир нахуй, чтобы почувствовать друг друга. У нас же всё проще, наверное, но почему-то в итоге сложнее. Пытаюсь перехватить взгляд Фила, но он отвлекается на вопросы брата, улыбается чуть более расслабленно, словно наедине со мной ему куда сложнее, чем когда рядом кто-то другой. И начав смеяться, прячет лицо, уткнувшись не мне в плечо, а Святу, хотя скорее в руку Макса, что лежит на кукольном плече. Блять… И когда поднимает голову… встречается со мной взглядом, и я не могу, не хочу больше, не намерен терпеть ёбаное расстояние между нами. Тянусь, но он делает вид, что не замечает, отворачивается, а я же мысленно получаю ощущение его языка во рту, что скользит по моим губам, что глубже проникает, и вкус его фантомный врывается в меня как воздух. Больно, потому что целовать его так правильно и идеально, притягивать к себе ближе — нужда, оплетать руками — необходимость, чувствовать, что хочет врасти в меня кожей, настырно в поры проникнуть — нечто непоколебимое. Видеть, как опускаются тонкие бледные веки — кайф, слышать, как выдыхает рвано мне в рот и дуреть, сука, дуреть от его запаха. Но ничего нет. В голове разворачиваются желанные картинки. В реальности мы дальше, чем две так непохожие планеты. Много световых лет между. Их не преодолеть. Больно, потому что в мыслях между нами ни миллиметра, в реальности же даже сантиметры, словно пропасть и вечность, и их не сократить. Я даже не могу взять его за руку, он, весь вибрируя высоковольтным проводом, не позволяет. Больно… То, как цепляется пальцами не за мою шею, как прикусывает свои губы. Слишком красивые розовые губы, что соблазнительно поблескивают от слюны, когда облизывается. А от случайного взгляда ведёт слишком сильно, особенно если учесть, что произошло парой часов ранее, я боюсь снова причинить ему боль, желая кончиками пальцев мягко погладить по спрятанному под футболкой пластырю, стать, словно растопленное масло, нежнее с каждым движением, я хочу выпросить прощение касаниями. Вымолить. Но не делаю вообще ничего. Мы оказываемся в зале довольно быстро, Киан встречает нашу компанию чуть удивлённо, но внимание его мгновенно переключается на Фила. Напоминает, что абсолютно весь к его услугам, что помочь он очень готов, сильно готов и громко смеётся, когда Макс что-то показывает ему жестами. Свят здоровается, скидывает футболку и явно собирается тренироваться вместе с ними. Фил же молчит. Молча присаживается на лавку, молча руки на коленях складывает, молча наблюдает. А у меня всё внутри ноет и болит. Я себя чувствую фатально нездоровым. Больным, мать его, насквозь. И это состояние деструктивное, оно разрушает меня медленно, но верно. И чем дальше, тем больше дерьмо это усугубляется. Оно травмирует воспалённое нутро, насилует болезненно напряжённый мозг. И ревность тут не помогает. Зависть не улучшает состояние. Злость полирует отмирающие нервные окончания. Я нестабильнее шторма. Я сучий апокалипсис в человеческом обличье. Со мной такого не было никогда. И виной ли тому установленная связь, что заставляет перенимать не свои качества и ощущения, или просто любовь к Филу меняет меня, заставляя эмоционировать как ёбнутого. Но это мне не нравится. Совсем не нравится. Я нестабильнее смерча, всё в воронку засасывает и раскручивает, каждое слово, что слышу в его сторону, каждый взгляд, жест, комплимент — что угодно… И начинается новый блядский виток, который не остановить. Потому что Киан сверкает своими раскосыми глазами, Фил сидит на лавке не со мной — в двух сраных метрах рядом с Максом, Свят машет длинными ногами и явно красуется, буквально разыгрывая мизансцену, от которой неметафорично тошнит. От их близости тошнит и попросту морально выворачивает. Фил закрывает ему глаза рукой, мешая наблюдать за куклой. Макс то опускает голову ниже, то отводит в сторону, то пытается вытянуться прямее. Макс пытается его за пальцы укусить, смеётся, когда получает по носу, вызывает этим у Фила улыбку, а меня разрывает нахуй на части. Их близость слишком очевидна, лёгкость в общении, интуитивные действия, понятные обоим. Фил дразнит, Макс забавляется. Фил подъёбывает, что от брата его скоро не останется ни одного живого места, что нужно дать ему потренироваться не только в постели, Макс шутит, что сейчас откусит ему руку или выкинет в ближайшее окно. Фил продолжает закрывать обзор, Свят продолжает ногами лупить грушу, я сатанею молча. Не хочется ни видеть этого, ни слышать, ни в принципе знать и представлять, какими идеальными могли бы быть, а может, и были их отношения. Точно без тех ёбаных проблем, что между нами. Макс всё же пальцы его ловит, целует с улыбкой, и пока Фил смеётся, успевает под руку его нырнуть, чтобы в несколько шагов подойти к кукле и резко схватить того сзади, вжимая в своё тело, сковывая, словно в капкан. Они выглядят как два голодных животных: совершенно звериные реакции и аура — то, как, едва Макс коснулся, Свят прогибается, прикрывая глаза, как позволяет себя гладить по торсу, как вытягивает шею под поцелуи, как разворачивается в его руках и целует в ответ мгновенно. И уже находясь у двери, Макс оборачивается, совершенно ошалевший с виду: глаза, поплывшие, как у наркомана, губы яркие, словно кровь. Пиздец… Пиздец, зависть берёт. Пиздец — это невозможно у нас с Филом… — Смазка есть? — одними губами спрашивает, смотрит то на меня, то на него… А у меня горчит во рту, потому что Фил отрицательно покачивает головой, а мне сказать тупо нечего. — Что, даже одноразовой нет? — приподнимает бровь. — Ладно, слюна значит слюна, — посмеивается и подталкивает Свята в соседнюю комнату, а мы остаёмся в тотальном молчании. Пиздато, что тут, собственно, скажешь. Киан решает, что тренировке конец, потому, помозолив глаза с десяток минут, распрощавшись с Филом, как с британской, нахуй, королевой, со всеми ёбаными почестями, уходит. А напряжение лишь растёт. Мы сидели в двух метрах, теперь в пяти сидим. Точнее, сижу я, а он у окна стоит, косяк с марихуаной раскуривает, приваливается плечом к окну и дымит. А я чувствую себя сверхдебильно, потому что у Фила даже глаз не дёрнулся, когда Макс и Свят уходили с очевиднейшим намерением потрахаться. Не было там ни тени неодобрения или ревности, он просто закатывал глаза, наблюдая за идиотами, не более. Пусть и считывается тоска, что гложет его. Тоска у нас с ним взаимная. А я на дистанции быть заебался уже. Подойти сложно. Сложнее лишь сидеть на расстоянии. Подойти и обнять со спины, мягко проведя пальцами вдоль пластыря к бедренным костям, и чуть потянуть на себя, вжимая пальцы в низ живота. Выдохнуть в его волосы, утонуть в них лицом, чувствуя, как напрягается, но уйти от касаний не пытается. А у меня острая нужда ещё ближе быть, ещё урвать от него хоть что-то, я оголодавший зверь, совершенно без него потерянный. — Эрик, не дразни, — слышу тихо, чувствую, как выдыхает дым после глубокой затяжки. И «Эрик» с его губ слетает рокочуще, словно длинное кошачье урчание. Не злится, хоть и выглядит потухшим в оконном отражении. А я не могу и не хочу себя останавливать, волосы его через плечо перекидывая и оголяя шею, вдыхая демонстративно запах с кожи, за ухом носом проводя. Подаюсь чуть вперёд, вжимая его в подоконник собой. — Ты же чувствуешь, как я тебя хочу, — зачем-то шепчу, зачем-то прикрыв глаза отираюсь, зачем-то срываюсь с ручника: ревность, в которой весь день полощет, его рана по моей вине, кровь, запах которой всё ещё в носу стоит, и тихое «твой» не затихают, а словно угли тлеют внутри. И как-то слишком быстро пролетает время — кажется, всего пара минут, а дверь открывается, и парочка взмыленная и свежевытраханная возвращается. Я не успеваю толком ничего сказать или сделать, просто постоять, вот так обняв, пару раз поцеловав открывшуюся шею в моём полном доступе, дав почувствовать, как на него реагирую. Просто постоять вот так… тоже пиздато, но мало. Просто постоять — ебучий детский сад, но даже от этого за грудиной щемит. — О, да потрахайтесь уже, а, — слышу сбоку хриплое. И хочется зарычать, громко зарычать, зарычать раздражённо. — Ужинать с нами пойдёте? Прогуляемся, потом пожрём, можно ещё что-то придумать, культурная программа по Берлину, м-м, куколка? — спрыгивает с вопроса нам к вопросу Святу, который в его объятиях что-то говорит, я слова хуёво разбираю, потому что Фил напрягается всем телом, то ли не хочет никуда идти, то ли его ровно так же это всё заебало. Происходящее между нами заебало. — Душ примите, вы как две потные свиньи. — Завидовать хуёво, Морозов, я говорил? — Отстань от него. — Вижу, как Макса за руку оттаскивают, а тот и не думает сопротивляться. Не успели прийти, снова из поля зрения исчезают, а я всё ещё в моменте прозвучавшей фразы «потрахайтесь», словно Макс что-то понял или знает. — Ты же понимаешь, что трахать тебя из-за подъёбов, намёков, советов, твоих ему жалоб и прочего — я не буду? — Никто и не просит вообще-то, — прилетает в ответ спокойно, он снова курит, снова весь как каменный в моих руках. — Или он настолько хорошо тебя знает, что мгновенно определяет по мистическому индикатору, насколько хорошо, часто и качественно тебя ебут? Где-то шкала набегает? — На лбу, потому что ебут мне только мозг, — всё так же без особых эмоций. А меня бесит до дрожи. То, что Макс в курсе наших проблем, что настолько интимные вещи Фил с ним обсуждает. Обсуждает дебила — меня. Омерзительно. И хочется сжать пальцы на его боку, хочется впиться ими в кровоточащую рану, хочется боль причинить, и от этого становится жутко. От совершенно неадекватной вспышки ревности. — Он знает меня с шестнадцати лет, в первую очередь, и легко считывает по реакции на слова слишком многое, но если ты настолько простые вещи не в силах понять, то это точно не моя проблема. — Ты моя проблема. — Не то, не так, не вовремя, неправильно, блять. Мгновенно жалею. — Так избавься, — прилетает, словно обухом по голове. Пыльным мешком. Прилетает и прибивает к полу. И ответить не успеваю — они возвращаются. Свят уламывает Фила пойти прогуляться, обещает, что поблизости будет машина и, в случае чего, сразу отвезёт в клинику. Тащит буквально за руку за собой, рассказывает не интересующую меня хуйню, потому что глаза Фила в разы занимательнее чужих слов. Глаза его — абсолютно острое цветное стекло, лишённое эмоций. Он словно поставил себя на паузу, двигается по инерции, отвечает, позволяет втягивать в диалог, а ладони в карманы джинсов прячет. От меня за волосами отгораживается, и если мне казалось, что дистанция уже и без того максимальна, она какого-то хуя ещё больше нарастает. Мы идём в неопределённом мной направлении, от никотина внутри такая концентрированная горечь, что удавиться бы. И если по пути на тренировку мне хотелось коснуться его пальцев, сжать их, притянуть его к себе и многое другое, теперь это кажется почти невозможным, и меня разрывает от желания попросту уйти отсюда нахуй. Из этой тройной идиллии, где я совершенно лишний. Максу же, наоборот, заебись. Ненасытное животное, он просто своего кукольного товарища не выпускает из рук. Лезет-лезет-лезет, словно специально демонстрирует, только ему, похоже, целиком похуй на всё вокруг, он мира не видит, фокус сосредоточен на нём. Только на нём, на остальное всё равно. Максу край как пиздато, он терпит первые полчаса, даже шутить плоско и по-чёрному умудряется, а потом не выдерживает: — Тут рядом отель есть, предлагаю зарулить туда на несколько часов, потом к нам на квартиру: с Ганса ужин, с меня продукты, с куколки моей вино, — последнее еле успевает сказать — такое же, как он, ненасытное существо его поцелуем затыкает. — Ты только что предложил через стенку трахаться, или развалимся на огромной кровати, как ёбаный винегрет из тел? — слишком резко спрашиваю, на что он отвечает чуть более серьёзным взглядом, потому что подобное от меня слышит впервые. Проблем у нас с тем, чтобы трахаться в компании друг друга не было никогда, сколько бы баб между нами ни было поделено, одна или несколько. А тут вот… М-да. — Номера довольно большие. Нам кровать, вам ванна, проблема в чём? — Идите, я всё равно уже устал бродить, поеду отдохну в «Шарите», завтра увидимся, ну, или позже. Не проблема. Наслаждайтесь друг другом. — Фил решает всё за нас двоих. А меня кипятком обдаёт. Ошпаривает мгновенно. Мысли судорожно вскачь пускаются. Это выглядит настолько дерьмово, что не стоит даже вслух говорить. Но… — Ты не хочешь ехать, потому что отказываешься слушать, как он трахает его? — шёпот на грани слышимости в его ухо. Хватка на талии крепче, чем следовало бы, ревность концентрированная и отравляющая. Снова. — Потому что это возбуждает, Гонсалес, когда за стенкой у кого-то хороший секс. Шорохи, звуки, скрип или стоны. Работает лучше, чем забористое порно, а под дверью сидеть и дрочить на то, как моего брата отлично ебут, я не хочу. — Он мог бы ответить громче, но нет. Сверкает взбешёнными глазами, смотрит, испепеляя, а я снова себя ебланом чувствую. Снова ошибаюсь. — Отпусти меня. — То ли из хватки, то ли навсегда, я не понимаю до конца его слова, но считываю миллиарды оттенков боли. Снова. Одна лишь боль. Одна лишь она. Заебало. Как же заебало. — Не хочу, — выдыхаю и, подавшись вперёд, целую. Потому что от этого дерьма устал. Потому что просто хочу вот так, при всех. Потому что он мой. Мой… я отдавать его отказываюсь. Мой. Внутри вопит истерично от страха, потому что мой… Я забрать хочу, забрать не получается. И всё болит. Так болит, мать его, нереально. — Поехали, — киваю Максу, когда взгляд его встречаю. Он ничего не говорит, даже минимально не комментирует, и мы оказываемся сначала в машине с водителем Свята, а после в отеле, где номер на сотню ёбаных звёзд. В нём потеряться можно не то что двоим, четверым или в восемь тел. Тут спокойно и комфортно себя ощутило бы дохуя людей. Комнат оказывается две, ванных тоже. В своей части они исчезают слишком быстро, я даже опомниться не успеваю. И когда вижу, как Фил осматривается с совершенно постным лицом, словно ищет, куда прилечь поспать и поудобнее пристроиться, притягиваю к себе. Тяну, просто не оставляя нам обоим шанса рот открыть для чего-то, кроме поцелуя. Вот так глубоко и почти болезненно. Вздрагиваю, когда сильно кусает, ловлю его взгляд, и в нём плещется куча всего, огромная куча всего, он, может, и хотел бы свалить, но в близости нуждается, потому терпит и спускает мои проёбы снова. Целую мокро, глохну от влажных звуков, интуитивно нахожу дорогу до ванной, направляя его в моих руках, по пути футболку с себя стягивая. Стягивая и с него. Оказавшись за двойными стеклянными створками душа, кожа к коже, вжимаю в блестящий дорогой кафель и глотаю слетевший с его губ первый стон. Господи, блять. Как же я скучал по этим божественным звукам. Скучал по близости вот такой, критической, когда чувствуешь каждым миллиметром и резонируешь взаимно. Скучал по взгляду его поехавшему, красноречивому, возбуждённому пиздецки сильно, по рукам, что сами тянутся меня трогать и метить до синяков. И становится всё вокруг неважным, мозг медленно затихает и отключается, голод захватывает целиком. Злость, обида, ревность и горечь ускользают вместе с прохладной водой в сток. Он гнётся в моих руках гибкой змеей с самыми красивыми губами напротив, смотрит с ярчайшими искрами страсти, вибрирует взаимно, а я глажу его тело, сцеловывая выдохи. Прикусываю кадык, когда пытается делать вдохи, мечу ключицы засосами, сжимая в руках его задницу, по которой до одури скучал. И так хочется нащупать тугое кольцо мышц, почти девственное, слишком давно никем не обласканное, хочется погладить сморщенную кожу, а потом упасть на колени и вылизать. Чтобы после, раздвинув в стороны ягодицы, посмотреть на его влажную от моей слюны дырку и трахнуть. Медленно, нежно и сладко, чтобы в руках моих стонал, чтобы подавался навстречу, чтобы насаживался жадно и сходил с ума. Я заебался терпеть. Я заебался ждать этого ощущения. Я заебался от собственных ебучих мыслей, стоило давно это сделать и избежать части сраных проблем. Только нащупываю я дырку припухшую. Под пальцами растянутое кольцо из мышц, чуть отёчные края, как после неплохого секса, так растянуть себя пальцами он вряд ли мог. Трение должно было быть довольно сильным, глубоким и резким… Длительным. Замираю. Окатывает ледяной водой, и первая же мысль, что всплывает в судорожном мозгу: «Когда успел?» Вторая: «С кем?» Третья уже, как факт, и ровно в моё ахуевшее ебало: «Довыёбывался». Тянул кота за яйца, не давал ему то, в чём он нуждался, а Фил, недолго думая, проблему решил. Свято место пусто не бывает. Особенно когда крутятся ебучие художники, Максы, Стасы, Кианы и прочие рядом. Пиздец. Пиздец полный. Сука, полнейший. — Дай-ка угадаю, что пришло в твою сраную голову в этот самый момент, — хрипит напротив в паре сантиметров. — Ты решил, что я, как истинная шлюха, всё же нашёл то, что хотел, когда отправился в поиске члена. Упал на первый же, который, вероятно, встретил, и меня имели семеро, или сколько там было человек? Потому что вот оно — твоё настоящее обо мне мнение. — Я этого не говорил, — прерываю, но щеку изнутри покусываю, потому что да… нечто похожее подумал. Не о количестве, а о факте случившегося. Блядство. — Неважно, кто и сколько, ты ведь сразу же решил, что меня кто-то ебал. Так? Так, — сам отвечает, хмыкает и покачивает разочарованно головой, переступив с ноги на ногу. — Прекрасно. Что тут ещё можно говорить? Только хуйня в том, Гонсалес, что трахал я себя сам. Типичным силиконовым хуем. За неимением альтернативы, из-за недоступности желаемого, из-за твоих ёбаных условий и ультиматумов. Мне не пятнадцать, мне больше тридцати, и я люблю секс. И раз уж мне физически становится лучше, я его теперь хочу почти постоянно, потому что к регулярности привык. Пальцев мало. Или мне теперь и игрушки использовать нельзя? Выкатишь свой ебучий список запретов? А? Чтобы я понимал, куда имею право как истинный твой раб ступить. Ты меня спиной закрыл как того, кого полюбил, или купил себе этим ручную крысу? Мне бегать на четвереньках теперь и по углам срать, да крупу грызть? Или ты будешь, сука, меня любить? Со мной полноценно будешь, а? Злится. Говорить не даёт, сам нападает впервые за всё это время, зло кусает за губу, зло впивается пальцами в рёбра. Впечатывает в стену, и я за стремительностью его не поспеваю. Вот он вгрызается в шею, вот уже на коленях стоит и живот мой одержимо лижет, ловит капли воды языком на коже. Вот он член облизывает от самых яиц, по стволу ведёт с нажимом, кружит языком вокруг головки и взгляд мой встречает. Красивый. Возбуждение его всегда преображает, делая совершенно неповторимым, а когда он ещё и злится… Он ласкает жадно, ласкает голодно, ласкает с огромным неприкрытым удовольствием, откровенно кайфуя от процесса, заглатывая глубоко и выстанывая в процессе что-то невероятное. Он берёт меня, буквально имеет своим умелым ртом и ребристой глоткой, наконец-то поставив перед фактом собственного нестерпимого желания, а я совершенно прикончен. Красивый. Идеальный. Ахуительный. Хочется в данную секунду всего и сразу, хочется и рот его трахать, и губы целовать, сжимая гибкое тело в руках, хочется развернуть и его растянутую дырку вытрахать, чтобы скулил на члене, чтобы не мог нормально стоять и сползал на пол, чтобы захлёбывался слезами от ощущений. Хочется-хочется-хочется, голова кругом идёт, и кислорода не хватает, темнеет под веками, а глотку сдавливает. Фил же гладит моё тело одержимо, лижет живот и мычит в кожу, дрочит рукой в чётком сорванном ритме, а после снова ртом ласкает. Я даже сравнивать происходящее с грёбаной шлюхой не хочу, потому что — сотню баллов ей за умение, ему же — абсолютная бесконечность за всё, просто за всё. Красивый. Глажу по скулам, по волосам, по губам, когда проводит по ним головкой, нежно её целуя. А после глубоко в глотку, чтобы довести до крупной дрожи, когда начинаю кончать, не выдержав. Глохну. Слепну. Дурею. Вздёргиваю к себе за плечи, с острым желанием — и ему удовольствие подарить — целую, чувствуя собственный вкус, благодарно. Готов лопнуть от любви, что выкипает нахуй порами. Готов боготворить его касаниями. Но он руку мою убирает и отстраняется, заставляя зависнуть в непонимании. — Я мальчик взрослый, Гонсалес, и справился уже сам, помощь не нужна, спасибо, — выдыхает и из душевой выходит под мой полнейший ахуй. Вытирает неспешно с волос воду. Проверяет пластырь под грудью и морщится, а мне и стыдно, и странно, и в груди отчего-то печёт и болит. Он подарил мне удивительные ощущения, нихуя не получив взамен. Он получил лишь боль, получил потреблядское отношение, даже хуже, чем к шлюхе, ей хотя бы заплатили. А он не получил ничего. Ни благодарности, ни ответного удовольствия — нихуя. Но как правильно теперь поступить и что стоит сделать — в душе не ебу. Ничего больше в этой сраной жизни не понимаю, ведь как бы ни хотелось хоть что-то улучшить, становится хуже вдвойне. И в итоге, вместо того, чтобы трахаться, как делает другая пара, наслаждаясь друг другом и сминая простыни, мы снова в молчании в комнате торчим. Я в растерянности, Фил нечитаемый. Не сказать, что злой или откровенно раздражённый, но до расслабленности там очень далеко. Этот отсос теперь кажется унизительным, не для меня, ясен хуй, для него. Словно я пользуюсь им, словно делаю совершенно недостаточно, словно испытываю и тела наши, и выдержку в целом. Этот отсос показательный, просто пиздец. Он словно себя наказывает ради меня, словно специально втаптывает, обесценивает. Или просто отчаянно хоть что-то берёт, хотя бы крупицы… Макс из комнаты выходит совершенно затраханный, лениво зевает и предлагает выдвигаться на квартиру, чтобы пожрать, потому что скоро сдохнет от обезвоживания. Сил ему, видите ли, не хватает, нужна подпитка. А я близок к тому, чтобы начать истерить, потому что Фил снова делает попытку слиться, будто побыстрее хочет в свой угол сбежать. От меня. Подальше. Блять… Только мне слишком сильно, мать его, везёт, что сейчас с нами не только Макс, но и его куколка, и ввиду этого весомого аргумента отказ Фила просто не принимается. И вскоре мы оказываемся уже на квартире, частично мрачной, частично уставшей, но довольной компанией. У Макса с Филом на квартире, и это, конечно же, очередной разъёб и полный пиздец для моей психики, потому что всё, о чём я могу думать — они здесь были вдвоём. Долго. Дни. Недели. Они спали в обнимку, они принимали вместе душ, они трахались на каждой горизонтальной поверхности, и многое-многое-многое другое. Я пытаюсь с этим бороться, пытаюсь себя отвлечь тем, что и без того отношения между нами падают в бездну, мы оба туда стремительно летим, пора тормозить, пора стабилизировать хотя бы минимально ситуацию. Но я не могу. Не могу, сука. Не могу, глядя на ёбаные стены, передергиваю плечами от нескончаемых волн ревности, которые импульсами вдоль загривка и дальше по позвоночнику пробегают противной дрожью. Я ревную. Я так сильно ревную, что, кажется, стены нахуй давят, стены хотят меня в лепёшку раздавить. Меня носит, носит невыносимо, настроение в настолько глубокой пизде, что хочется в окно выйти. И ведь понимаю, что сам себя довожу, сам же накручиваю, но, сука, не поддаётся это дерьмо контролю. Не поддаётся вообще. Стою, нарезаю овощи и мясо, с такой злостью стругаю, что когда он подходит ко мне сзади, дёргаюсь от неожиданности, погрязший снова в унылых мыслях. А Фил утыкается лицом мне между лопаток, выдыхает горячо — я сквозь тонкую ткань чувствую тепло его дыхания — проводит плавно по бокам и к рёбрам ныряет. Не пытается лезть под футболку, не ищет контакта с кожей, просто подошёл и ласкается об меня как кот. — Я так сильно тогда хотел тебя обнять. — Мгновенно понимаю, о каком конкретно моменте идёт речь. В тот вечер мы были у Макса, я тоже готовил нам ужин, а Фил постоянно и очень пристально смотрел. — Искал твой взгляд, тосковал по тебе как сука. — Идёт сам навстречу, идёт вопреки всему, а мне бы стечь от облегчения в его ноги, но с языка срывается совершенно иное: — А спал с ним. — Это ведь всегда будет стоять между нами, верно? Тот факт, что я был в его постели и даже не когда-то давно, годами. А сейчас. Ты всё не можешь простить? А ведь мы были с тобой никем, Гонсалес. Несколько недель бок о бок, много ахуенного секса, твои озвученные чувства, моя абсолютная растерянность. Макс единственный человек в моей жизни, помимо Стаса, с кем я на постоянной основе был. Макс — мой очень болезненный, единственно серьёзный, совершенно разрушительный, но и частично исцеливший в итоге опыт. Я не знаю, как правильно, Гонсалес, я не знаю, как иначе, я пытаюсь сделать хоть что-то, а ты всё нахуй обрубаешь. Бьёшь по рукам и отталкиваешь. Я ни к кому столько шагов не делал не то что навстречу, а первым. Сам. Ты после того, каким идеальным был и позволял всё — ухаживал, оберегал так трепетно и заботился, ничего не прося взамен, вдруг стал капризной пиздой и вырываешь нервную систему. Ревнуешь, несмотря на то что я ни единого повода тебе не дал. Условия ставишь ультимативные, отказываешься со мной спать, как блядски-принципиальная целка, трахаешь один лишь мозг регулярно, как подросток в пубертате или баба в ПМС. А зачем? — тише спрашивает, тише и надрывнее. — Зачем, Эрик? Если всё настолько плохо, если буквально невыносимо — надо просто закончить. Просто всё прекратить. Хватит нам многоточий и запятых, поставь точку, если я безнадёжная тварь в твоих глазах и не достоин даже шанса попробовать что-то нормальное, что-то настоящее и взаимное, если ты не хочешь мне принадлежать, если не хочешь, чтобы я принадлежал тебе. Прекрати это, пока слишком далеко не зашло. Отболит это чувство, отболит разрыв, отболит всё со временем, рано или поздно станет легче. Выживу я или нет, ты всё равно сможешь пойти дальше. Я тебя больше не гоню, но настоятельно советую — уходи. Нам обоим происходящее в тягость. У меня нет на постоянные разборки сил, нет внутри ресурса, чтобы бесконечно что-то тебе доказывать и как по минному полю ходить, вдруг скажу что-то не то, не тому человеку или не той интонацией. Вдруг не так посмотрю или отвечу, мне теперь приходится постоянно ждать, что же ещё твой мозг сгенерирует из свежих доёбов. Если тебе от этого будет проще, я могу уехать из «Шарите», я верну тебе всё до копейки, заработаю или умру пытаясь. Я затеряюсь где-нибудь и спокойно сдохну — и всё закончится. Потому что заебало, серьёзно. Я не вижу уже ни единой капли смысла в этой борьбе. Ни с болезнью, ни с твоими сомнениями. — Убирает медленно руки, но я успеваю схватить за запястье и не отпустить, продолжая чувствовать его дыхание у шеи. Он говорит вещи отвратительно болезненные, а я от его близости погибаю. Погибаю от смысла, что он в слова вкладывает. От страха погибаю, понимая, что измучил нас обоих, что ему проще уйти… чем остаться. Или прогнать. Я не мотивирую его жить, я последние крупицы желания убивать продолжаю. Сука, дебил. — Я не хочу уходить. — Нож выскальзывает из руки, я пальцы его со своими переплетаю, вжимая в себя ещё сильнее. — Не хочу, Фил. — Отчаянно звучит, жалко настолько, что от себя же тошнит. Довёл до пиздеца, теперь в самом пиздеце находясь, как муха в паутине барахтаюсь. — Только нихуя не получается. Я не могу справиться со своими мыслями и страхами. Мой мозг заебал меня же самого. Что мне с этим сделать? — Попытаться доверять мне, иначе в чём смысл? — Выдыхает и всё же отстраняется, освободив руку мягко, но настойчиво. — Меня завезёт в «Шарите» водитель Свята, оставайся, не нужно за мной идти. И приезжать не нужно тоже. — Отступает, а когда оборачиваюсь, вижу лишь его потемневшие глаза, что он опускает сразу же, поморщившись, и отворачивается. И надо бы остановить его, догнать, сказать, что, блять, стоит выбросить все эти мысли, просто скомкать и выкинуть нахуй, потому что я не позволю ни себе, ни ему всё закончить. Ни за что. Догнать бы и вытрясти из-под скальпа скопившуюся усталость и разочарование. Потому что лишнее, ненужное, совершенно ненужное. — И если ты сейчас предъявишь мне ещё и за это, я перестану с тобой разговаривать вообще. Я на тебя даже не посмотрю, потому что ты ревнуешь даже к воздуху, но при этом не заявляешь полноценно прав, не забираешь себе. Разберись в себе, ты начинаешь противоречить своим же словам. Фил уходит, точнее, уезжает — как и говорил, с водителем. Я же оставаться в квартире, где разве что стены не стонут от счастья двоих, не хочу. Меня давит эта атмосфера, она пробуждает сучью зависть, потому что нет острее желания внутри, нет желания нестерпимее, чем получить для нас с Филом то же самое. Добиться этой лёгкости. Чтобы бесконечно трогать его, улыбаться, прикрыв глаза, когда шепчет мне в кожу различную хуйню, тонуть в удовольствии, что дарят его руки и губы. Хочу без лишних страхов и мыслей любить. Его любить, возведя в абсолют. Многое хочу, о многом же думаю. Убегать следом не спешу, заканчиваю готовить ужин, даже беру с собой для Аниты и детей, пусть им и не особо нужна моя стряпня, вряд ли они там сидят голодные. Я бы взял и для Фила, но он сегодня меня точно не ждёт. Ему ждать мозгоёба ни к чему. А мне, чтобы он меня ждал, пиздец как хочется. Чтобы ждал всегда, вопреки всему, чтобы именно в моём присутствии нуждался. Но прежде всего мне и правда стоит разобраться хотя бы в себе самом. Хотя бы попытаться, пока всё окончательно не разрушил. И что самое удивительное, рушу ведь собственными руками, рушу своим беспокойным мозгом, а стоило бы просто наслаждаться и быть. С ним быть. *** Утро встречает меня не остопиздевшим котёнком, который регулярно лезет в постель. Не снова плачущей из-за матери Амелией. Не Анитой, которая говорит чаще загадками, чем так, как выражался бы среднестатистический человек. Утро начинается не с кофе, не со стояка, не с блядски раздражающего мокрого сна. А лучше бы всё вышеперечисленное, потому что стоило мне уснуть ближе к пяти, как раздаётся звонок на мобильный, и не с просьбой — с приказом — выйти на улицу. Поговорить. Срочно. Настолько срочно, что из кукольной постели, где он мог греть свои бока, Макс приехал ко мне в без малого пять. Попиздеть. Такие новости. Одеваюсь словно в дурмане, руки не слушаются, голова чугунная. Выдернутый насильно из сна, соображаю крайне хуёво, постоянные недосыпы и стрессы сказываются на мне наихуёвейшим образом. Будь рядом Диего, уже бросил бы мне в лицо, что выгляжу я как дерьмо, хорошо хоть как дерьмо не воняю, иначе он бы меня в грёбаном унитазе или смыл, или вымыл. Будь Диего рядом… Его как-то чересчур остро не хватает, пусть раньше у нас были и куда более длительные промежутки в общении и личных встречах, но в данный момент мне пиздец, как хочется, чтобы он поистерил под боком, подъебал или просто молча смотрел, понимая, что я долбоёб, но безоговорочно принимая таким. Пусть и не смиряясь. Будь Диего рядом, он бы сказал, что Фюрер мой ёбаный ахуел, мало того что детей разбудить мог, так ещё и явился с претензиями, потому что лицо у Макса зловещее и многообещающее. Он сидит на капоте машины, курит и испепеляет взглядом. Благо солнце только встало, небо озаряя розовым маревом. А он — лохматый и стопроцентно так и не уснувший в эту ночь ни на час, ебётся небось как животное, безостановочно. Хоть кто-то, сука, из всех нас. В самом деле-то. Хоть кто-то. — Чем обязан? — Руку пожимает, когда протягиваю — знак хороший, было бы всё хуёво — в лицо бы с правой прописал. А после добавил ещё и с левой. Он не из терпеливых существ: если считает, что человек проебался, особенно если крупно, даёт это понять сразу же. Незачем медлить, приехал дать пизды — пизды даёт. И я понимаю. Даже догадываюсь, что привести его ко мне могло. Я даже рад в каком-то смысле, что именно он разбор полётов устраивать приехал. Но… — Не хотел говорить при Филе, как, собственно, и при Святе. Одному ни к чему наши разборки, он категорически против, чтобы я хоть что-то, касающееся ваших отношений, с тобой обсуждал. Второй просто слишком впечатлительный, когда дело касается меня или брата. Такая у них обоих кровь, что поделать. — Докуривает, зажав между средним и большим пальцем бычок, выстреливает тот куда-то вперёд на несколько метров. А следом на груди руки складывает и с лёгким прищуром продолжает: — И я честно пытался не влезать. Серьёзно, наблюдал, как долбоёб, наблюдал, потому что пообещал Филу, что его отношения и его же выбор буду уважать, не буду навязывать своё виденье ситуации, не буду искать, кто прав, а кто виноват. Что все мы косячим, живые всё-таки, что ошибаться позволено каждому, не святые, мягко говоря, сильно мягко говоря. Что выстраивается у всех по-разному и время всем нужно опять же разное, чтобы некоторые вещи пережить, переступить или принять. Я обещал ему, — делает паузу, губы покусывает, они у него и без того зализанные и воспалённые, алые, как кровь, а придурок добавляет: — Я обещания очень сильно стараюсь изъебнуться, но выполнить. А тут нихуя не получается, понимаешь? — Снова закуривает, морщится и сплёвывает, смотрит на меня темнеющей ртутью гипнотического взгляда, так напоминающий его прежнего, но всё же другой. Сила в нём — та самая вибрирующая особая аура — пробуждается, он как ёбаный альфа пришёл на мою территорию и продавливает собой, просто фактом своего существования заставляет ноги подогнуться и голову склонить. Уникальное дерьмо. Они оба — Макс и Фил — в моей жизни уникальны, может, по этой причине их друг к другу и тянет? Похожестью. Однополярностью. Потому что есть в этом что-то идентичное, пусть они и разные на первый взгляд. Самодостаточные оба вполне. — Но, блять. Ганс, я тебя, ублюдка, люблю, я люблю и его. — Не сомневаюсь даже во второй части утверждения. — И лишь из огромнейшего уважения к его просьбе, из огромнейшего уважения к вам обоим, я сейчас с тобой просто говорю, хотя ты сильно заслужил по своему ахуевшему ебалу. Потому что… какого хуя? — Интересный вопрос, но ответ я всё найти никак не могу. Не получается. Вопрос наболевший. Вопрос в пустоту. — Ты что устроил? Ты что с вами сделал, м-м? Довести его до того, чтобы он тату со своего тела, как кусок ветчины, срезал? Серьёзно? Это так необходимое тебе доказательство его чувств? А потом ты что попросишь? Отрезать себе член, потому что он им меня трахал? Или зашить себе задницу, потому что уже я трахал его? — Макс, блять, — перебиваю, сжимая с силой челюсть. Я виноват, ни разу не спорю, но слушать, как кто-то кого-то ебал, желания нет. Нулевое буквально. — Что? — Спрыгивает с капота и оказывается нос к носу. — Ты что творишь, а? Я позвал тебя для чего, а? Выжать его морально окончательно? Нахуй ты рядом нужен, если не делаешь вообще ничего, а тупо его разрушаешь. — А ты так дохуя делаешь? — Давай ещё хуями померяемся, у кого длиннее и кто глубже ему засадил, — огрызается агрессивно, выдыхает мне в лицо никотиновой горечью и обжигает тёмным взглядом стальных завихрений. Полосует не руками или клинком, ёбаной ртутью полосует. — Вот скажи мне, а, ты долбоёб? Я на полном серьёзе тебя спрашиваю: ты долбоёб, брат? Мы с Филом знаем друг друга всю ёбаную жизнь, намного дольше, чем кого-либо из вас. Он тот, кто первым появился в моей жизни, тот, с кем мы натворили множество ошибок, тот, с кем я нахватался различного опыта. Он не идеальный, не безошибочный, не святой. Но он жизнь мне с десяток раз спас, а я спасал его. Он не идеальный! Но я, нахуй, такой же. Ты, сука, такой же. Все мы, блять, не идеальны. Но какого хуя ты именно его клянёшь за прошлое? Какого хуя ты припоминаешь ему то, что тебя вообще не должно ебать, потому что нихера не касается? — Я не хочу это с тобой обсуждать, — отступаю от него, просто не в силах выдерживать напор, от него так прёт энергией, что сносит нахуй, как ударной волной, и уши закладывает. — Именно с тобой обсуждать наши с ним отношения я не буду, защитник хуев. К кукле своей поезжай, мы без тебя разберёмся. — Конечно, разберётесь, потому что если ты и дальше будешь страдать хуйнёй, я сделаю всё, чтобы рядом с ним тебя не было. Ему неизвестно, сколько осталось, идиот ты тупорылый, он от жизни должен брать всё, совершенно всё, выжать из этой суки максимум из возможного: вкусно жрать, много курить, кайфовать и трахаться. Но вместо этого полюбил дебила, который не даёт ему это. Ты не даёшь ему, кроме напряга и мозгоебли, ничего. Он ненавидит секс-игрушки, ты знал? Он по жизни не переваривает любые заменители, его буквально воротило всегда и от силиконовых членов, и от вибраторов — от большинства прибамбасов. При всём этом редко кто так же, как он, обожает секс, чтобы много, долго и часто. Но он любит настоящий твёрдый член, он любит сильные и властные мужские руки, он любит, когда его тело боготворят, превозносят и ласкают до обморока. Всегда благодарно одаривая удовольствием в ответ. — Сука, да заткнись ты, а, — рычу, а он сжимает мне челюсть рукой до боли и сверкает взбешённым взглядом. — Но знаешь, что он попросил меня недавно? — вкрадчиво спрашивает, всё ещё пальцами давит и ответа, собственно, не ждёт. — Фаллоимитатор, Ганс. Резиновый блядский хуй он попросил и смазочку. Угадаешь, почему? Потому что ему хочется секса, потому что ему стало немного легче, и он ждал, что кайфанёт, потому что всё скоротечно, потому что хуй его знает, когда может внезапно накрыть. Он секса хочет, который ему дал бы любой, стоит лишь пальцами щёлкнуть. Его трахнул бы любой, абсолютно любой, ты чужую реакцию на его внешность прекрасно сам видел. В него Стас по сей день влюблён, но Фил его не зовёт, не просит. Он мог бы прийти ко мне, зная, что я не откажу, я не стану ему отказывать, и никто нас с ним не осудит, потому что это была бы забота, услуга, помощь. — Ахуеть альтруизм — засунуть в близкого человека свой член. Высший, нахуй, уровень доверия. — Его не хотеть невозможно, на него смотрят, как на ожившее искусство. Рик, разинув рот от восторга, рисует Фила и неприкрыто восхищается, даже Киан, который натуральнее ёбаного неба, на него исходит слюной. Его трахнул бы любой. Любой, блять. Даже брат родной впустил бы в постель. Но он хочет только тебя. Только тебя, еблана, хочет. А ты его довёл до ручки. Вместо того чтобы словами через рот попросить свести с тела несколько ёбаных букв, это сраное небольшое тату, и он его из-за твоих бесконечных доёбов срезал! С кожи своей, и без того в шрамах, срезал! — А кто же ему шрамов этих наоставлял? Так и хочется прошипеть в ответ, так и хочется взбелениться и жёстко ответить. — И как, пиздато теперь тебе, что моего имени там нет? Полегчало? Ты думаешь, что именно это нашу связь с ним держало? Кретин, сука. — Отталкивает меня, а я мог бы орать, мог бы сейчас броситься вперёд и ответить силой, мог бы многое. Я разъёбан, но не слаб. Однако он так неебически прав, пусть груб и звучит омерзительно, что мне тошно. А ещё вспомнился отсос в клубе шлюхой. Отсос же в душе, в отеле, когда он даже не дал себя коснуться, словно по привычке спокойно отдрочил и пошёл, позволив свой рот использовать, как одноразовый. Он позаботился о себе сам. Он сам о себе уже не впервые заботится. А ведь у него есть я. Есть «мы». Сука… что же так сложно-то?.. — Ну так взял бы и трахнул, — вяло огрызаюсь и тянусь закурить, ахуевая от того, насколько громко в ответ Макс рычит как разъярённое животное. — Я тебя сейчас уебу, Ганс. — Сплёвывает снова. — Я бы трахнул, поверь. Секс остаётся просто сексом, мы с ним это понимаем. Секс бывает без романтической любви. Любовь без секса? Нет. Не в нашем возрасте. Ходить за ёбаную ручку можно в пятнадцать, в семнадцать, похуй, во сколько лет, когда нет опыта и тело не приучено к удовольствию. Вот пока ты не распробовал, можешь смело, совершенно адекватно и спокойно терпеть и понимать, даже принимать чужие заёбы. В вашем же случае? Нет. Абсолютно нет! Ты что, не понимаешь, что ты его разрушаешь? Он же считает, что нежеланен. Он думает, что без волос, которые были ему так важны, без каких-то сраных мелочей во внешности, которые я даже не замечаю, он красоту свою потерял и потому стал не нужен даже тебе, даже тому, кто говорил, что любить будет несмотря ни на что. Он при тебе под боком трахает себя искусственным членом! Ты с головой вообще не дружишь? Ты комплексы у него новые хочешь пробудить? Это абсолютно унизительное дерьмо, ты хули как целка ломаешься и строишь комедию, ради чего? Что ты доказать пытаешься, что ты доказать его просишь? Он любит тебя, долбоёб, любит, и если ты не видишь, как многое он терпит, то ты — сучий кретин. Который, вместо того чтобы дать всё, что только возможно: любить, на руках носить, ласкать и говорить ему постоянно, какой он красивый и самый лучший, только мозг ебёшь. Я в ахуе. Я не просто в ахуе, я тебя уебать готов за него. За то, каким потухшим и тихим он стал. За то, как он в себя перестал вообще верить. Ему становится лучше физически, но ты расслабился рано, Ганс, потому что любая положительная динамика может внезапно ухудшиться, если страдает ментальное здоровье, если психика его, и без того потрёпанная, будет в разнос идти. Ты, блять, отца его убил! Но он простил это и принял. Ты убил человека, которым он восхищался, единственного родного человека, которого он любил! — орёт мне срывающимся шёпотом, рычит и брызжет слюной, глаза чернее тьмы, на лбу вена пульсирует. Макс всегда впечатлял в гневе, а сейчас мне кажется, он бы и вправду убил. Настолько сильно его любит?.. Или я настолько сильно в глазах его проебался? Настолько непоправимо? — Я не убивал его, — удаётся выхрипеть, моргаю и отбрасываю дрожащими пальцами сигарету, мне даже не хочется курить, настолько всё дерьмово, нахуй. — Не убивал, — повторяю тише, усталость накатывает, настроение не то что в минусе, оно где-то на дне бездны. — Морозов пришёл тогда с пузатым письмом, рассказывал про детство Фила, про то, каким он был уже после, про то, что это его вина случившееся в филиале Синалоа. Сказал, что рад, что рядом с его сыном буду я, одобрил, блять, — хмыкаю горько и отвожу взгляд, терпеть это давление, мягко говоря, нелегко. — Но я не убивал его отца. Он попросил мой ствол, но отказался руки мои в собственной крови марать, а может, просто боялся, что я сделаю всё дольше и жёстче. Морозов сам на курок нажал, стоя в метре от меня. Он сам себя убил, но об этом не знает никто. Только ты и я. — И не должен никогда узнать он, ты понял? Ни при каких условиях, Эрик. — Слышу сталь в голосе, прищуриваюсь, всматриваясь в его лицо, пытаясь ответы найти. — Почему? — Потому что это слабость человека, которого он боготворил и безгранично уважал. Потому что отец для него был синонимом силы и мудрости. Примером. А поступил его кумир в итоге как ебучий трус, сбежав от ответственности за совершённое, сбежав от возможности побыть у постели сына и оказать посильную поддержку. Сергей хуев Сергеевич сбежал, понимая, что его могут жёстко за задницу прищемить. Сбежал, потому что крупно и непростительно проебался, прекрасно зная, чем ему это всё могло грозить. Они, когда сидят высоко, когда срастаются с выглаженными костюмами, начинают сторониться грязи и крови. Им становится страшно от того, что их может настичь, потому что они очень многое сами знают и видели, они ёбаные приказы особой жестокости отдают. И Филу не нужно знать его слабым, не нужно знакомиться с жившим внутри его отца трусом. Пусть он останется в его глазах сбежавшим из жизни, но героем, который попытался вот так пожертвовать собой, чтобы за ошибку ответить и сына типа спасти. Потому что когда-то, незадолго до шестилетия, его бросила мать, сука просто от него отказалась. Теперь, получается, бросил, причём осознанно, отец. Ты бы хотел с этим жить? С тем, что от тебя дважды отказались. — Приподнимает бровь, отходит на шаг и снова закуривает, хуй знает какую по счёту сигарету. — Послушай, у него было очень ёбаное детство, отец вроде и был, а вроде и не особо, скорее откупался, искал психологов сраных, от которых Фила тошнило, он их органически по сей день ненавидит. Но Сергеевич очень хотел и свято верил, что эти бесконечные ёбаные бабы с высшим образованием Филу психику подправят, после того как мать бросила. Потом уже, когда мы были постарше, он втягивал его в свои амбициозные тёмные делишки. Отец его не был пиздец плохим, есть в разы хуже, но и хорошим отцом я назвать его не могу. Даже с натяжкой. Даже посмертно. Фил с детства неебически сильно недолюблен, с раннего детства считает, что был каким-то не таким, каким-то бракованным или испорченным, потому от него и отказались. Потом я, кретин, не разобравшись в ситуации, сверху добавил с инвалидностью. Теперь он полюбил тебя. Сильно полюбил, и это его в первую очередь пугает, потому что чувства для него — вещь страшная, он с ними сталкивается второй раз за сраную жизнь. И ладно со мной ошибок наделал, но мы проблемы наши решили и отпустили. С тобой он думал, что будет по-взрослому и иначе, с тобой он правильно со старта хотел, а ты начинаешь его душить, словно и без того жизнь не душила. И, блять, я понимаю. Тебя прекрасно понимаю, это всё сложно. Ты тоже вырос в пиздеце, из пиздеца же выбрался, ты должен проникнуться его историей как никто. Я до конца не могу всю эту хуйню с роднёй на себя примерить. У меня была идеальная семья, она же у меня и есть. У вас обоих нет ничего. Так станьте всем друг для друга. Сколько бы ему ни осталось. Люби его, я, сука, тебя прошу. Умоляю, если хочешь. Позаботься, окружи собой, он как кот от внимания и ласки становится ручным. Дай ему всё, что просит, а когда выведешь из клиники за руку в долгожданной ремиссии — решай проблемы и ревности, и недоверия, и всего остального дерьма. Не время сейчас. Не души его этим. Я боялся, что в нём желание жить пропадает, я позвал тебя от отчаяния, как последнюю надежду его встряхнуть и вернуть, а тут он на глазах начинает гаснуть. Это, сука, жутко. И я не посмотрю на ваш протест — если будешь исполнять, полетишь отсюда нахуй к своему Гарсия, а мы со Святом Фила собой окружим. — Я не знал ни про его мать, ни про психологов, ни про всё остальное. И понимаю, что очень мало информации имею о настоящем Филе, о том, кого бросили в детстве, кого дрессировали в казармах, кого окружали люди, что лезли с советами как дальше жить. Я не знаю, через какие пиздецы выплавлялась сталь его характера. Мне известно лишь, что Макс совершил в его сторону, частично о задании в картеле. Крохи, что рассказал его отец перед смертью. Знаю, что он сильнейший из нас, раз всё ещё после всего дерьма жив. Сильнейший, раз всё ещё борется, и такое ощущение, что со смертью один на один. И в эту самую минуту я Максу как никогда благодарен. Благодарен, что он пришёл и всё прямо сказал. Что он пришёл и вывалил на меня информацию, как снег на чёртову голову. Я благодарен, потому что и дальше бы как сволочь тормозил и бесконечно тупил. Благодарен, потому что, видимо, мне нужно было это услышать, нужно было, чтобы озвучил это Макс, от него доходчивее остальных, оказывается. — Он всю жизнь тебя любил, думаешь, принять это просто? — спрашиваю в ответ, потому что вопрос ощущается максимально больным и уместным. — Как бы ты относился к тому, что Свят любит всю жизнь Алекса, к примеру? Потом влюбляется якобы в тебя, вы проводите вместе несколько недель, и он уходит к нему спустя много лет и пережитого дерьма, уходит молча, нихуя не объяснив. Ты бы чувствовал себя ахуенно? Ты бы попытался понять? — Знаешь, разница в чём? И почему пример твой откровенно хуёвый, пусть я и понимаю, к чему ты ведёшь? — Жду, когда продолжит, пристально глядя в его куда более спокойные глаза. — Разница в том, что он почти умер. На моих руках почти умер как минимум дважды. Разница в том, что он всё ещё может в любой момент умереть, и это меняет многое и многое делает неважным. Это меняет всё. Я хотел всё между мной и ним исправить, я считаю, что исправить сумел. Он всегда меня любил и всегда будет любить, но уже иначе, я тоже. Он родной, очень близкий и очень важный для меня человек. Я всегда буду его защищать и всегда приду ему на помощь. Он кровный брат моей куколки. Просто прими это, просто смирись с тем, что у него есть прошлое, у нас с ним оно есть. Если это не стало проблемой для меня и Свята, потому что мы решили просто быть, почему это проблема для вас, когда поблизости бродит смерть? Наслаждайся тем временем, что у вас есть, не отталкивай его, не испытывай его чувства и сердце, а за собой вперёд веди, взяв за руку, покажи, как хорошо ему может быть с тобой, покажи ему, чтобы он захотел следом идти и бороться с утроенной силой. А не пытался в себе жизнь погасить. Иначе в чём смысл? Иначе зачем ты здесь? — Он сам тебе про тату рассказал? — клокочет в горле хрипом скопившаяся со слюной боль, прокашливаюсь и затягиваюсь в полные лёгкие, хоть курить и не хочу. Горько, блять, до тошноты. От всего разом горько. — Нет, но я торчу в «Шарите» уже месяцы и знаю весь персонал отделения, потому мимо меня ничего, что с ним случается, не проходит. И просто чтобы ты понимал, насколько ёбаный дебил, он собирался, когда войдёт в ремиссию, после контрольной химии, когда ему наконец разрешат, татуировку забить. Он мне об этом рассказывал, мы даже эскиз частично нарисовали. Теперь же там будет очередной шрам. Да блять… — Я не думал, что он её срежет, казалось, что просто пытается на эмоции развести, а потом тупо не успел среагировать. Он отрезал кусок кожи и даже не вздрогнул. — Хочется поёжиться, потому что боль терпеть никто из нас не любит, пусть и можем в критических ситуациях с лёгкостью. И когда картинка снова в голове всплывает, кривлюсь в ёбаном отчаянии, желая снова обратить время вспять и не допустить. — Он настолько за всё это время к боли привык, Ганс, что дозой больше, дозой меньше, особой разницы не чувствует. Что не означает, что нужно добавлять сверху. — Выдыхает, зачёсывает волосы к затылку, смотрит на телефон, проверяя который час. — Я поехал, надо поспать пару часов, Свят без сил уснул, так что приедем к вам через пару-тройку часов в «Шарите». У куколки вечером самолёт, они хотели вместе время провести. Не предугадаешь же, что, когда и как может произойти. Давай, возьми себя в ёбаные руки. Нет, сука, сил уже на вас смотреть. Поверь в возможность вас. Я же, несмотря на огромную кучу пиздецов и препятствий, в нас с куколкой поверил. Что мешает тебе, если чувства взаимны? Это же основное, это самое главное. Чёртова любовь. — Откидывает очередную сигарету и похлопывает меня по спине, быстро приобняв, и запрыгивает за руль. Я же, засунув руки в карманы, смотрю, как отъезжает, смотрю до рези в глазах, пока не скрывается из виду. Поднимаясь обратно в квартиру, понимаю, что вряд ли смогу сегодня хотя бы на час уснуть. Спать теперь не хочется вообще, ибо слишком о многом стоит подумать, прежде чем я поеду к нему. А поехать к нему сию же секунду хочется. *** Переступая порог палаты, я никак не ожидаю увидеть Фила под капельницей, надеясь застать или спящим, или лежащим в полудрёме, или просто занимающимся какой-нибудь хернёй в ноутбуке. В итоге же… въёбываюсь в его фигуру на кровати, глядя, как медсестра берёт у него снова кровь из артерии, а из порта подключичного тянется длинная система, которая подаёт какой-то очередной раствор в его уставшие вены. Капельница внеочередная, её быть в расписании не должно, я лично видел количество препаратов, что в него должны были вливать в ближайшие дни, а то и недели. Страх. Первое же, что остро ударяет под дых. Страх врывается в меня как поток сквозняка, а кожа покрывается омерзительными мурашками. Я и правда расслабился, Макс, как никогда, точно подметил это, расставив ярчайше акценты, и теперь, в свете увиденного перед собственным носом, каждое его слово звучит в голове громче и громче с каждой минутой. Этот гул нарастает неумолимо, и упасть на колени перед Филом, умоляя простить меня, ёбаного долбоёба, кажется единственно верным решением. Просто попытаться объяснить, что я тупил не потому что мне нравилось его испытывать или что ревность моя — не попытка его унизить или показать, что он не заслуживает доверия, не достоин моего внимания или ласки. Хочется всё вывалить огромным пульсирующим комом эмоций, хочется у постели его поселиться, закрывать собой от тени, в углу притаившейся. Не подпускать чёртову суку, что, едва увидев улучшения, снова решила поближе подобраться. — Привет. — Присаживаюсь на корточки напротив его, повёрнутого в сторону окна, лица. Он лежит на боку, прижимает длинные бледные пальцы к месту забора крови, медленно моргает и выглядит пиздец, насколько измученным. Проговаривает одними губами ответное приветствие и до ахуя этим пугает. Пугает до сучьей предательской дрожи. — Что случилось? — Я пытаюсь проглатывать дрожь, пытаюсь говорить спокойно, но волнение сочится из меня порами. Всматриваюсь в его глаза, пытаюсь там ответы найти, но вижу лишь зияющую пустоту. Надеясь, что не я тому виной, но прекрасно понимая, что ошибаюсь. — Давление упало, — тихо и хрипло звучит, словно это первое, что он сказал вслух за много часов. — В итоге поход поблевать ночью закончился обмороком. Весело, — хмыкает под нос и закрывает глаза, отгораживается от меня тонкими веками, словно ширмой. — Твой желудок будет ещё долго приходить в норму даже с травкой и прочей терапией, и мне жаль, что я не могу найти то, что все симптомы убрать сможет, — глухо и больно, провожу вдоль его точёной скулы, убирая длинную прядь, видя, как сквозь пушистые ресницы на меня пристально смотрит. Красивый до одури, и щемит внутри, как будто сердце в чёртов капкан загнали и пронзили острыми зубьями. Щемит пиздец. Щемит особенно сильно, когда двери палаты открываются, и к нам приходит одна из медсестёр, занося ещё один блядский букет с разноцветными розами. Огромная охапка красивых цветов на длинных толстых стеблях со способными легко ранить шипами, перетянутая толстой шёлковой лентой, как контрольный выстрел в мой и без того болящий висок. Свежие бутоны: розовые, белые, молочные, красные, синие — всевозможные оттенки от пастельных до искусственно ярких. И поблескивающая серебристым боком открытка, затерявшаяся между ними. Медсестра протягивает букет мне, то ли решив, что я его заказал и теперь хочу вручить лично, давно поняв природу наших отношений — не раз видела меня в больничной постели с ним в обнимку. То ли просто ей тяжело его удерживать в руках, да и не её, собственно, дело, от кого, зачем и почему здесь цветы. Я же без видимых эмоций, прикусив до боли изнутри щеку, открываю открытку, чувствуя внимательный, пронзительный и становящийся всё более выстуженным взгляд. Смотрю на каллиграфию, красивые тонкие буквы, словно и правда пером написаны, очередной комплимент и глазам, и оттенкам его красоты, такой же разнообразной, как и оттенки подобранных цветов. И то, как Фил его восхищает, как вдохновляет, как ему хотелось бы снова нарисовать его. Пожелание хорошего самочувствия. К конверту приложены наброски, не сразу мной замеченные. Наброски — полный пиздец, потому что довольно откровенные. Я бы сказал, смелые, и очень надеюсь, что Рик не видел его без одежды, чтобы суметь так достоверно передать и линию молочных бёдер, и округлость задницы, и тонкие вены, которые напрягаются у Фила в паху, когда он даёт себе физическую нагрузку. Я надеюсь, это просто совпадение, что это фантазия энтузиаста, играющее художнику на руку воображение. Я просто надеюсь, что этому есть объяснение, когда смотрю, как Фил, потянувшись, забирает у меня стопку листов, рассматривает бегло, не пытаясь зацепиться хотя бы за что-то взглядом, словно это не вызывает в нём особого интереса, а после откидывает на тумбочку, даже не среагировав, когда они расползаются и частично на пол слетают. Ревную ли? Вопрос откровенно глупый. Конечно, я ревную. Я не просто ревную, меня всего колотит, и чтобы не так сильно палиться собственной реакцией, сжимаю в кулаки начавшие подрагивать руки и просто смотрю на Фила. Просто смотрю, молча, потому что боюсь снова сказать что-то не то. Молчу, потому что он, видимо, уже ждёт очередного пиздеца на свою уставшую голову. Молчу, потому что, если быть честным, он, вроде нихуя не сделал, ни единого шага навстречу этим ухаживаниям. Я не верю, что он просто разделся бы для него, не верю, что касаться себя позволил бы, потому что гордый в первую очередь и не такой доступный, как может показаться из-за поведения порой. Я не верю, это невозможно, потому что негде как минимум. На набросках были смятые простыни, были декорации, в реальности точно сложно выполнимые, потому что Фила выпускают только со мной, а в палату тащить уёбка он бы не стал. Молчу и лучше бы и дальше молчал, потому что вместо того чтобы задать вопрос о художнике, спрашиваю совершенно другое: — Макс сам выбирал для тебя игрушку? — Он понимает, о чём я, с первого слова, не понять тут невозможно. И я не знаю, почему это важно. Пусть и логика в вопросе просматривается, ведь да, он правда мог, он знает Фила лучше остальных: и предпочтения, и необходимый ему размер, и многое другое, сука, и это ещё хуже, чем наброски на разбросанных листках. Хуже. А ещё это не вовремя, потому что ему и без того хреново, а я… Блять. — Конечно, взял и измерил старательно свой член, и купил для меня точную копию. Тебя только это интересует? — Агрессивно звучит, а я морщусь и выдыхаю, прикрыв глаза. Нет, не это интересует, но я не знаю, как ему свои ощущения объяснить, а хочется быть максимально честным. — А чего про позирование не спрашиваешь, м-м? Может, я прямиком в беседке перед ним, как звезда порно, задницу раздвигал, чтобы он ещё и дырку зафиксировал, но так увлёкся рассматриванием, что забыл запечатлеть на бумаге. Я же знаю, что для тебя просто шлюха и мразь, крыса, ублюдское отродье, которому нужен только секс и ничего кроме, лишь потому, что я тебя захотел. — Остановись, пожалуйста, — прикладываю пальцы к его губам, видя снова океаны боли в его глазах, жалея о вопросе, пусть и хотелось бы реально узнать: так это или нет? Но он накрутил сверх моих самых смелых промелькнувших мыслей в десятикратном размере. Накрутил зря. — Онлайн доставка, Гонсалес, я просто выбрал себе чёртов хуй, смазку и всё, что мне нужно, заказал и попросил его привезти. Макс мой долбаный курьер, тот, кто и вещи мне покупает да стирает, и заказанное мной оплачивает и привозит. Задрал со своей ревностью, ёбнулся уже на всю голову. — Успевает в сторону руку отвести, не позволяя погладить по запястью с очередным мелким синяком от иголки, что дырявила его артерию. А я хочу не просто погладить, хочу поцеловать… Потому что знаю, как ему больно, а мне бы боль его забрать. — Послушай, — начинаю примирительно, пусть голос и подрагивает от эмоций, — это сложно, ладно? Я ревную, я очень сильно ревную, но не потому, что считаю, ты шлюха или мразь, как ты выразился. И нет, я не считаю, что ты готов упасть на ближайший хуй, что у тебя ебля как смысл жизни и всё в этом роде. Я просто боюсь. Я пиздец, как сильно боюсь, и это страх так работает, это он дорисовывает, заставляет додумывать и накручивать себя. Это не оправдание, я понимаю. Но мне страшно, что ты можешь уйти и от меня, и из жизни вообще. Мне страшно, и в этом страхе я постоянно варюсь, он делает мои мысли безумными и хаотичными, непоследовательными и противоречивыми. У меня из-за этого внутри постоянно абсолютная вакханалия происходит. — Сложно формулировать, сложно выразить слова правильно, сложно говорить, когда он так внимательно внутрь меня смотрит. Но я хочу откровенно всё ему рассказать. Я хочу открыться максимально. — Я ревную, потому что вижу, что не даю тебе необходимого, потому что вижу, что меня недостаточно. И тебя не должно волновать отсутствие опыта у меня в подобных отношениях, это лишь мои проблемы, и мне с ними разбираться, как и с собственным болящим мозгом и отравляющими мыслями и эмоциями. И всё это дерьмо тебя не должно задевать, особенно в твоём состоянии. Всё, что там внутри меня варится, не должно влиять на тебя, на нас влиять не должно, и я пытаюсь с этим справиться. Очень сильно пытаюсь, но, как ты успел заметить, откровенно хуёво у меня выходит. Я ревную не потому, что хочу тебя обидеть, обвинить или унизить. Я ревную, потому что в себе не уверен, я ни в чём не могу быть уверен, ты же понимаешь, ты же знаешь всё и видишь. У нас изначально всё неправильно началось, у нас всё криво и ёбано со всех сторон, и куча отягчающих обстоятельств. И я не понимаю, как тебе всё это может быть нужно, когда есть восторгающийся поклонник, что дарит шикарные цветы и в рот заглядывает, или Макс, которого ты знаешь с подросткового возраста. Вам комфортно и тепло вместе, вы давно характерами притёрлись, приняли друг друга такими, какие есть. Он вызывает у тебя искренние эмоции, с ним ты улыбаешься и можешь позволить себе расслабиться и быть собой. Со мной же лишь ругань, выяснения и перманентное напряжение. С ним ты мог бы получить всё, что захочешь, а я ставлю условия или ультиматумы, потому что нахуй запутался и в себе, и в происходящем. — Много слов. Много-много-много. Но я не могу теперь остановиться, у меня остановиться не получается. Поток не стихающий, эмоции выплёскиваются, голос хрипит, а он всё смотрит и смотрит. Молча… — Я сильно торможу из-за неуверенности в своих силах и страха. А всё потому, что я не привык бояться, Фил. Для меня это дикость. Ведь если бы я трясся от страха каждый раз, когда что-то в моей жизни случалось, уже давно бы сдох. В той среде, что я рос, те, кто боятся, не выживают. Их либо прогибают авторитетом или обстоятельствами и сбрасывают в яму, полную дерьма, где остаётся только пресмыкаться, либо убирают, потому что не считают достойными даже просто по земле ходить. Я в очень суровом месте родился. Очень суровую школу жизни в картеле прошёл, мне пришлось очень много откровенно хуёвых вещей сделать. И я знал всегда о грязи и боли, о пытках, о крови, о способах убить без оружия и многом другом. У меня множество разнообразного опыта, как у бойца карателя и исполнителя. Но я полный ноль в отношениях. — Промаргиваюсь и всё же до руки его дотягиваюсь, глажу бледное запястье, рассматриваю синеватые точки от мест проколов. — У меня была лишь Мария. — Вспоминать её после полученной от Джейме информации почти дико. Понимать, что я её, вероятно, настоящей и не знал. Или же собственными поступками личность её светлую испортил: не приложив физических усилий, я когда-то повлиял морально, и потому, как итог, косвенно, но в смерти её виновен. И мне бы скорбеть, но скорбь больше не просыпается. Мне жаль, что так вышло. И на этом, как бы уродливо это ни звучало, всё. Фил же при словах о ней слегка морщится, но молчит, а мне бы хотелось хоть слово услышать. Пусть сказал бы, какой я редкостный дебил. Дал бы оценку моим поступкам или словам. Но… Он просто ждёт? Возможно, ему важно услышать всё от начала и до конца? — У нас были ужины при свечах, много бесконечно романтических ужинов, они стали буквально ритуалом. Сначала поесть, заставив либо меня готовить, либо отправиться в ресторан. После обязательно прогулки где-нибудь на пляже или по набережной. Просто по улочкам, за руку, чтобы пиздеть о какой-нибудь хуйне незначительной перед не менее ритуальным сексом. Потому что как может свидание считаться полноценным, если мой член не побывал в ней? Странная логика. Странно работающая у нас тогда. И всё складывалось очень типично, наверное, как у всех самых обычных пар, если исключить мои кровавые руки. Подарки, цветы, внимание, что-то девчачье, что ей требовалось. С ней нужно было быть дозированно страстным и нежным. Максимально внимательным и уметь вовремя либо оборвать поток её истерики, либо потакать капризам. С ней было понятно. Но я не знаю, как быть с таким, как ты. Как не унизить тебя своим отношением, потому что ты равный. Я не знаю, как обращаться с мужчиной. Как красиво и правильно показать тебе свои чувства и заботу. Как научиться целиком и полностью доверять, зная, в чём мы варились оба и через что прошли. Вопрос доверия всегда у нас острый, и что с этим делать, как опыт отпустить и просто открыться нараспашку и без подозрений, скажи? Как отпустить твоё прошлое, как закрыть на него глаза и жить лишь настоящим, с надеждой на будущее? — Не отвечает по-прежнему. По-прежнему молчит. Но в глазах его понимание плещется, спокойствие и желание выслушать. Удивительно незнакомые мне оттенки в его исполнении. Удивительно откликающиеся. — Я кромсаю себя изнутри ради тебя, свои взгляды сотни раз перевернул вверх дном и принципы затоптал, потому что иначе не смог бы ни любить, ни защитить. А защитить и уберечь вдруг захотелось. Не как друга или брата, как своего, как что-то безумно близкое и необходимое, как что-то настолько ценное, что собственная жизнь показалась никчемной, если ты стоишь на чаше весов. Я умею разговаривать на языке жестокости и крови, на языке угроз, языке смерти… и когда мне сказали убить тебя, всё, что я смог — в ответ рычать, что придётся через меня переступить, чтобы желаемого достигнуть, что я, без вариантов, закрою тебя собой, что убрать не позволю, пока дышу. Когда мне сказали, что хотят срезать тату с твоими глазами с моей кожи, я предложил сердце моё в ту же минуту вырвать, вырезать каждый блядский орган, потому что ровно на каждом ты. Только ты. Ты меня всего собой пропитал. Я совершенно в тебе потерян, в тебе же, в чувствах к тебе себя нашёл. Всё зациклено вокруг, ты орбитой стал, ты стал ориентиром, приоритетом, абсолютом стал. И когда возникает прямая угроза, когда кто-то хочет тебе навредить, у меня нет ни единого сомнения, нет ни секунды промедления, я готов весь мир уебать, только бы тебя спасти. И когда Диего спросил: ты или Софа на чаше весов? — делаю паузу, видя, как внимательно слушает и не перебивает, глаза же его всё глубже и глубже, как блядски опасная бездна становятся. Втягивая в себя как в водоворот. А я как никогда чувствую этот особый коннект, что установился: это понимание, эту связь, что как невидимый канат становится лишь осязаемее. Он сейчас близок со мной как никогда. Я же близок с ним. И это ахуительное ощущение. — Я выбрал себя, Фил, — честно отвечаю, — потому что не могу выбрать между вами. Я предпочту убить себя, чем причинить вред тебе. Но когда оказался рядом, когда приехал, начал делать ошибку за ошибкой. Рвался к тебе, тащило как магнитом, но что говорить, как себя вести, что в принципе делать, вообще не думал. Казалось, самое сложное — приехать, понимаешь? Приехать и увидеть, что ты с ним. Спишь на его коленях, его пальцы перебирают твои волосы, въебаться как в стену в вашу близость и сдыхать внутри от зависти. Но я всё равно приехал и готов был вариться в боли, но оставаться рядом. А потом оказалось, что между вами не осталось ничего, что всё изменилось. Что путь для меня открыт, что ты этого хочешь, и это ввело в ступор. Потому что я ехал к тебе тому, который не был моим, который быть моим не хотел. Мне сложно. И я не хочу думать о том, что ты спал с ним множество раз, десятки, возможно, сотни, у тебя было с ним в разы больше, чем со мной, и это было хорошо. Я не хочу думать о том, что ты наслаждаешься чужим вниманием, что тебе нравится этот лохматый придурок с его бесконечными картинами и цветами. Что он лучше меня, что с ним тебе спокойнее. Я не хочу… Но я думаю, потому что пиздец, как сильно боюсь всё проебать и из-за страха косячу ещё больше. Много слов, очень много сумбурного бреда, но руки мои дрожат, дрожит в груди, глаза лихорадочно по его лицу спокойному бегают. Я боюсь. Я сейчас боюсь ещё сильнее, потому что откровения подобные могут прийтись ему не по вкусу, и он будет чертовски прав. Боюсь, потому что рядом с ним это состояние перманентное. Боюсь, но как же я хочу просто быть с ним, просто насладиться близостью, просто утонуть в принятии друг друга. Я боюсь, но… — Прости, — выдыхаю и подаюсь ближе, буквально оказываясь не на корточках, а на коленях у его постели, едва ли не лицом к лицу. — Я не хотел доводить тебя до того, чтобы ты отрезал часть себя. Я не хотел, чтобы ты начал думать, что недостаточно хорош, что я тебя не уважаю или стараюсь принизить поступками. Я не хотел, чтобы ты решил, что недостоин чего-либо, что я выёбываюсь, чтобы набить себе цену. Я просто не знаю, как правильно, у меня нет опыта, я не понимаю вообще, что делать, двигаюсь вслепую. Мне нужно очень много времени, чтобы всё внутри по полкам разложить и с собой же справиться. Мне нужно научиться принимать твою близость с Максом, осознать, что есть грани у вот таких чувств, что существует и подобная близость, которая мне и нашим с тобой отношениям не угрожает. Мне нужно научиться принимать как факт, что твоя потрясающая красота всегда будет привлекать внимание, и научиться доверять тебе беспрекословно, научиться уверенности, вырастить её в себе. Я хочу найти правильный подход, я хочу быть идеальным для тебя, я хочу заботиться так, как тебе нужно, ухаживать так, как тебе нравится, и не унизить, словно я ставлю тебя в заведомо слабую позицию. Мне нужно провести огромную работу над собой в очень сжатые сроки, потому что всё осложнено твоим физическим состоянием, которое пугает не меньше всего остального. И это очень сильно мешает и сбивает с курса, я начинаю спешить и делаю лишь хуже в попытке добиться твоего желания бороться и жить. И я понимаю, что проебался уже не раз, не два, а десятки, возможно, сотни раз. Но я так сильно тебя люблю, так сильно хочу, чтобы всё получилось, что готов умолять, если это поможет, только не опускай руки, я попробую всё исправить, я обещаю тебе, — не успеваю договорить, застревают слова в глотке, потому что с каждым моим словом я оказывался к нему всё ближе, он подавался навстречу в ответ и в конце концов просто сократил оставшееся между нами расстояние, мягко, но настойчиво целуя. Прикосновение прохладных губ оказывается как глоток чистейшего воздуха, который раскалившиеся добела лёгкие остужает собой и приносит приятный внутренний покой. Он не сказал ни слова, вообще ничего, но руки его к себе ближе тянут, а рот раскрывается, стоит лишь мне мазнуть языком по его губам. Податливый, будто масло, ласковый и хрупкий, чувственный, дрожащий напротив, заставляет ахуевать от чувств, которыми накрывает до пощипывания под опустившимися веками. Он не сказал совершенно ничего, но моя обувь снята, майка в сторону отброшена, я оказываюсь в его постели, чувствуя, как тянет ещё ближе, словно пытается в себя втереть, и лишь система капельницы отвлекает моё внимание от его тела. — Прости. — Влажно целую в шею, а после в натянувшуюся от порта кожу, дышу им, а мурашки по спине скользят туда и обратно от поглаживаний длинных пальцев. — Я тоже не знаю, как правильно, — не надеялся, что Фил будет хоть что-то говорить, но он начинает. Тихо и хрипло. Вкрадчиво мне на ухо. Чрезмерно интимно в моменте. — У меня был лишь Макс, который стал и братом, и другом, заменил всех остальных, потому что семьи у меня толком не было, не было вообще никого, я всегда людей подпускал крайне хуёво. Им нужно было меня либо морально, либо физически нагнуть. И речь сейчас вообще не о сексе, хотя тут ровно те же проблемы были. Сначала просто похоть в мою сторону, после брезгливость из-за инвалидности, моя разъёбанная в ноль самооценка из-за мешка дерьма, раскромсанная с детства психика, ненависть ко всему миру и желание просто по-сучьи идти против всех. Был Сойер, который метался между нами, чаще молча находился рядом, многое впитывал и выслушивал, но всегда выбирал не меня — Макс стал его орбитой. Был отец, который порой становился для меня тем самым идеалом, а после сам же иллюзии уничтожал и больно бил в лицо реальностью. Стас стал своего рода открытием: шутоватый, делающий вид, что недалёкий, на самом деле умнейший человек, который увидел именно меня и не ушёл, как все остальные. Вот и получается, что отношения полноценные были с одним, с натяжкой — двумя. Меня или использовали, или использовал я. Меня либо хотели, либо мной брезговали, пока была красота, но её не осталось. И потому моя уверенность и самооценка в очень глубокой и немолодой пизде, Эрик. И мне пиздец, насколько сложно поверить, что тебе — здоровому, ахуенному мужику — может понадобиться такое, почти сдохшее уёбище, как я. От меня, кроме проблем, нет ничего: мало того что болен, так ещё и принёс тебе кучу дерьма своим прошлым, гроблю твою репутацию, твоё здоровье и твой авторитет. Порчу твои отношения с человеком, за которым ты без сомнений шёл годами. И я понимаю, что было бы проще без чувств нам обоим. Мне — потому что поздно, и это лишь расстраивает и вводит в депрессию и тоску, потому что мысли в голове проскальзывают о том, что всё могло бы быть иначе. Если бы я не был болен, если бы не провоцировал тебя, и ты не сорвался тогда, если бы не было ещё множества различных «но». А ещё ты любишь женщин, красивых и нежных, у тебя глаза горят, у тебя тело реагирует на них неосознанно даже. И если тебя пугает то, что я снова уйду к Максу или к кому-то другому, что умру в конечном итоге, то меня пугает, что ты поймёшь, какое я дерьмо. Дашь надежду, но поймёшь и выберешь себе или докторшу с её идеальной осанкой и опытом, или чистую и молодую девочку, которых много у тебя на родине, станешь для неё героем, потому что это в твоей крови, спасёшь её из лап системы и построишь семью. Меня пугает, что ты можешь этого захотеть, и я сразу же проиграю. Я боюсь тоже, Эрик. Потому и гоню. Боюсь, потому что начать, поверить и потерять страшнее, чем задумываться на эту тему и сожалеть о неслучившемся. Мне легче сдаться сейчас и дожить, сколько ни выпадет, не мучая тебя, не привязывая и не привязываясь самому. Я и без того всё, что только мог, испортил с тобой. Только с Максом получилось исправить всё, отпустить прошлое и вернуть утерянное доверие, став близкими людьми, родными и понятыми друг другом. — Я никого, кроме тебя, не хочу. Ни смотреть, ни трогать. Я хочу попробовать с тобой и жить, и победить болезнь, и построить будущее. Я хочу тебя любить, я хочу постараться сделать правильно, если ты поможешь мне и направишь. Давай учиться вместе, раз мы оба, оказывается, в своём возрасте малоопытные дебилы в плане отношений. Ты ведь хочешь быть моим? — Звучит как… очень странно, очень волнительно, очень болезненно звучит. Вопрос кажется и безумно правильным, и совершенно несвоевременным, неуместным. Многое мы успели друг другу сказать, ещё больше хочется, и это помогает слегка успокоить бурю внутри. Успокоить… совсем незначительно. И бесконечная синева небесного взгляда, грозовая уже который день, вдруг проясняется. Он так близко, тёплый и податливый, ласковый и расслабленный, обнимает, позволяя в шею себе уткнуться, и дышит вместе со мной в унисон. Гладит вдоль спины, гладит-гладит-гладит, пока не начинает рука его замедляться. Он, вероятнее всего, снова не спал плюс плохо себя чувствовал, стрессовал, и теперь организм вырубается от усталости. Я же аккуратно ложусь сбоку, аккуратно его, сонного, в руках моих поворачиваю на бок, чтобы не вырвать капельницу, обнимаю поперёк живота и затихаю, вдыхая его запах, убаюкиваясь им. И так хорошо… Так чертовски правильно и спокойно становится. И кожа его в шрамах под моими пальцами вызывает так много эмоций, что те комом в горле встают. Как и края пластыря заклеенной раны, что получена по моей вине. И подрагивающий напряжённый живот под моей рукой, и то, как проступает мышечный корсет, тренированный годами. Как он вжимается в меня спиной сквозь сон. Хорошо… застрять бы в этом моменте теперь. Просто сохранить, как точку, к которой всегда можно вернуться, если снова начну хуйню, не поддающуюся контролю, творить. Хорошо… И почти жаль, когда к нам приходят Макс со Святом. Тихо заходят и видят, что Фил спит в моих руках с уже отключенной капельницей, заползший почти полностью на меня сверху, присаживаются с пакетами на диван и тихо о чём-то разговаривают, стараясь не шуметь, просто ждут, чтобы после позавтракать, отвлечь какими-то мелочами, разряжая ещё больше обстановку. Я стараюсь делать вид, что не замечаю сканирующего ртутного взгляда, который пристально и внимательно следит за всем, и того, как Макс, даже улыбаясь на отдельные реплики, остаётся с совершенно серьёзными глазами, с которыми я сталкиваюсь не единожды. И, блять, в кои-то веки это не пробуждает глупую и уязвлённую ревность, ущемлённая самооценка и неуверенность не выливаются всеми красками раздражения — это пробуждает почему-то благодарность. За то, что он есть у Фила, что будет всегда на его стороне, что всё это время рядом находился и оберегал, заботился и дарил тепло и близость. Даже простую человеческую. Такой человек рядом нужен каждому. У меня ведь есть Диего, есть Алекс, который навстречу рванёт по первому зову, есть опять же Макс, который и советом поможет, и пизды, если потребуется, даст. А у Фила кто?.. Стас? Сомнительно. Брат, который даёт о себе знать изредка и появился не так и давно. Макс. И неизвестно, что там с Вестой. Меня одного по жизни ему будет мало, Фила должны окружать люди, которым он может довериться, у каждого такие люди должны быть — я не имею права его ограничивать, я ограничивать его не хочу. И что-то неумолимо меняется: он выглядит спокойнее, стабильнее, расслабленнее. Когда тяну к себе за руку, садится на колени… уже как-то привычно. Позволяет себя обнимать, мимолётно оставляя поцелуи на ахуительной шее, позволяет собой дышать, молча находясь рядом, позволяет переплетать наши пальцы, гладить его изящные запястья, целовать их, насрав, что за нами наблюдают. Держаться за руку, прогуливаясь по парку всем вместе, слизывать с его губ сладковатый привкус травки, ловить горячий выдох в поцелуе, возбуждаться до ахуя, раскаляться как на медленном огне от этой томности и того, как сужается фокус на его глазах и губах. Как не получается убирать от него жадные ладони, как горяча под прикосновениями кожа. Как мне глубоко похуй, когда мимо проходит ёбаный Рик, и слышу, что Фил здоровается, а я же в этот момент шею, к которой влечёт, как пчелу к пыльце, мечу губами, слегка покусываю, посасываю кожу, трусь об неё едва проступившей щетиной. Я хочу его, я так сильно его хочу, но спешить будет неправильно. Мы только поговорили, мы только озвучили взаимные страхи, бросаться трахать его сразу же будет неуместно и демонстративно после всего сказанного. Я хочу его, он соблазняет каждым взмахом ресниц, и я не могу поверить, как не замечал раньше, но Фил всегда разворачивается в мою сторону, всегда прогибается под мою ласку, всегда подставляется, позволяет любую вольность, и мурашки на коже его перманентные. Он чувствителен под моими руками и губами. Чрезмерно. Он не скрывал этого, не отталкивал, только если я не перебарщивал, он наслаждался мной слишком сильно и лишь просил не дразнить, потому что это изматывает. Я не знаю, почему не бросалось это в глаза, но он постоянно давал всем понять, что он в моих руках, потому что чувствует там себя правильно, он сам в мои руки шёл, сам же себя мной метя, не дождавшись от меня подобных шагов. И, сука, я — долбоёб. Не новость. Но сейчас, сейчас мои поступки ещё глупее кажутся, мои требования и ультиматумы, моё недовольство. Он ведь ни разу не сделал ничего, что хотя бы минимально компрометировало. Не давал поводов. Даже принимая чужие цветы, он ровно при этом же человеке выделял лишь меня. Он постоянно выделял меня среди остальных. Он при Максе со мной был тактильным и близким. Он делал это так естественно и правильно… Я дебил. Дебил в квадрате. И потому крепче в руках сжимаю, сжимаю так сильно, что вздрагивает и мягко поглаживает меня по предплечью, не прерывая разговора с Максом, что стоит напротив нас. Он что-то там втирает про тренировку, а потом о том, что нужно ещё успеть перед операцией сделать, а я, уткнувшись в его плечо, прикрыв глаза, кайфую, пока Свят пропускает длинные пряди искусственных волос на голове Фила сквозь пальцы, отмечая, что оттенок очень красивый и качество ахуенное, обещает найти самого лучшего мастера, проконсультировавшись со своим. Свят подаётся вперёд и целует Фила в макушку, поняв, что с колен моих брата не стащит, чтобы обнять, и они с Максом уходят, оставляя нас наедине. Мы молчим, только тишина эта теперь без внутреннего напряжения. Я смотрю в его глаза, смотрю долго, пока он не приближается и не целует сам. Оказываясь лицом к лицу, сжимая мои бёдра ногами, утрамбовывает в спинку лавки, и вот так, под палящим солнцем я шоколадной ириской таю. С ним таю, без вариантов. Пусть и хочется спрятаться в тень беседки или утащить его в машину и увезти в отель, где зацелую на смятых простынях и наслаждением до отключки запытаю. Но ему нужно быть чаще на свежем воздухе, стоит выезжать не только на тренировки или прогулки вне клиники, но и в лес, растущий неподалёку, в паре километров. Ему нужно много качественного отдыха и сбалансированное питание. И лишь несмело надеюсь, что ему действительно для всего этого, для максимального комфорта и полноценной жизни нужен ещё и я. Нужен… Не зря ведь он так крепко к себе прижимает, словно хочется сожрать самому. Прижимает так сладко. А я дико его в этот момент люблю. Люблю до безумия. *** Ухожу перед закрытием клиники, пусть и могу остаться, но кажется, что это создаст ненужное нам сейчас напряжение, что это окажет на него давление или обяжет на близость. В попытке перестать проёбываться, решаю перестраховаться и потому долго, безумно долго и безумно чувственно целую, сдерживая выплёскивающуюся изнутри страсть. Целую жадно, целую с нестерпимым голодом, пока насильно не отрываюсь от его зализанных губ. За долбаную шкирку себя оттаскиваю, потому что не могу от него отлепиться ни на минуту за этот бесконечно-прекрасный, проведённый вместе, день. Он не просит остаться, не выглядит обиженно, смотрит сверкающими в полумраке слишком влажно и томно, глазами и позволяет уйти, перед этим позволив погладить по синяку на запястье. Я ухожу, неимоверно сильно желая остаться. И всю дорогу домой курю и почему-то смотрю в зеркало заднего вида. Смотрю на разделительную полосу на асфальте, гипнотизирую её, она кажется попросту, сука, бесконечной. День увеличивается стремительно, ещё буквально недавно темнело ближе к девяти, сейчас же одиннадцать, а я вижу закатное солнце на горизонте, и вокруг довольно светло, спокойно можно шастать без горящих на улице фонарей. Я смотрю на чёртову разделительную полосу, и она располовинивает меня надвое, на противоборствующие друг с другом части, одна из которых истошно вопит и требует вернуться обратно и с ним остаться в постели, вторая — подгоняет в спину, просит не спешить. Мне эгоистично хочется его окончательно присвоить. Высказав собственные страхи, сумев приоткрыться, пока он «тёпленький», просто забыться на время и быть. В нём быть. С ним быть. Пока реальность не уебёт снова, а она ведь, мразь такая, стопроцентно хоть чем-то, да уебёт. Не может быть, чтобы стало налаживаться по всем фронтам. Хотя про Диего спокойно пока что не звучало ни слова. Он волнует меня тем, что пытается слишком сильно оградить, этим себя же подставляя. Волнует, что он против всех по факту практически один: бойцы картеля не заменят человека, что стоит рядом и понимает тебя без слов. Я должен быть с ним, я быть с ним не могу. А теперь и Альварес чаще всего просто молчит, присылая мне по ночам одну многозначительно жирную точку, что значит лишь то, что они оба живы. Что происходит в Синалоа, до меня не долетает. Сикарио, что торчат на базе, ровно так же без информации, ограничены и оглушены. Нам всем приказано сидеть на жопе ровно. Сидеть же на ней никто из нас, особенно в такое время, не привык. И если меня сильно отвлекает и замещает собой любую из тем Фил, то у них подобного фактора нет, и потому волнения начинаются уже на грани паники среди отряда, что выделен мне для быстрого реагирования в случае необходимости защиты меня или детей. Только я не могу выделить сраного времени туда слетать, я не могу это никому сейчас доверить, мне некого попросить заниматься проблемами, потому что Макса втягивать по-прежнему не хочу, Алексу там будут сильно не рады, и опять же — вбрасывать его в чужой улей будет верхом риска и долбоебизма. А бросить Фила даже на сутки страшно… Даже двадцать грёбаных часов порознь кажутся вечностью. Я не смогу ни о чём думать, я не смогу ни о чём говорить, постоянно, бесконечно думая, что с ним в эту секунду. Потому что организм — штука непредсказуемая, его диагноз грозит слишком неожиданными коллапсами, и накрыть может буквально в любую минуту, улучшения, вероятные и ожидаемые прогнозы, положительная динамика и многое другое не значат вообще ничего. Мне страшно быть вдали. Страшно настолько, что не успеваю оказаться в квартире — упираюсь взглядом в сидящую на кухне Аниту и покрываюсь обильно мурашками. Аниту, которая, распахнув окна, сидит рядом с подоконником и курит в полумраке, гипнотизируя темнеющее небо. В последнее время она всё чаще молчит: то ли знает куда больше, благодаря особому зрению, то ли с ней связываются куда чаще, чем со мной, то ли просто предчувствует… Не знаю, но это напрягает. Сильно напрягает. Анита молчит, кот снова доёбывается: стоит прийти из клиники, он сразу же лезет и трётся об мои ноги. И я начинаю подозревать, что ему либо запах самой больницы нравится, либо запах Фила. Анита молчит, взгляд мой встречает, тугую струю дыма выдыхает и сглатывает. Не говорит ничего, ничего не показывает, не просит ни уйти, ни остаться. — Квартиру тебе нужно себе забрать. Ту, что нравится меньше всего, ту, которая не тобой мечена. Если поедешь туда, куда сердце велит, в новое место — вас обоих убьют. Новость, конечно, ахуенная. Моргаю, пытаясь быстро придумать, где бы я меньше всего с ним хотел оказаться, и понимаю, что о жилплощади Макса, скорее всего, речь идёт, потому что именно из-за этой хаты я планировал искать свой угол для нас, чтобы после операции мы там жили. Да и можно было бы постоянно из клиники выезжать, в конце концов принимать вместе ванну, заниматься сексом и прочим хотелось бы не только на казенной территории. Хотя если хорошо подумать, то квартиру мы искали тогда с Морозовым-старшим именно для Фила и под его нужды, и в теории, квартира как раз-таки его. Сильно нежелательная, хоть бери да сожги там кровать, чтобы нихуя не напоминало. Но я сомневаюсь, что они были лишь на ней… Блять. Не думать, просто не думать, просто блокировать полёт мысли, просто вычищать фоновым шумом, как у неработающего канала на телевизоре, пытающиеся всплыть картинки их нагих тел. Не думать… Прошлым не жить. Брать в свои руки настоящее и строить. Строить, мать его, не разрушать. Это просто стены, просто мебель, просто место, где мы можем вместе быть. — Здесь они меня не найдут, все пути отвели их в Техас. — Но здесь Филипп, и конфиденциальность клиник сильно паршивая, там, где крутятся деньги и влияние, всё можно, при желании, купить. Они тебя, вероятно, уже нашли, просто что-то или кто-то сильно сдерживает. Клиника — безопасное место. Наша квартира почему-то тоже, но тут, скорее, играет роль твоя аккуратность. — До Синалоа полсуток пути по воздуху, они просто не успевают курсировать туда и обратно, а одним отрядом на меня не пойти, Диего мосты здесь, перед тем, как нас отправить, навёл. — Её сомнения мне понятны, но что это — перестраховка и подозрения, или она что-то знает? — Анита, что-то не так? Или ты просто предупреждаешь заранее? — Я просто видела вас в крови, Эрик. Обоих. В месте, что вам обоим незнакомо. Его быстро убили, просто зияющая во лбу дыра и застывший навсегда взгляд синих глаз. Тебя — нет, ты вынесешь мучения за троих. Троих таких же, как ты, это слишком много. Оставь всё как есть, отели и наличные, пока происходящее не утрясётся, а там не так уж много осталось, главное, чтобы вы на обоих фронтах выдержали. Ты в «Шарите», Диего в Синалоа. — Мне нужно на базу. — Покусываю губы, начинаю нервно скрести пальцы, и без того наделав с десяток мелких ранок, срывая заусенцы. — Нужно — поезжай, я останусь с ним. Лететь тебе всё равно нельзя. Дети смогут в течение дня с охраной побыть дома, они уже самостоятельные, родители их не особо вниманием жаловали, они слишком привыкли быть одни. А ночь он сможет без тебя пробыть, в волнении, без сна, но стабильно. Поезжай, Эрик, если что-то должно случиться, судьбу не перехитрить, а в излишнем страхе нет смысла. За окном вдруг резко темнеет, словно кто-то разлил обильно чернила. Буквально полчаса назад было довольно светло, и вот, время немного за полночь, а вокруг кромешная тьма. В нашем районе слишком часто не горят фонари, что всегда играло мне на руку. Номера у машины я регулярно меняю, смотрю по сторонам, и отряд, который прилетел с нами, постоянно координирует, но я понимаю, как мало делаю из обязанностей, и это начинает давить, потому что основная проблема — полный пиздец с Филом — частично разрешилась. Теперь накрывает остальным. Мне нужно через сутки, максимум двое, выезжать, желательно затемно, чтобы на базе оказаться к полудню. Невозможность перелёта раздражает, лишние риски тут и правда ни к чему, но как же без него проводить время не хочется, как же без него уже сейчас от тоски сжимается воспалённое, больное им напрочь нутро. И когда оказываюсь в душе, когда провожу зубной щёткой по скользкой эмали, когда смотрю в зеркало, осознаю, что нихуя не усну. Как минимум потому, что мозг отключаться даже близко не планирует. Как максимум, потому что вчера ему было хреново, и он был один. Я же не хочу оставлять его дольше необходимого, но Фила ждёт одна или две ночи без меня. Одна, даже одна — чёртов десяток часов — критически много. Я так не могу. Не в силах себя остановить. С тела стёрты последние капли воды, отрастающие волосы наспех пропитаны полотенцем, чистая футболка, очередные джинсы, мокасины на голую ногу, два ножа на поясе зафиксировав, ещё один на голенище. Зажигалка, сигареты, ключи. Анита понимает, куда я срываюсь, впервые за несколько дней глазами, полными аномальной мудрости, улыбается, подаёт мне мою косуху, сказав, что утром будет сильный дождь, и уходит в комнату. А я, потупив ей вслед с минуту, резко промаргиваюсь и из квартиры выскакиваю. Дорога из клиники и дорога в неё как будто разная по километражу. Что невозможно. Но путь от него всегда долгий и тоскливый, к нему мимо быстро проносится, я не вижу толком дороги, всё — тусклые декорации. В мыслях лишь то, как зайду и лягу в его постель, к себе прижму — и сердце биться спокойнее станет. Прекратится этот сраный зуд, пусть татуировка вроде зажила и стала снова нормальной. Мне срочно нужно прикоснуться. Я ещё не уехал из Берлина, а уже невероятно скучаю по нему и не представляю, как переживу разлуку, она ведь будет казаться ёбаной вечностью. Мне срочно нужно вдохнуть его запах, гладкость кожи, тепло дыхания. Иначе, сука, умру. Сию же секунду, нахуй, скончаюсь. И к дверям палаты добираюсь, словно бегу на пожар, медсестра даже удивлённо приподнимает брови, сказав, что всё было без происшествий: перед отбоем он свои препараты получил и дополнительно в её помощи не нуждался. Но если что-то случится, то она будет ждать, когда я её позову, в ином случае не станет врываться. Её глаза сверкают чем-то чересчур проницательным. Я же проницательных, когда дело касается моей личной жизни, не люблю. Дверь поддаётся, как всегда, легко и бесшумно, куртку сжимаю в руке, прикусываю губу, задержав дыхание, вспоминаю, что забыл по пути из дома покурить, но теперь уже поздно, а во рту непривычно мятно, словно тюбик пасты сожрал, а потом с Филом до ахуя нацеловался, с этими его любимыми леденцами. Дверь поддаётся, и первое, что слышу — громкий выдох, тихий шорох, и когда за моей спиной она закрывается, я в полумраке вижу то, чего нихуя не ожидал. Фил на кровати, плед сбит в ком у изножья, молочные бёдра в темноте едва ли не мистически светятся от падающего из окна лунного света. И блядский боже, они разведены широко в стороны. Напряжённый живот, не менее напряжённый член, лежащий на нём, тёмные пятна сосков… И он, затылком упирающийся в подушку, выгнувшись настолько красиво, что у меня мгновенно стояк в ширинку упирается. Красивые длинные пальцы исчезают у него во рту, он обсасывает их с неприкрытым удовольствием до самых костяшек, а вторая рука размеренно двигается в чётком ритме — та самая долбаная игрушка сейчас трахает его задницу, в которой я, как обезумевший, хочу быть. Он трахает себя сам. Сам. А должен это делать я, только я… никто, ничто, никак иначе. Адекватность в секунды испаряется. Мозг коротит тысячами болезненных импульсов, и в итоге он тупо сгорает вместе с гарью, дымом и всем остальным… оплавленным, лишним. Мысли, образы — всё, что наполняло мою голову, исчезает. Под скальпом один лишь пепел. Один лишь он. Его плавные руки, блеск потрясающей влажной кожи, изящная, хрупкая, почти изломанная фигура на белых простынях и тело, жаждущее удовольствия и внимания. Тело, жаждущее того, что ему так упорно всё это время не дают. Пиздец. Я не помню, как улетает на диван куртка, как вышагиваю из обуви, как сдёргиваю с себя футболку, над ним нависая, и лишь когда он чувствует дополнительный вес на кровати, приоткрывает глаза. Выпускает свои влажные от слюны пальцы изо рта, возбуждённый, сильно возбуждённый, по блеску его расфокусированного взгляда понятно, что он был слишком близок к тому, чтобы кончить, пока я не появился и не прервал. И в нём столько жалобной нужды, он ею насквозь пропитан, столько болезненного излома в чертах красивого лица, словно он думает, что я не позволю ничему между нами случиться… В нём такой коктейль сейчас бурлит, он настолько отравленный и уязвлённый, что меня выгибает от этого. Выгибает от вины. Что я с нами сделал? Зачем до этого довёл? Что в его голове происходит, если он в подобном состоянии оказался? Как сильно накосячил я, что он смотрит, не веря, смотрит с болью, фонит смирением и оттенками разочарования? И мне кажется, не будь Фил застрявшим в предоргазме, уже попытался бы ноги свести и себя прикрыть хотя бы минимально. И не потому, что стеснение включилось, просто решил бы обоих не дразнить. Но он плавает на волнах кайфа, ему мало игрушки, мало лишь собственных касаний… но тело просит, и это уже не остановить, шестерёнки пришли в движение, механизм запущен, путей отступления попросту нет. Я отступать больше не хочу. Наклоняюсь и вбираю его влажные пальцы в рот, всасываю их, обильно смачивая слюной, глядя в его отъехавшие глаза, что резко сменяют фокус до моих губ, и он выдыхает полузадушенным стоном. Веду по его горящему, как в лихорадке, телу требовательной лаской, сжимаю запястье руки, что двигала ненужный нам искусственный член у него внутри. Отбираю игрушку, медленно доставая из тугой, плохо растраханной дырки, резко отбрасываю в сторону, едва ли не брезгливо. На деле же как обезумевший завидуя. Она ведь была в нём, я же слишком давно в нём не был. Критически. — Она тебе не нужна, — шепчу, облизывая его пальцы, что поглаживают мой язык, смотрю, как он следит жадно, настолько голодным выглядя, что остаётся лишь ахуеть от этой болезненной взаимности. Обсасываю их, скользя языком между ними, а после склоняюсь ниже и облизываю уже его приоткрытые губы. — У тебя есть я, — тихо добавляю и ввожу в него сразу же два пальца. В горячее, пульсирующее, тугое нутро, жаждущее и чувствительное, до самых костяшек вгоняю. Выдыхаю в его рот, готовый с ним же стонать, находя безошибочно простату и видя его реакцию на ласку. Вжимаю подушечки в неё, потирая, ахуевая от того, как прогибается от ощущений, как глаза прикрывает и запрокидывает голову, подставляя под мои поцелуи шею. Закрывает влажной от слюны рукой рот, чтобы не быть громким. Двигаю-двигаю-двигаю. Медленно, глубоко, с оттяжкой назад и резко внутрь его тела, слегка раздвигая их в стороны раз за разом. И ни капли нежности, только рваные движения, чётко по простате, так, как он любит, так, как когда-то просил… Трахаю его рукой, видя, как от каждого толчка кайфует и вздрагивает, а член, налившийся кровью, член, истекающий вязкими каплями, словно пульсирует, раскалённый, и покачивается в такт моей руке. Он весь, как маятник, раскачивается, подаваясь навстречу. И это похоже на особый эротический танец, на тягучее ритуальное действо, на мистическую картинку воплощения нестерпимого желания. Блять… Я не могу ждать, у меня ждать больше не получается, у меня сбоят все имеющиеся внутри системы, когда он глаза свои небесные, глаза свои, так сильно мной любимые, распахивает и смотрит со страстью, смотрит так, что отказать невозможно, ему отказывать я не хочу. — Сейчас, — шепчу в блестящие от слюны губы, расстёгивая непослушными пальцами ширинку, не желая тратить время, чтобы из джинсов выпутываться. Потому что кажется, он ждал этого не месяцы, не недели или дни, он словно ждал всю чёртову жизнь. — Сейчас, — повторяю одними губами, а он без движений внутри него пальцев, без поцелуев и прикосновений неметафорично выглядит страдающим и изнывающим. — Сейчас, мой хороший. — Влажно по рту его мазнуть такими же облизанными губами, вздрогнув взаимно от щелчка крышечки со смазкой, что нахожу рядом с его локтем. Прозрачный гель без вкуса и запаха, вязкий… по члену нервным движением, обильно по его припухшей дырке, вводя внутрь всего на фалангу, чтобы хорошо смазать вход. — Я здесь, — в его губы, глядя в глаза совершенно пьяные, когда приставляю головку и начинаю медленно, осторожно, но безостановочно проникать. И у меня блядски дрожит всё внутри, а он начинает стонать в мой рот, стонать громко, настолько громко, что я едва заглушаю мелодичность его восторга собой. Покачнувшись вперёд на подрагивающих руках, потому что кроет и от чувств, что вскипают внутри, потому что это не просто секс, и от ощущений, потому что сжимает, словно тисками, сжимает до боли, капканом сковывает. Игрушка явно уступала в размере мне более чем дохуя, и стенки поддаются тяжело, я не просто вхожу — я тараню его, потому что терпения растянуть под себя не хватило нам обоим. Выхожу, несмотря на протест напротив и полоснувшие по плечам до жжения ногти, снова пару капель вязкого геля, снова попытка войти, теперь продвигаясь чуть глубже, но всё равно слишком туго, слишком ахуительно, просто слишком… так, что звёзды из глаз сыплются, а изо рта вылетают хрипы. Его это не останавливает, не тормозит, не травмирует, он пятками мне на задницу нажимает, буквально требуя оказаться целиком внутри. — Тебе же больно, — отчаянно шепчу, чувствуя, как впиваются его короткие ногти мне в лопатки, и понимаю, что спина моя будет вся нахуй разодрана. Впервые. С ним впервые настолько. — Я хочу эту боль, — едва слышно звучит, сорванно, но пиздец требовательно, нажимает снова ногами, буквально толкает меня глубже в себя. Резче. И я сдаюсь, до упора с усилием входя, глядя, как он глаза закатывает и руку собственную за ребро ладони кусает, впиваясь зубами с силой. Ахуй, полный ахуй, абсолютный, неописуемый ахуй. То, как он меня болезненно сковывает в себе, то, как меня всего начинает бить крупной дрожью, потому что мышцы его жёстко ласкают, потому что пульсируют вместе с моим членом, который готов взорваться ёбаной гранатой, я весь взорваться готов, словно кто-то выдернул несуществующую в моём теле чеку. То, как шумит в ушах кровь, и удовольствие острейшее, удовольствие перечное, удовольствие долгожданное, граничащее с болью — разрывает на части. Сука… Если бы он не отсасывал мне буквально недавно, если бы не та грёбаная, совершенно лишняя шлюха, и те сраные, ненавистные мне несколько оргазмов, я бы вот в эту самую секунду очень позорно спустил. Хочу переждать чёртов пиковый момент — нам некуда спешить, незачем гнаться, мы наконец соединились телами, и этот коннект не разорвать, нас не растащить, не расклеить, но телу его, и без того измученному, нужно привыкнуть. Адаптироваться ко мне внутри, принять размеры, потому что кажется, что я его прошил насквозь, что я натянул как перчатку, и это безумно туго, почти до сраного дискомфорта, плевать, что шарашит кайфом по нервным окончаниям неумолимо. Нужно подождать совсем немного, совсем чуть-чуть. Только ему на это целиком похуй. Он подаётся ко мне бёдрами, влипает в рот мой губами с привкусом крови, сладости, разбавленной мятой, и у меня срывает с остатков тормозов. Меня выворачивает от осознания, что я у него внутри, меня это нахуй убивает. И пусть туго, пусть нам обоим больно, пусть резонируем и дрожим, пусть дыхание срывается блядскими хрипами изо рта в рот, начинаю в нём двигаться. Я вибрирую весь, окутанный любимым запахом, чувствуя его ахуительный вкус и горячие требовательные касания сильных пальцев, острую ласку коротких ногтей. То, как царапает мне плечи и спину, шею царапает. Как прогибается и принимает в себя глубоко, принимает полностью и отчаянно стонет, когда прикусываю его шею, когда вылизываю кадык, когда языком начинаю трахать красивое светлое ухо, так, как он меня просил. Стонет так красиво, так мелодично, так ахуительно, но мне не остаётся ничего, кроме как закрыть его рот своей рукой, потому что нельзя шуметь. Накрыть его чувственные, его мягкие влажные розовые губы, накрыть и дышать, сходя с ума, в его волосы, пока он лижет мою ладонь. Ловить его взгляд, обжигающий страстью, видеть, как вставляет Фила всё происходящее, как кроет абсолютно взаимно. Я чувствую его. Всего целиком ощущаю, словно он просочился и живёт внутри, словно я в него изменённым составом крови влился. Мне начинает казаться, что я слышу вторящий стук сердца, такого же громкого, ещё одного… и тоже моего. Мне начинает казаться, что это всё — галлюцинация, мир двоится и расплывается, ощущения смазываются и взрываются в таком объеме, что я не способен это пережить. Я внутри него, он внутри меня. Я двигаюсь в нём и ощущаю внутри себя же фантомное движение. Это так работает наша связь, или мой разум себя же потрошит — понять не получается. Но кайф невероятный. Удовольствие убийственной силы. Я не знаю, как это возможно терпеть, у меня не получается оттянуть неизбежное, у меня нет чёртова ресурса, нет ни капли сил и выдержки, нихуя не осталось. Я так сильно его хотел, так сильно хочу, что хватает всего нескольких несчастных минут, нескольких минут, неебически позорных, чтобы начать сжимать с силой челюсть, пытаясь не кончить глубоко внутри него. Я так сильно хочу, чтобы ему было хорошо, чтобы именно ему было максимально кайфово, чтобы его искупало в экстазе, потому что… пиздец, как истинный долбоёб, перед ним виноват — давно должен был дать Филу то, в чём он так нуждался… Но зачем-то тянул. Я так сильно хочу, что, не заметив, прокусываю собственную губу, зато он это видит. Видит и заставляет меня челюсть разжать, а когда на его розовые блестящие губы срывается алая капля, жадно облизывается и притягивает к себе незамедлительно. — Кончай, — шепчет хрипло и влажно, глубоко, пошло целует, вжимает в себя пятками, сжимает ровно так же внутри. — Кончай, — стонет хрипло, когда я, вгоняя до самых яиц, вздрагиваю всем телом, а под веками разливается цветными пятнами тьма. Мне кажется, я отключаюсь на пару секунд от реальности, по инерции вытрахивая из себя всё до капли и изливаясь у него внутри. Двигаюсь-двигаюсь-двигаюсь, не в силах остановиться, и кровь в ушах так громко шумит, пищит и отрубает от внешнего мира, что я не разбираю, что он шепчет, но чувствую, как языком по шее моей скользит, как целует в ухо, как трётся лицом, гладит руками. Двигаюсь, и плевать, что спермы в нём сейчас пиздецки много, скользить становится лишь проще… я и скольжу. — Не останавливайся, — стонет, когда резче вбиваюсь во всю длину, — ради всех святых, в которых веришь, не смей себя останавливать, — требовательно, приказом, мурашками по коже, и я уверен, что смысл не только в сексе — он просит продолжать делать то, что я начал с утра. Он просит с ним быть нормально, быть целиком, быть без рамок, условий и ультиматумов. — Никогда, — обещаю и глубоко целую, до самой глотки языком, вдавливая собой, втрахивая в кровать, чувствуя, как его член об меня влажной головкой трётся. Как он сжимает ногами мои бока, подаваясь навстречу. И сказывается долгое отсутствие нормального секса, я впадаю в состояние, когда так стоит, что пока несколько раз подряд не кончишь, нихера не отпустит, и тело будет требовать секса до боли. И не проясняется нихуя внутри с полученным оргазмом. Я как в густом мареве, наркотической дымке, одурманенный им, обезумевший от страсти и любви. Двигаюсь как заведённый, словно кто-то на спине выкрутил по максимуму пресловутый ключик. И с каждым толчком Фил становится всё громче, а я несдержаннее. Двигаюсь и на волне кайфа не успеваю заметить, в какой из моментов он успевает кончить. Потому что это ничего не решило, это нас обоих не остановило, не отсрочило. Он продолжает в меня вжиматься всё сильнее и сильнее. Раздирать ногтями мне кожу и окровавленными пальцами скользить по моей спине и заднице. Кусает снова, снова метит, снова прошивает, как степлером, оставленный им шрам, успевший зажить, кусает до сводящей от боли судороги. Но меня вставляет эта боль, меня убивает это ощущение принадлежности. Ему. Он кусает, а я в него со шлепком врезаюсь… и задыхаемся оба, он в мою кожу, где капли крови скапливаются, я же едва ли не грызу подушку. С каждым толчком что-то меняется. Меняемся мы. Отсроченный момент полной синхронизации, отсроченный момент активации, стабилизации, установления связи происходит. Я чувствую это тепло, что разгорается в груди, чувствует и он, прижатый к татуировке влажной от пота кожей. Я стараюсь быть аккуратным, помня про его рану, стараюсь не давить собой, стараюсь уделить его телу внимание, но Фил не отпускает, он не даёт себя обласкать, он требует чёткого, жёсткого, безумного ритма. Он требует скорости, чтобы его прошивало, будто поршнем, и подмахивает так, словно не трахался полжизни. И когда мы оба приближаемся ко второму оргазму, кажется, что под нами насквозь промокают блядские простыни. И кончать, глядя друг другу в глаза, кончать синхронно, кончать, слизывая с губ друг друга хриплые стоны — полный пиздец. Неповторимо. Идеально. Потрясающе. Самое прекрасное из возможного, из испробованного, из существующего во всей вселенной. — Я люблю тебя, — говорю самое правильное, самое настоящее, самое важное, — я очень сильно тебя люблю, — повторяю, и дрожат его ресницы в ответ, он весь дрожит. Смотрит на меня как само небо, безгранично красивый, неземной, в свете луны мистически сверкающий. Смотрит, вынимая мне душу этим пронзительным взглядом. Смотрит так открыто и честно, стирает каплю крови и слюны с моих губ пальцем, гладит след укуса, гладит по щеке, гладит и смотрит. Молчит. Но в молчании его так много всего скрыто, и он это показывает. И стольким тишина эта наполнена, и блеск его глаз особенный. Особенный он весь. — Я тоже, — не звучит вслух, лишь губы его двигаются. — Я тоже тебя люблю, Эрик. — Как прирученный домашний кот, хищный, опасный, он прогибается под меня, признавая хозяином и себя же отдавая. Его «Эрик» звучит как грудной рокот, он не замечает даже, как растягивает «р-р», словно нежный, потрясающий рык. А у меня волна вдоль позвоночника от удовольствия. — Люблю тебя, — глаза в глаза, и замирает мгновение, я даже через десятки лет буду его вспоминать. Этот самый момент максимального единения, когда озвучено всё, когда не остаётся секретов, когда нужно лишь всю оставшуюся нам жизнь друг другу откровенно, из души в душу, чувства переливать, чтобы циркулировали в едином потоке. Когда переплетаются ощущения, и последовавший поцелуй — концентрат щемящей, болезненной, абсолютной нежности. После такого кровавого жёсткого секса, что высосал все соки у обоих. После страсти, что омыла собой, что выпотрошила. Этот поцелуй и прозвучавшие слова на контрасте ещё ярче сверкают. И от любви к нему неметафорично щемит в груди, разрывается сердце, я уместить это всё в себе целиком не могу, оно выплёскивается в касания. Нам нужно в душ, обоим, он весь в сперме и смазке, его руки и губы, лицо в крови, я весь тоже измазан. Нам нужно в душ, и пусть во мне почти не осталось сил, я не позволяю ему идти. Поднимаю на руки, чувствуя, как напрягаются мышцы, а он гладит их, прижимается вот так, кожа к коже, и в этом километры особого, уникального доверия. Всё уже вроде не ново, мы делили кабинку одну на двоих, но ощущается иначе. Оттенки другие. То, как он намыливает мою кожу, взглядом выпросив и эту блажь. Как смывает пену с моих рук, как целует каждую вздувшуюся напряжённую вену, вылизывает, скользит по ним губами. Как оказывается на коленях и вылизывает такие же вены в паху, гладит чувственными касаниями моё тело, ласкает, словно ставшее ещё ярче тату. Не пытается высосать из меня душу, но всё же облизывает член от головки, до самого корня, целует влажно крайнюю плоть, вбирая её в рот и сжимая губами. А после встаёт, и вот так, чётко напротив, кажется мне божеством во плоти. — Вылижи меня, пожалуйста, — шепчет в мой зализанный рот, шепчет и смотрит, возбуждённый, смотрит с мольбой, словно я никогда его в этой жизни не трахал. И тут не нужно ничего больше говорить, я мгновенно опускаюсь перед ним на колени, разворачивая в своих руках. И вид его задницы перед лицом ошеломителен. Раздвигаю половинки, сжимая в ладонях так идеально. И без раздумий, промедлений, ненужных расшаркиваний влипаю губами. Всасываю припухшую кожу, облизываю и снова целую, замечая розоватый оттенок вместе с вытекающей спермой. — Больно? — спрашиваю, не понимая, это я его травмировал во время секса, или это кровь с моей прокушенной губы, что всё никак не успокоится. Поглаживаю отёчную кожу, ввожу в него палец и достаю обратно, не видя ничего, кроме густой белёсой спермы, смешавшейся со смазкой, которую я в нём взбил до состояния пены безумным ритмом. Поднимаю лицо и, когда слышу ответ — отрицательный — всё равно шепчу: — Прости, мой хороший, прости. — Начинаю ласкать более ласково, но всё так же жадно. Лизать, чувствуя собственный вкус, лизать, слыша, как громко стонет, лизать, удерживая его тело руками, фиксируя, потому что дрожит весь до безумия сильно и задыхается до хрипов, так сильно кайфуя, что я даю клятву самому себе делать так в разы чаще. Если ему так нравится моя ласка, я в этих ощущениях с превеликим удовольствием его утоплю, я буду лизать его дырку до истерики, чтобы он кончал раз за разом от моего языка и пальцев до обморока. Я готов лицом рядом с его задницей жить, только бы видеть, насколько ему хорошо со мной. Я готов до мозолей его залюбить. Сам же уплывая от наслаждения, языком припухшие края ласкаю, проникая внутрь, руками поглаживая вдоль линии спины, по прогибу талии, и снова обе половины с силой в стороны развожу, чтобы открыть себе максимальный доступ. Я лижу его долго: челюсть сводит, уголки губ пощипывает, губа периодически кровит, но всё же добиваюсь того, что без единого прикосновения к члену он, совершенно охрипший от стонов и вскриков, бурно кончает, сокращаясь всем телом, бёдра его подрагивают, и вены проступают и на руках, и в паху. Он оседает в моих руках, едва ли в силах держать глаза открытыми. Его так сильно накрывает, что почти до отключки. Так сильно накрывает, что требуется десяток минут под прохладной водой в моих объятиях, чтобы хотя бы немного прийти в себя, пока я целую его кожу, пока слизываю капли слюны с губ, пока глажу и крепче прижимаю. А после отношу в постель, простыни на которой не удаётся сменить, потому просто стаскиваю их и застилаю вторым пледом. Фил буквально никакой, неиронично затраханный, но улыбка так и скользит по сонному лицу, и когда я мягко его целую, тянется ко мне, тянется и обвивает собой, как лианой, мгновенно засыпая. А мне хорошо. Мне настолько хорошо, что не существует ещё придуманных человечеством слов, чтобы суметь своё состояние правильно, а главное, достоверно описать. Мне хорошо и почти спокойно, ещё бы тень прогнать от окна, ещё бы избавиться от неё, и тогда можно в полную ногу зажить. Ещё бы выйти за ворота клиники, услышав, что мы смогли, что у нас получилось, что Леди отступила, решив повременить. Я ради этого на всё готов. Я готов. На всё. Ради него. А пока что у нас впереди долгая ночь. Ночь в кои-то веки действительно полная удовлетворения и спокойствия. Вместе.