Свинец

Ночь тянется жвачкой, однако в пиздецком напряжении. Фил бледной тенью рядом лежал и докапывал себе препарат, но как только Макс позвонил, выдернул из вены и пошёл одеваться. То, как он, ни на секунду не задумавшись, рванул к нему — царапнуло по воспалённому нутру. Ревность вяло закопошилась, но быстро сдохла, когда, отвезя его к названному адресу, своими же глазами увидел масштаб бедствия. И не изломанное тело испугало. Испугал Макс, оседающий у стены с бледными, бескровными губами. В итоге со всем заварившимся дерьмом разбирается Мельников, отправив меня с не слишком хорошо выглядящим Филом вслед за скорой, которая забрала Макса. И вот они мы: сидим молча в палате и ждём новостей, потому что помимо озвученного врачом предположительного сердечного приступа, ничего сказано не было. А у меня голова раскалывается надвое от мыслей, что мы, один за другим, выходим из строя, и это, мать его, жутко. Потому что Макс в прошлом — монолитная стена в плане физического здоровья, вдруг за довольно короткий срок сдаёт позиции. Фил вообще в его состоянии не игрок, только через мой труп он вернётся на базу и будет наравне с остальными влезать в различные пиздецы. Док на своём горбу всё не вывезет. Выдёргивать Алекса? Можно было бы, но оставлять в наше неспокойное время семью без защиты - себе дороже. И висит грозовой тучей над головой понимание, что от меня тоже сейчас многое зависит, но всё, о чём я могу думать — благополучие Фила, смотревшего крайне недовольно в мои глаза, и ещё одного придурка, находившегося через несколько дверей налево по коридору. — Что? — снова фыркает, снова раздражённый. Хмурится, сводя свои красивые брови на переносице, гипнотизирует бесконечно яркими глазами, нервный весь, как оголённый провод. Его разве что на месте не подбрасывает, как шаровую молнию, но искры так и летят во все стороны. — Максимум через несколько дней нам нужно вернуться на базу и экстренно начать её восстанавливать, дёрнув за все возможные связи, потому что Макс, что очевидно, будет на реабилитации не одну неделю. За это время там не останется нихуя, и Франц мне не пиздец какой друг, но подставлять его не хочется. Если волки не вернулись, там помощи нет никакой вообще. — Ты никуда не поедешь, — спокойно отвечаю, игнорируя, как сверкает грозовым взглядом. Бесконечно тру виски, поставив локти на колени. Зажмурившись до тёмных пятен под уставшими и слегка воспалёнными из-за хуёвого сна веками, массирую пальцами по часовой стрелке, надеясь, что боль хоть немного утихнет. — Ты не будешь решать за меня, Гонсалес, — огрызается, что как бы не удивляет, вполне ожидаемо. А мне почти привычно. Почти не бесит. И могу вполне спокойно игнорировать любой из оттенков его сучьего характера, прощать каждый из уколов, просто пропускать брызги яда, летящие в мою сторону, мимо, молчаливо уклоняясь. Только всратое, слишком слабое желание лечиться, в противовес слишком сильному рвению в любой из пиздецов окунуться, вместо того, чтобы изо всех сил беречь себя — невъебенно раздражает. Злит просто пиздец. До дрожи злит. Потому что у меня стоит важнейшим, главным из приоритетов, проблемой номер один — вопрос его здоровья. Но, увы, не у него. Я после встречи с онкологом каждую лишнюю минуту высаживаю батарею на телефоне, изучая его диагноз с разных сторон, каждый ёбаный день штудирую информацию из всех доступных источников, пытаясь найти альтернативные виды лечения, пытаясь разыскать варианты. Если не в ближайших Центрах, то где-то в другом месте, хоть, блять, на краю вселенной. Если понадобится — в ракету рукотворную затолкаю и в космос выпру, но хуёвину в лёгком мы уничтожим. Я не могу нормально спать, совершенно вымотавшись, и тело недовольно вопит, прося отдыха. Я не могу жить и радоваться мелочам, понимая, что время утекает, страшная, опасная херовина сидит внутри него и хочет погубить. Мне больно от этого. Я в ужасе от перспективы потерять его. А ему похуй. А ему насрать совершенно. Ведёт себя так, словно нет в нём блядской бомбы. Словно не бродит смерть вокруг, как оголодавшая падальщица, в ожидании, когда можно будет начать жрать пока ещё не остывшее мясо, глодать кости. Ему похуй, а я разговаривать с сестрой практически нормально перестал, людей видеть перестал, делая акцент лишь на тех, кто в силах помочь. Смотреть на мир перестал нормально, ежесекундно думая о нём, всегда о нём, исключительно о нём. Остальное припорошилось пылью, смазалось, растушевалось, ушло подальше на задний план. Одна лишь Софа слабо маячит, как призрак, волнуясь с каждым днём всё больше. — Химиотерапия вместе с лучевой терапией назначены со дня на день, какой смысл в твоём присутствии на базе в течение одного или максимум двух дней? — Не смотреть в его глаза! Не смотреть, потому что подавляет и волю, и способность говорить с ним как таковую. Я просто заворожённо любуюсь, как сущий долбоёб, едва связывая буквы в слова, а слова в предложения, когда он так близко. Потому что невозможно не поддаться этому гипнозу. Потому что красота его ослепительна. Потому что он весь… ослепителен. Наваждение. Соблазн. Искусство, облачённое в физическое тело. Особенно когда тянется, чтобы дотронуться своими прохладными руками или мягкими губами, а я каждую секунду этого бесценного контакта уплываю от кайфа, и неважно — это простые объятия или медленные ласки без какого-либо продолжения. Он греется об меня, иногда молча бесшумно подходит и горячо дышит куда-то в шею, бунтующий, сумасшедший в своем нежелании бороться, требующий всем своим видом… а я не знаю чего. — Значит, позже химия и прочая хуйня будет, ничего не изменится за пару недель, я несколько месяцев без лечения был и не сдох, не сдохну и сейчас. Не так быстро, по крайней мере, раз уж эта поебень в лёгком пока не растёт. — Пока, — эхом повторяю, и сжимается горло, будто он схватил его своей внезапно крепкой рукой, сдавливая почти до предсмертного хрипа. Его слова причиняют боль. Много боли. Очень много. И я захлёбываюсь ей. А он это видит. А ему похуй. Пиздец. Открываю резко глаза, всматриваюсь в бледное лицо, в то, как режет наполняющимся льдом взглядом. Полосует больно до ахуения. Отгораживается прозрачной стеной, готовый снова идти в бой. Но почему-то не с болезнью, а со мной. А у меня внутри клокочет несогласие, потому что чёрта с два он поедет на ебучую базу рисковать собой и тратить драгоценное время. Я лягу, блять, пластом в дверях и не выпущу, если потребуется, потому что не хочу потерять намного сильнее, чем боюсь испортить устанавливающееся между нами несмелое нечто, не имеющее названия и определения. Я просто чувствую эту связь. Слабая, странная, но она есть. Я не могу его потерять. — А чего ты ждал, Гонсалес? Что я просто забью на состояние Макса? Забью на место, которое является его воплощением, на усилия, которые он прикладывал годами, и как блядский эгоист, пока он едва держится за жизнь и ходит по грани, буду лежать в комфортабельной палате? Сложу свои ебучие руки на груди и буду ждать, когда же подействует хоть что-то из протоколов, подобранных онкологом, и появится реальная надежда, а не просто слова? Я похож на дебила? Или на наивного дебила, что в разы хуже? Не проси меня в угоду эгоизму бросать его. Ты не имеешь на это никакого права. На дебила здесь похож лишь один человек — я. Не он. Потому что умом понимаю, что слушать меня он не обязан. Более того, я для него никто, не имею право указывать или пытаться убеждать, давить или просить. Я никто… И это причиняет боль, ещё большую, чем его слова. Но её стерпеть станет куда проще, если Фил продолжит лечение и будет иметь шанс победить злоебучий рак. А свои собственные желания я могу засунуть в свою собственную же задницу или глотку и подавиться ими нахуй. — Я знаю, что на мои слова тебе похуй, — начинаю, глядя на сцепленные в замок руки на своих коленях. Звучит ровно, но глухо. Главное, чтобы не отчаянно, потому что, видя красноречивую слабость, Фил давит ещё сильнее и больнее. Отсутствие уверенности и силы в словах — абсолютный крах со старта. С ним не могло быть просто. Просто — не про его личность и не про происходящее между нами, что бы это ни было. И посокрушаться бы, расстроиться и впасть в депрессивное состояние, начав себя жалеть, а на него обижаться. Только вот ему себя винить не за что, а моя вина троекратна. И любая из мыслей о несправедливом отношении или о едких словах, недружелюбных взглядах и прочем исчезает, так и не развившись в полную силу. Это логично. Наверное, даже правильно. Только проблема в том, что легче от самоубеждения и понимания не становится. Становится невыносимее. — Ты действительно считаешь рациональным ехать и рисковать собой ради практически развалившейся базы? Чтобы восстановить её для Макса? Где лишь с куда большей вероятностью пострадаешь? Так и не сумев толком ничего достичь, зато отсрочив выздоровление? Или вообще… погибнешь? — Сглатываю густеющую слюну, отравленные, запретные слова проталкиваться не желают. Я насильно их едва ли не выхаркиваю ему. — Он не скажет тебе за это «спасибо», а когда оправится и встанет на ноги, будет орать громче всех остальных и на меня, долбоёба, что не сумел удержать от ошибки и отпустил, и на тебя, что ты просто взял и забил на своё ухудшающееся здоровье. Не хочешь делать химию ради себя через несколько дней? Делай её ради него. В долгосрочной перспективе. Как вклад в будущее. Потому что только ты был в силах в одиночку вытаскивать его из отборнейшего дерьма последние полгода-год. Не станет тебя — не станет его. Это то, чего ты действительно хочешь? Скребётся в горле горечь, жжёт рецепторы, во рту привкус разочарования, безнадёги и чёрной, как вся моя душа, зависти. У меня никогда не будет даже сотой доли от того самого места, что Макс занимает в его сердце. У меня не будет ничего вообще. И от черноты, что дымчато заполняет мой мозг, тело накрывает неебически сильной усталостью. В груди плещется концентрированная боль, которую разгоняет по крови загнанно бьющееся сердце, пульсирующее от ненужной, сидящему в полутора метре от меня, любви. Напротив меня нечитаемый взгляд самых красивых в этой проклятой вселенной глаз. И любовь эта — чёртов яд в моих венах — циркулирует, разгоняется и кипятит меня изнутри. Я люблю его, я люблю его неизмеримо сильно, неохватно — до самого неба и обратно. Тысячу раз. Люблю просто потому, что он есть, люблю просто смотреть, просто ощущать его бьющую рядом, как родник, жизнь. Никогда никого так сильно не любя за все свои тридцать с копейками лет. Мария кажется банальной разминкой перед этим сокрушительным чувством, которое внезапно не оставило мне вообще ни единого шанса. Жуткая хуйня, которая ломает, которая крошит, а я глупо, слабо, без сопротивления распадаюсь на мелкие осколки у его ног. Жуткая хуйня… К нам приходит та самая врач, с чрезвычайно серьёзным лицом, и оповещает, что собирается вызванивать главный контакт Лаврова Максима Валерьевича, потому что у него блядски пугающий одним лишь своим названием и неотвратимостью — инфаркт. Предотвращать это уже поздно, однако требуется провести операцию, чтобы не допустить ухудшения его состояния, которое пока что — тяжёлое, но стабильное. Согласие на вмешательство он сам подписать, что логично, не может. Срочность проведения дальнейшего лечения и прочего дерьма — не позднее полутора, максимум двух часов, ибо если позже, может всё мгновенно измениться, и спасать и оперировать будет некого. Потому сейчас необходимо экстренно вызвать кровных родственников, чтобы понимать: его отсюда сразу же заберут на скорой, перевозя в кардиологическое отделение ближайшей крупной клиники, или просто подпишут бумаги о согласии и вызовут бригаду врачей сюда, потому что подобным они здесь не занимаются. Купировать симптомы или же перевязать колотые, огнестрельные и прочие травмы лицам, которым в официальную структуру вход закрыт — легко. Обследовать за пиздецкие бабки и пару рецептов — легко. Дать отлежаться экстренно под капельницами — легко. Даже вырезать что-то типа пули из брюшины или конечностей, из органа, если потребуется — вполне. Сделать ювелирную операцию на сердце? Явно мимо. Как и спасение от инфаркта. Странная и ненормальная практика здешнего персонала, но не мне судить. Спасибо, что и без того помогли сразу же. Без лишних вопросов на тему того, почему пациент весь в крови. Не своей, что очевидно. Спустя полчаса в коридоре появляется Валерий Алексеевич вместе с Сашей. Подписав все необходимые документы, усаживаются в скорую вместе с Максом, которого туда завозят без сознания на каталке, и уезжают с ревущей сиреной и разноцветными мигалками в темноту ночи. Оставив меня, частично оглушённым, курить на крыльце, сжимая онемевшими пальцами телефон. Понимаю, что друг на грани жизни и смерти, а я ничем помочь не могу, кроме как взять ответственность и попробовать вытащить из дерьма его базу, заодно помогая Доку, которому сам набираю. А пока мёрзну, терпя промораживающий до костей ветер. Давлюсь никотином и горечью совсем не от сигарет. — Макс без сознания, инфаркт. Валерий Алексеевич забрал его из клиники, где мы торчали с Морозовым последнюю неделю. Требуется срочная операция, состояние тяжелое, но вроде как, по словам медиков, стабильное. — Всё-таки ударило его по сердцу. Я наивно полагал, что за всё расплатился слухом, — выдыхает устало, говорит чётко, тихо и резко. Всегда, собственно, реагирует приблизительно одинаково на различный из пиздецов. Без крика и истерик. И это дань профессии или его личностное качество — неизвестно. Смотрю вдаль, чувствую дрожь пальцев, слышу, как закуривает, щёлкая несколько раз зажигалкой. — Я знал, что с его сердцем всё сложно во всех смыслах, и что он себя рано или поздно угробит, если продолжит в том же духе. Теперь вся надежда на то, что шунтирование ему поможет. Что инфаркт необширный и некротической ткани будет мало. Что операция поможет, а он через месяц-полтора будет относительно в норме. — Твоими молитвами, Франц, — соглашаюсь. Не оптимист я по жизни, но хочется верить в благоприятный исход куда больше, чем в возможный билет в один конец. Пусть смерть и настигнет каждого из нас, но потерять хоть кого-то из близких я категорически не готов. Хватит уже потерь. Хватит страха и боли. Хватит. И без того не искупить вину мне за смерть Марии никогда. И это то, что будет со мной всю мою оставшуюся жизнь. Брать грех, что не уберёг друга, который стал, как кровный брат, или что не смог вытащить человека, который занял место в груди, заполнив собой каждую клетку — не хочу. Они нужны мне целыми и невредимыми. Я спасу их не просто из любви к каждому, спасу из личного эгоизма. Потому что Макс словно родственная душа. Понятный и свой. А Фил — особый личный наркотик, мой блядский кислород, без него станет нечем дышать. Без него станет просто невозможно. — У вас там что, как? — У нас ненамного лучше. Волки вернулись, но рук не хватает. Забор с горем пополам обратно на скорую руку соорудили. Стволов недостаточно, патруля мало, боеприпасы просели. Треть базы обесточена, у нас банально нет нужного оборудования и всратых проводов, чтобы протянуть всё по-человечески. Дерьма хватает. Пара знакомых подъезжала, якобы с благими намерениями, чтобы выяснить, не нужна ли помощь, но выглядели скорее как вынюхивающие крысы. Мы сейчас лакомый кусок, можно добить без особых усилий. — Чем я могу помочь? — Сплёвываю под ноги, цепляю очередную сигарету из пачки теряющими чувствительность от холода пальцами. Пар вылетает изо рта вместе с дымом, и мне нужно быть в нескольких местах разом, но как, сука, разорваться… не понимаю. — Ты нужен здесь, организационные вопросы решать нужно было ещё вчера. Время не на нашей стороне, помощи ждать особо неоткуда. В Центре отсиживаться, конечно, спокойнее, не спорю, но новости получать ты можешь и на дистанции: и одному, и другому с их диагнозами не поможешь — не врач. Ты меня знаешь, мне на базу, по сути, всегда было похуй, я тут не ради места, а ради нескольких важных людей. И у самого проблем более чем дохуя. Мне бы свалить к херам в Израиль, но Веста лечится, и уехать отсюда не могу — привязан. И, блять, база — ваш с Максом дом, а не мой. Только почему-то вся хуйня на меня упала. И ладно они — болеют, а ты там тупо рядом расслабляешься. — Правду говорит, бьёт точечно и верно, не приебаться. Ему до любви моей и зависимости нет никакого дела. Она его волновать не обязана, потому претензия приходит по делу, а голова пухнет ещё сильнее. В разы сильнее… — Посмотрю, что смогу сделать, — коротко отвечаю. Выбрасываю наполовину скуренную сигарету, втаптывая ту в свежевыпавший снег. — Скинь мне списки, что нужно в первую очередь, нашаманю нам доставку, если получится. — Себя не забудь на базе нашаманить, — отзывается спустя минуту. — Главное, по дороге не откинься. А то у вас мания в последнее время по грани разгуливать и стремиться сдохнуть. Заебали, — фыркает примирительно, чувствуется напряжение, но, видимо, высказав хотя бы часть из желаемого, понемногу успокаивается. — До скорого, — в тон ему отвечаю и отключаюсь. Из носа течёт, по коже маршируют ледяные мурашки. Не чувствуя толком ни рук, ни ног, возвращаюсь в клинику. Подойдя к девочкам на ресепшене, попросил у них кипятка, чтобы заварить себе чая, да согреться. Захожу в палату. Ориентируясь по памяти, вешаю куртку. Не пытаюсь всматриваться в темноте, спит ли он, просто цепляю кружку, пакетик с чаем и выхожу обратно. Улыбаюсь дружелюбно на подоспевшую помощь. Спокойно себе разговариваю ни о чём с медперсоналом, отвлекаясь на пару минут от неразбавленного концентрированного пиздеца, в котором, как муха в смоле, застрял, да так, что не выбраться. Грею руки об глиняные бока чашки, чувствую покалывание в теле. Киваю благодарно, когда приносят какое-то печенье. Игнорируя флиртующие взгляды, делая вид, что слеп и глух, отпиваю мелкими глотками, упираясь локтями в стойку. Спрашиваю заодно, сколько им хрустящих купюр при выписке оставить, потому что помогали регулярно и явно сверх того, что обязаны были делать. И вздрагиваю всем телом, как от мощного удара тока, когда чувствую, как между лопаток с нажимом укладывается рука, от которой буквально наэлектризованными волнами расходится аномальный холод. Фил… Стирая мгновенно улыбку с лица, поворачиваюсь всем корпусом к нему. А там ледяная статуя без эмоций, с острым стеклом цвета ночного неба вместо любимых мной глаз. Смотрит так, будто прикончить на месте готов, я проглатываю глоток горячего чая, а хочется проглотить свой язык и подавиться им. — Хочешь? — Приподнимаю кружку, от которой всё ещё валит пар. — Сигарету хочу, — звучит вроде нейтрально, если игнорировать эмоции, которые, как ледяная крошка, колются, показывая, что злится он невъебенно. Или же просто я себя накручиваю, а состояние у него такое не из-за меня. И это банальное волнение о состоянии Макса. Только вот он демонстративно залезает ко мне в передний карман брюк и забирает всю пачку, следом в соседнем кармане ищет зажигалку, при этом удерживая контакт глаз. А пальцы его чувствуются чудовищно. Чудовищно сильно… Чудовищно горячо. И мне бы хотелось ошибаться, но я, похоже, снова в чём-то проёбываюсь. А проёбываться надоело до ахуения сильно. — Там холодно, — хрипло слетает с губ, перевожу взгляд на сидящую рядом со стойкой девочку. — У вас есть курилка для персонала? Мы аккуратно, одна нога здесь — другая там. Por favor? — Бросаю с тенью улыбки, а она кивает и рассказывает, как туда пройти. Предупреждает, что там всё равно прохладно и стоит надеть верхнюю одежду, за которой я и дёргаюсь, позабыв о чае, что остаётся на стойке. Догоняю Фила, который успел смыться на этаж ниже, естественно, забив хуй на то, что нужно себя беречь. Накидываю ему на плечи куртку, сглатывая густеющую слюну, когда тот дёргается недовольно и выглядит так, словно я преследую его и заебал так сильно, что едва терпит. Отхожу к стене, возле дверей, влипнув лопатками в холодный кафель. В паре метров от его замершей фигуры, пускающей в потолок дым. Прикидываю, сколько сейчас времени в Дуранго, ибо там на девять часов меньше, а значит поздний вечер. Диего желательно вызвонить как можно скорее, потому что он ложится спать не позднее полуночи, чтобы с раннего утра заниматься делами. Пусть все и считают, что раз ты в картеле занимаешься дурью, оружием и прочим дерьмом, то живёшь по совиным часам, прохлаждаясь ночью и отсыпаясь днём. Стою, гипнотизируя носки ботинок, жду. В помещении в разы теплее, чем на промозглой улице, но всё равно мурашки скачут по коже. Боль распиливает голову, прошивая насквозь вместе с непониманием, почему снова всё портится. Потому что хочется верить, что его кроет от волнения за Макса, но что-то подсказывает, что нет. Снова нет. Снова в этом есть именно моя вина, и куда себя деть со своей навязчивой любовью, хуй его знает. Куда себя от него деть?.. Проходит мимо, с силой, практически ударом впечатывая мне в грудь пачку с сигаретами и зажигалку, сжатую в кулаке, которые успеваю на автомате подхватить, и выходит. Дёргает дверь так зло, что мне кажется, сейчас ручка отлетит нахуй, и он ей же пробьёт мне башку, расколет, как перезревший арбуз, на две неровные части, а после разбросает мозги, как сочную мякоть, по грязному полу. Почему? В душе не ебу, хотя вроде не глупый. Но рядом с ним дебилом себя ощущаю круглосуточно. Дебилом, идущим, как псина на привязи за хозяином. Ненужная псина. Напрягающая. Поэтому проведя до палаты, забираю свою кружку и, скупо улыбнувшись, иду допивать в конец коридора, где обычно возле туалетов тихо и безлюдно, чтобы позвонить Диего. Остывший чай пьётся куда вкуснее, пусть и согревает меньше. Но пересохшую глотку смачивает отлично, и на том спасибо. Диего поднимает на четвёртый гудок, рассыпается в вопросах на тему того, когда я, ублюдок, до него долечу дела решать. Спрашивает, как там мой Фюрер, с сильным акцентом коверкая его имя. Намеренно. — Мне нужна помощь, брат. — Не люблю просить, не люблю быть обязанным, но ситуация вынуждает. И я, ломая свои принципы, прошу. Не ради себя. Для себя я делаю всё сам. — Я знаю, что наших много сейчас в Центре и поблизости. — А вашу базу подточили шакалы, — цокает громко, я слышу его недовольство, потому что он понимает без продолжения, о чём конкретно прошу. И отказать может с лёгкостью. Отказать он обязан. Всегда в таких вопросах отказывает: тут дело чести — не помогать тем, кто далёк от твоей позиции, кто оказался, своего рода, вором и отобрал мою стопроцентную преданность. Отобрал меня. — Он мне не нравится, какой-то мутный и слабый. Зачем мне рисковать своими сикарио, если там у вас бесперспективное дерьмо? Какой в этом смысл? Я лучше тебя с Софией заберу к себе, и дело с концом. — Я не могу приехать, близкий мне человек очень серьёзно болен. Нет ни одного варианта, кроме тебя. Нам нужно как-то тут продержаться, восстановить базу, и я прилечу, как и обещал. Но здесь мой дом, Диего. Дуранго стал чужим. — Однажды Синалоа — всегда Синалоа, брат. Ты знаешь, что из картеля нет выхода. Я тебя отпустил не для того, чтобы ты там где-то подох со слабаками. Вернись в семью, бери своего больного человека, в Мексике вылечим. Я ради пидора рисковать братьями не хочу, у нас все отборные люди, каждый важен, каждый родной. Зачем мне помогать этому разукрашенному, а? — Макс, может, и пидор, Диего, когда дело касается ориентации, только человек хороший. А главное — он моя семья. Рядом с тобой куча нормальных и правильных, как ты любишь говорить, мужиков по натуре, но пидорасов по своей гнилой сути, что страшнее в разы. — Я не люблю эту всю грязь и не связываюсь с теми, кто таких, как сам, ебёт. Ты меня знаешь. У нас в Синалоа их убирают первыми, они как падаль, как шваль, которую в расход пускают, — выплёвывает недовольно, а я кусаю щеку изнутри, потому что, блять, знаю его отношение ко всему. И к базам вне Мексики, и к тем, кто не свои. И к пидорам, как он выразился, подавно. И как бы дело его, но… — Меня тоже в расход пустишь, брат? — спрашиваю, очень сильно рискуя. Максимально рискуя. Годы бок о бок, куча дерьма, которую я ради него и вместе с ним же творил. Власть помогал ему вырывать из рук, по трупам шёл. Топил в крови врагов без лишних вопросов и возражений. Заслужил доверие стопроцентное. И всё это может обесцениться одним лишь злоебучим фактом того, что я полюбил мужика. — О чём ты толкуешь, Эрик? — не понимает, к чему был задан вопрос. А у меня башка, сука, кругом, хочется просто съебать на другую планету, подальше ото всех в эту минуту. — Почему я тебя в расход должен пустить? — Естественно, ему даже в голову не придёт, что могу изменить своим вкусам. Помнит ведь Марию и тех, кто были и до, и после неё. Знает, что я всегда был окружён красивыми молодыми девушками. — Я теперь та самая грязь, кто с такими, как сам… — договорить не успеваю, он начинает громко материться, но трубку не бросает, что радует. Однако злость его выплескивается пиздец как бурно, что настораживает. — Я люблю его, Диего. Я люблю его, а он от рака лёгких умирает. Меня сейчас слабо ебёт весь наш чёртов мир, но Макса бросить не могу, и базу нужно поднять, потому что его тоже придавило. Он в ближайшее время не в состоянии что-либо сделать, лежит в операционной. База — мой дом, как бы тебя это ни раздражало. Не хочешь помогать — так и скажи, я в обиде не буду. Но не осуждай. — А я знал, что отпускать тебя в это всё дерьмо не нужно было. Уже бы детей растил, но связался с пидором и теперь сам в это всё влез, — возмущается, а я допиваю остатки холодного чая. Буря миновала. Если он психует, но разговаривает, значит, что-то да будет. По крайней мере близкого человека я не потеряю. Таки каким бы ублюдком он ни был, а друг друга мы всю жизнь берегли. Синалоа — хоть и помойка знатная, но сила мощная. Синалоа может стать, ахуеть, насколько прекрасным союзником в наше неспокойное время. Критически неспокойное. — Я дам вам сорок человек, пятнадцать из которых мой личный отряд. Остальные из новичков, частично ваши местные. Поднимем твой дом, но ты будешь мне очень сильно должен, брат. Очень сильно. И никто моим людям не будет указывать, что делать, кроме тебя. — Я не смогу постоянно на базе быть, но там будет Франц, он сейчас за главного. Срываться смогу по выходным туда. Пока не ясно, что тут вообще будет происходить. — Он хотя бы красивый? — Приоткрываю рот в ахуе, не зная, что ответить или спрашивать вообще после такого. — Не говори, не хочу знать. Прилетишь с ним ко мне. Познакомишь, чтобы я понимал, на кого ты родину променять готов, — заканчивает, не дав вставить и слова. — Я променял её очень давно на дом, который нашёл здесь, не делай это всё первопричиной. — Я в ахуе, брат. На кого-то другого подумать мог, на тебя нет. Может, пройдёт? — Я сам подумать не мог, но что это меняет? — Морщусь от того, как виски болезненно сильно простреливает. Ебучая мигрень… — Ладно, спокойной ночи. Позвони, когда людей отправишь, спасибо тебе. — Одним «спасибо» не расплатишься, — хмыкает довольно и отключается. Я чувствую слабое пока, но облегчение, потому что одной проблемой, в теории, меньше, осталось найти время кататься туда и обратно, контролировать процесс и попытаться изначально всех познакомить и добиться если не дружбы, то нейтралитета и бесконфликтного сосуществования. Всё-таки люди картеля сами по себе все непростые и горячие на реакции. Плюс ко всему мне всё ещё нужно найти, куда податься по поводу поставок, так быстро и на скорую руку найти несколько фур с оружием и прочим дерьмом непросто, мягко говоря. А с учётом, что им нужно ещё и сопровождение, следует подключать либо Стаса, либо искать поддержку у фриланса, с десяток свободных бойцов, которые, правда, сдерут бабла за пару часов сопровождения немерено, ещё и пронюхать могут то, что не следует. Но волков срывать не особо хочется. Дилемма ебаная. Всё так не вовремя обвалилось, что не понимаю, за что, сука, хвататься. И неспокойно внутри, просто пиздец. Макс где-то там, разобранный целиком. Стас труп убирает и подчищает за ним. Фил вон никакой. Я сам не в ебать какой форме. Алекс… Алекса бы рядом, он всегда чётко и быстро реагировал, у него связей куча, мог бы точно чем-то как-то подсобить, но чуйка подсказывает, буквально вопя, что не стоит его вмешивать, это закончится в итоге хуёво. Да и Диего пообещал помочь. И возвращаться в палату как-то ахуеть сложно. Спать не получится, да и негде. Уехать, оставив его здесь одного не могу, усталость по телу ебашит десятками молотков, мышцы ноют беспощадно. Потому прошу себе таблетку аспирина, чтобы мозг не взрывался, и захожу к нему, напарываясь, как на острые спицы, на его мгновенно нашедший меня взгляд. И нервы не в пизду, вот правда. Нервов просто не осталось вообще. Ни единой капли, но прикусываю язык и иду к окну, ставя кружку на место. В молчании долгие минуты. Атмосфера накаляется всё сильнее с каждой секундой. Силы из тела, как вода в сток, вытекают. И от разговора, который кажется неизбежностью, спасает вошедшая врач. Она говорит, что всё готово к выписке вместе со свежими затребованными анализами и расшифровкой снимков и прочих обследований. И нам следует в ближайшее время освободить палату. Собирать вещи под внимательным взглядом неуютно. Зудит на коже его молчаливое наблюдение. Пока я раскладываю по пакетам одежду, принадлежности, сворачиваю одеяло, подушку. Ноутбук со шнурами и прочее дерьмо. После иду и забираю папку с анализами Фила, документы и, подхватив пакеты, несу всё в машину. Пока он словно призрак за моей спиной. Так и фонит чем-то неебически херовым, а я чувствую, что что-то должен сказать, а что конкретно, не понимаю. Накалять ещё больше не хочу, потому решаю просто молчать. Молчать рядом с ним — беспроигрышно. Но мне нужно понимать, куда его везти: к брату, к Стасу или куда вообще? В онкоцентр сразу? И с хуя ли он сидит и буквально гипнотизирует меня. Демонстративно повернулся и смотрит. Бесится с каждой минутой всё сильнее. Выглядит как демон, который воспламенится скоро от злости. — Что случилось? — прямо спрашиваю, всматриваюсь в яркую синеву глаз, устав от этого бесконечного напряжения. — Просто скажи, куда тебя отвезти и что тебе нужно. Я мысли читать не умею. — Ты и думать не умеешь, — шипит в ответ, чуть подавшись вперёд. Волосы соскальзывают по его щекам, и в нос резко бьёт смесью перечной мяты и горьковатых трав. Вкусно… — Фил… — начинаю, а он цокает, затыкая этим звуком, словно кляпом. — Что? Блять, неужели так сложно просто спросить? Или предложить? Или действовать хоть как-то, а? Какого хуя ты вроде делаешь всё правильно, но, сука, самое нужное даже не пытаешься? — У меня нет сил на головоломки сейчас. — Отвези меня к себе, придурок. — Отворачивается к окну. Волосы, пушистым облаком взметнувшись, оседают на плечи. А я перевариваю брошенную им фразу, которая может иметь множество смыслов — «отвези меня к себе». Он просто хотел, чтобы я его в свою квартиру забрал до завтра? Откуда я мог это узнать? Каким, сука, образом, если он кривит своё красивое лицо бесконечно, словно скоро от одного моего вида будет блевать? Вжимаю педаль в пол, выруливаю в сторону дома, решив промолчать, и не потому, что сказать нечего, говорить не хочется банально ничего. Мне бы узнать, что там с Максом, но Саша всё ещё не позвонил. Мне бы поспать хотя бы немного, но вряд ли смогу в таком состоянии. Мне бы булыжником по затылку, чтобы вырубило нахуй и дало передышку хотя бы краткосрочную. Но надо обязательно с анализами Фила к онкологу съездить или надиктовать ему по телефону формулу крови, чтобы он сказал, можно ли начинать химию или ещё стоит подождать и дать организму восстановиться после воспаления. Я начитался кучу хуйни про различные препараты, и пугает меня, что химия — а курс он делает уже не первый, и все разы была она агрессивная, пусть и не красная — по организму, скотина, бьёт слишком сильно. И препарат онколог снова менять собирается, потому что не реагирует его опухоль на лечение, динамики нет ни в какую из сторон, она на время будто замерла, а нужно суку уменьшить и вырезать нахуй. Впереди у него недели лучевой терапии с её чёртовыми побочками, а мне страшно, мне жутко, мне больно заранее, словно самого там пытать в ёбаной клинике будут. И путь до квартиры в полном молчании проходит, я подхватываю пакеты, впускаю его внутрь, созваниваюсь с Софой, спрашивая, может ли она пожить на второй квартире или у Валеры пару дней. Выслушав слабое сопротивление, но в конечном счёте получая согласие и просьбу привезти ей сумку с вещами по списку из смс с подробным описанием. Распределить правильно время сложно. Недостаток нормального сна так сильно бьёт по выносливости, что периодами вмазываюсь лицом в блядские двери и косяки, банально задумавшись, боясь что-то проебать. Фил в ванной, получив себе чистое полотенце и сменную одежду, скрылся там и с полчаса как не выходит, а я подхожу к двери, прислушиваюсь и снова отхожу от нее, переживая, как бы ему не стало хреново. Не понимаю, что там можно столько времени делать? Успеваю заварить целый чайник трав вместе с чаем, сварить ему кашу, и, сделав диетический омлет, оставив всё на постоянном подогреве в мультиварке, таращусь в окно. Перебирая между пальцев телефон, курю в форточку. Не выдержав хоровода неспокойных мыслей, звоню Саше, который поднимает трубку и устало сообщает, что Макс всё ещё в операционной. В теории, осталось часа два, максимум три, и они закончат шунтирование, чтобы предотвратить некроз тканей сердца, позволяя восстановиться кровообращению, но вернуть его к нормальной жизни процесс небыстрый. Инфаркт нихуя не шутки, и в чём-то вещь страшнее того же рака, потому что счёт идёт на часы, порой вообще минуты, и если ты не успеваешь — человека попросту нет. А у меня внутри всё сжимается от мыслей, что мог потерять друга. От мыслей, что кризис всё ещё не миновал, что всякое возможно, и операционный стол — это не прогулка по парку, там бывают и ошибки, и осечки, и просто неисправимые, стремительно развивающиеся ситуации. Если уж Белая леди вознамерилась к себе кого-то забрать, то она заберёт. А Макс слишком давно и часто по грани самоуверенно разгуливает, довёл себя до такой степени, что сдаётся от бесконечного, продолжительного стресса сердце. И я бы хотел его от этого сберечь, хотел бы его оградить, но любовь — та самая зараза, которая не лечится. Полоскать его мозги можно долго и упорно, только любить он от этого меньше не станет. Не станет меньше и хотеть свою долбаную куколку, была бы от этого хоть капля пользы… Меняю постельное бельё на чистое, собираю вещи на стирку, стягиваю водолазку, пропахшую блядской клиникой и сигаретным дымом, двигаю руками в лёгкой разминке, морщась от боли в мышцах. Спина сводит с ума после ебучего озера, ушиб вроде не то что бы сильный, но трахает мозги и нервирует максимально. Лопатки словно свинцом налились, так и хочется сучье мясо и жилы размять, да некому, и если бы не было рядом Фила, вызвал бы себе массажистку да покайфовал, но при нём это всё дерьмо каким-то лишним кажется. А уезжать ради себя, вот так эгоистично, его в четырёх стенах оставляя? Не могу. Допиваю чай, аппетита ноль абсолютный, вытягиваю ноющие от усталости ноги, присев на подоконник и гипнотизирую вход на кухню. Слышу наконец звук открывающейся двери. Без малого час золотая рыбка плескалась, и как бы не жалко, просто становилось страшновато. Что там можно было столько времени делать? Заходит ко мне, влажные волосы рассыпаны по плечам, а я залипаю на красивое, идеальное лицо — прекраснейшую из картин, на то, какой сексуальный он, несмотря на бледность кожи. И так невъебенно сильно ему идёт эта мокрая недоукладка и лёгкая небрежность. И хотеть его — преступление, но не хотеть не получается, пусть и привычно игнорировать пробуждающееся желание, забивая его чёртовыми палками. Смотрю, как идёт, и даю себе установку — не пялиться… Не пялиться так одержимо, так явно, как долбаное животное. Отворачиваюсь и ставлю кружку на кухонный шкафчик. — В мультиварке — овсянка и омлет. В холодильнике — фрукты, овощи, мёд. Вроде был какой-то джем, — не поворачиваясь, озвучиваю, чуть веду болящей шеей, споласкиваю нервно чашку и вздрагиваю, когда тёплая рука касается плеча, медленно и слегка щекотно сползает по лопатке, на бок, а после скользит по рёбрам выше, ещё выше. Прижимается прохладной грудью к моей спине. — Я не хочу есть, — выдыхает мне в затылок, а у меня дрожь вдоль позвоночника соскальзывает. Всё тело наэлектризовывается, и дыхание в глотке замирает. Глаза прикрываются, опускаются словно жалюзи веки. Блядская автоматика. Накрывает стремительно от ощущения его пальцев на коже, от тёплого дыхания и мягких губ, что оставляют обжигающий след на шее. От зубов, что сжимают до боли то же место, что и раньше, словно обновляя метку. А я не был в душе, от меня, вероятно, разит потом, и вообще ему нужно поесть и поспать. Нам обоим на самом деле. Но стою, словно прилип на суперклей босыми ступнями к полу. Намертво. — Кровать расправлена, еда не остынет. Как поспишь, сможешь поесть. — Промаргиваюсь, возвращая трезвость мыслям, которые стали слишком вязкими, как подтаявшее желе. — Я как раз заскочу в душ и дождусь звонка от Саши. — У себя дома тоже будешь спать в кресле? — ехидно спрашивает у уха, прикусывает мочку, начинает её откровенно сосать. И блять… Блять… — Я выброшу тебя в окно, если ты, сука, не ляжешь ко мне в постель спать, потому что заебал, — добавляет недовольно, и ощущение его тела исчезает, а меня повело бы в сторону, если бы не опирался руками на шкафчик. Повело бы стопроцентно, или вообще стёк бы как ебучая ослабевшая субстанция на пол. Дебил. Помешанный, насквозь больной им дебил. Жалкое явно зрелище. И выебать бы мозг себе на эту тему, но… Пиздецов и без того хватает, сейчас на передовой точно не моё поведение маячит, как главная из проблем. Стараюсь быстро, но умудряюсь отключаться с открытыми глазами на пару минут, в итоге торчу в ванной тоже критически долго. Выползаю оттуда, зевая во весь рот, заливаюсь снова чаем, запускаю стирку, чищу зубы, закидываюсь обезболивающим. Разминаю спину лёгкими упражнениями, вслушиваясь в тишину квартиры. Идти проверять, спит ли он, не рискую, вдруг разбужу… А сам ложиться без звонка Саши не хочу, хотя и можно было бы, но хуй усну, тут как пить дать, в ожидании новостей даже уставший организм откажется ото сна в пользу бодрости. — Макса в реанимацию перевели. Операция прошла удовлетворительно, хирург сказал, что если бы на полчаса-час дольше, то был бы пиздец, а так его, считай, в дороге перехватили. Сердце пострадало, но не настолько сильно, насколько могло бы, будь инфаркт обширным. — Инфаркт, мать его, в тридцать лет. Я, блять, в ахуе, — выдыхаю, сжимая трубку с силой, закуриваю, приоткрыв форточку. — Что по прогнозам? Есть риски, что накроет в ближайшее время снова, или кризис преодолён? Какого хрена его вообще свалило? Нервы, или были физические предпосылки? — Или. Никто не даст тебе точный ответ, Ганс. У него сердце ещё год назад начало выдавать финты. А после той череды дерьма, что он пережил, я уже ничему не удивляюсь. Но вы же все думаете, что бессмертные. Ох, если бы мы ими были, было бы ахуеть как прекрасно. Но — нет. Один вон лежит в соседней комнате с хуёвиной внутри, что пугает похлеще ядерной боеголовки. Всё происходящее невъебенно пугает. И мне начинает казаться, что я сам скоро тупо закончусь, потому что не разорваться на части, потому что перестаёт хватать ресурсов. Меня хватать перестаёт. — Сколько его там держать будут? — Две недели строгого режима. Первые два дня с поддержкой кислорода в реанимационной палате с полным мониторингом, потом переведут, если кризис минует. Пока никто не даёт гарантий вообще. Всё зависит от того, в каком состоянии он очнётся, как будет себя чувствовать и что покажут приборы. Иди отдохни, Эрик, будут новости — позвоню, нет смысла всем нам выпадать из обоймы. Если потребуется помощь или быстрое реагирование, зевающие помощники — худший из пиздецов. — Ладно, если что-то будет нужно, и как только он очнётся — сообщи. Всё что угодно, Саш, в любое время. — Давай, до созвона. Береги себя, а то вы заебали. Сбрасываю вызов, выдыхаю в потолок. Вроде и стало лучше, а напряжение не утихает. И надо бы Филу новости рассказать, переживает же. Ясен хуй, переживает… Это же Макс. Но когда захожу в комнату, вижу, что он лежит с закрытыми глазами, укутавшись до самого носа, и рот склеивает нахуй. Рот сшивает невидимыми нитями. Подхожу к противоположному краю, укладываюсь, стараясь как можно аккуратнее, и расслабляю тело, чувствуя, как гудит голова и ноги. Всё тело гудит неприятно, спина в ахуе, что под ней в кои-то веки мягкая постель, а не твёрдое кресло больницы. И логично, что вырубает почти мгновенно. Просто отключает, словно кто-то выдернул провод из розетки. — Надо же, даже не в кресло лёг. Прогресс, Гонсалес, — слышу почти у самого уха. Спасибо чуткому сну. Или наоборот, не спасибо. Распахиваю глаза, видя, что нависает сверху, смотрит с прищуром, и сонным взгляд его назвать точно не повернётся язык. — Макса прооперировали и перевели в реанимацию. Придурку повезло, что всё сделали вовремя. — Я по твоему разговору с его братом уже всё понял, — отвечает сразу же, не дав продолжить. Затыкает буквально. — Еда не остыла, если не спишь, нужно поесть. Дискомфортно ли мне от вот такого внимания? Очень. Когда нет понимания, чего он ждёт, вот так распиливая глазами, почему в нём снова что-то тёмное плещется, почему кажется, что я опять делаю что-то не так, как ему нужно. С ним всегда так много вопросов, полнейшей импровизации, и от этого устаю пиздецки сильно. Выматывает невероятно эта ходьба по минному полю. Прогорает нервная система как старые провода. Плавится мозг, плавится нахуй… — Я не хочу есть, — закатывает глаза, окидывает меня странным, почему-то обжигающим взглядом. Ведёт рукой по груди, пересчитывает пальцами напряжённые кубики мышц на животе, скребёт те ногтями. И оказывается на мне. Перекинув ногу через бёдра, склоняется к моим губам, оставляя какие-то считанные миллиметры. — Я тебя хочу. — Облизывается, а я замечаю, как расплывается его зрачок огромной чёрной кляксой. Чувствую, как прижимается всем телом, отирается неспешно, гибко выгнувшись. — И если ты будешь смотреть на меня, как сорокалетний девственник, и лежать, как столетний дуб, я выпотрошу тебя. — Кусает за нижнюю губу, сильно кусает и впивается жалящим поцелуем в шею, ровно в место укуса, который оставил ранее на кухне. — Я хочу тебя. Хочу того, кто был в душевой на базе. Голодный и дикий, хищный, страстный и жадный. Того, кто брал не спрашивая. Того, кто хотел сожрать, кто обжигал собой и приказывал ответить. Того, кому мне хотелось дать, того, кто резко и жёстко трахал бы у стены, натягивал, как животное, на свой член. Я его хочу, а не забитое от несуществующей вины призрачное нечто. Меня заебало то, как ты изображаешь тень самого себя. Заебало смертельно. Проснись. — Снова кусает, сползает по мне цепочкой мокрых, громких в тишине комнаты поцелуев и буквально одним чётким движением стаскивает домашние штаны, вместе с трусами, отбрасывая их куда-то за спину. — Я не могу, не после того, что сделал с тобой. Тебе и без меня было хуёво и больно… — Закрой свой блядский рот, Гонсалес. — Грубо раздвигает мои ноги, нависает сверху и смотрит, зло сверкая глазами. — Нахуй ты мне вот такой нужен? Ходишь, как бродячий пёс, рядом, как призрак, блять. Я псину себе сам купить могу, псина, по крайней мере, будет хотя бы иногда сопротивляться, а не слепо подчиняться командам. Псина… Хмыкнуть бы от горечи, что скапливается во рту, но нет. Смотрю на него, такого красивого, и понимаю, что я ему действительно нахуй не нужен, и это как бы очевиднее некуда, и понятно без слов. Чувствую всеми фибрами его раздражение, чувствую и возбуждение, когда снова трётся. А мне сказать ему нечего, я просто могу дать то, что хочет, не более. Провести мягкой лаской по гладкой коже спины и ответить на поцелуй, когда до боли в мои губы впивается. И трётся… трётся, трётся бесконечно, заводит с полуоборота, дышит сорвано и снова целует, буквально трахает мой рот. Напористый, голодный, словно наказывает собой, требует, рычит и стонет, когда ловлю его язык зубами. Отстраняется, блестит чернотой горящего взгляда, приоткрыв свои порозовевшие губы. Буквально гипнотизирует, словно что-то выискивает, рассматривает или ждёт… Не понимаю. — Хочешь меня? — спрашивает хрипло, шёпотом спрашивает, чуть склонив набок голову. Преображается и заостряется. Скользит медленно кончиком по нижней губе, к уголку и по верхней следом, красиво изгибая язык. Соблазнительное, ахуительное зрелище. Непередаваемый, уникальный, лучший из увиденных мной жестов в его исполнении. Хотя всё, что он делает, по определению лучшее… — Ты же знаешь, — так же тихо, как он, отвечаю. Глаза в глаза. Утопая в нём. Утопая полностью. И куда сильнее любить? Как? А сильнее с каждой секундой вдруг получается. Господи, он так прекрасен, что я просто в ахуе. Не могу оторвать от него взгляд, не хочу этого делать. — Чего ты хочешь? — Перекидывает волосы через одно плечо. Успевшие подсохнуть, они мягкой пушистой волной ниспадают, щекочут и ласкают запахом моего шампуня, а я позволяю себе обмануться иллюзией, что так происходит всегда. В моей постели он и пахнет точно так же… — Что ты любишь? — Тебя, — честно и просто. Насрать, какой из вопросов, ответ будет один. Я и хочу, и люблю, и всё остальное с бесконечной припиской «тебя». И никак иначе. Потому что другие существовать в моём мире перестали, перед глазами просто мелькают однотипные фигуры, не более. Есть лишь он, и точка. Выделяющийся из общей массы, божественно неповторимый. — В сексе, Эрик, — чуть сводит брови. Словно я ответил не так, как он ожидал. — В сексе, господи, блять, почему ты такой? — Бегает тёмными глазами по моему лицу, вжимает собой в постель, твёрдым и горячим членом об меня трётся, возбуждённый. Взбудораженный, а я не знаю, что ему сказать. Потому что… Что я люблю? Хуй его знает. От него приму вообще всё, всё происходящее — неизведанная тропа. Мужской секс отличается не кардинально, но многим. Всё что было испробовано, всё было с ним и понравилось каждое взаимодействие. Местами было непривычно и странно, но ничто не вызвало отторжения. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, хочу тебя внутри. — Снова трётся, а у меня искрит под рёбрами что-то запретное, слишком несмело. Потому что шокирует его желание, после того что было… Он хочет меня внутри. Это даже в самых запредельно нереальных перспективах казалось невозможным. И не волновало особо то, что в постели именно меня будут трахать в задницу — ему я готов дать всё, что попросит. А тут... — Что тебя так удивляет? — приподнимает бровь с усмешкой. — У тебя ахуенный член, Гонсалес. И я его хочу. Я тебя хочу и покажу, как правильно, и как мне нравится, а потом мы выясним, что по кайфу тебе, опытным путем. Хотя, если вспомнить, как сладко ты кончал в моё горло, как минимум один пункт в длинном списке у нас есть, — шепчет с хрипотцой и начинает жалить поцелуями-укусами мою шею. Жёсткими ласками, будто нападает, исследует моё тело, спускаясь всё ниже, царапая рёбра, оставляя яркие следы и не отпуская с толстой цепи, на которую пристёгивает со старта — взгляда. А я едва умудряюсь не закатывать глаза от удовольствия, потому что распаляет нереально, потому что изводит, целует вокруг члена, целует внутреннюю сторону бедра, лижет и трётся лицом, задевает крепкий, как камень, стояк, пачкает свои щёки вязкой прозрачной смазкой, что стекает с головки хрустальными каплями. Грешный ангел, порочный, такой вкусный, такой ахуительный, светится весь, словно упавшее мне в руки с небес солнце. Ослепляет собой. Ослепляет, нахуй, полностью, глазам от красоты его больно. — Попроси. — В паре миллиметров от касания, губами возле головки, я чувствую, как он обжигает горячим дыханием, как дразнит, и член дёргается, задевая его рот, оставив влажный след, и эта картинка, вместе с тактильным ощущением, бьёт током. Высекает первую мощную искру. И я готов сгореть заживо от вспышки наслаждения от одного лишь вида его губ в предельной близости. Блядский боже, ты существуешь вообще? Потому что это всё кажется пережить невозможно, сердце тупо не выдержит. — Попроси, Эрик, и я вберу твой член в свой рот и буду трахать им своё горло, глядя в твои поехавшие от кайфа глаза. Попроси… — шепчет, и щекоткой по блестящей головке каждое слово скачет. Это полный пиздец, вот такое зрелище наблюдать. Это полный, ебать его, пиздец. — Попроси, — специально выдыхает полустоном, и член снова дёргается, смазано проводя по его губам. А я, блять, нихуя не святой такое терпеть слишком долго. — Возьми его в рот, — не узнаю свой голос, он состоит из отчаянного хрипа, как после асфиксии и мольбы. Однако… действует. Фил смотрит непрерывно в мои ахуевшие, жадные до открывшегося зрелища глаза. Облизывает широким мазком ствол, цепляет кончиком языка прозрачные капли, целует головку, скользя своими умелыми руками по моим бёдрам, по животу, короткими поглаживаниями. А после начинает вбирать в себя член, сантиметр за сантиметром, а я, заворожённый, смотрю, как исчезает тот в глубине его обжигающе-горячего рта, в чётком ритме, неспешно и смакующе. Смотрю, как скользят его губы вверх и вниз, чувствую, как ласкает гибкий язык, как пробегается с нажимом по взбухшим венам, очерчивая каждую. Замечаю, что мешают ему волосы, и осторожно убираю прядь с лица, а после собираю всю копну рукой, придерживаю, слегка намотав на кулак, а он закатывает глаза и резко насаживается до самых яиц. Мычит, впивается пальцами в мои бёдра, и горло его вибрирует вокруг члена. Ребристое, горячее, сжимающее так идеально, что, не выдержав, хрипло выдыхаю от накрывающего неотвратимо кайфа. А он начинает двигаться всё быстрее и быстрее, словно моя инициатива с волосами так сильно его вставила. И всё выглядит нереальным. Слишком идеальным. Слишком похожим на эротический сон, на больную фантазию сошедшего с ума окончательно разума. Помешанного на нём целиком и полностью. Однако бёдра приподнимаются навстречу ласкам, однако влажные хлюпающие звуки оглушают, однако стонет он, громко и красиво, когда выпускает его изо рта, а слюна обильно стекает и по члену, и по его губам, тянется длинными нитями. Чистейший порок. Священный соблазн. Божественный экстаз. Он — воплощение страсти и желания, он — воплощение любви, он — воплощение всего идеального на этой блядской земле. Особенно вот такой жаждущий. Вот такой возбуждённый. Вот такой, лижущий мой живот, забирающийся сверху, касающийся моего рта своими мокрыми губами. — Хочу тебя, — шепчет и целует, а меня не смущает собственный вкус. Не смущает запредельный градус, то, как раскалился вокруг нас воздух. Не смущает, что он сжимает мои бока до синяков, что скользит по члену задницей, позволяя тому нырять между двух половин и тереться об его яйца и припухшую по ощущениям дырку. — Я растянул себя уже, не осторожничай. — Дрожью скользят его слова по телу. И теперь я понимаю причину, по которой он так долго был в ванной, и картина того, как его пальцы растягивают его же задницу, сводит с ума. И мне жаль, что я этого не видел. — Трахни меня, покажи, как сильно хочешь, покажи. — Направляет в себя, облизав обильно свою ладонь, погладив мой и без того мокрый от его слюны член, и начинает медленно насаживаться, медленно, но без чёртовых остановок, а у меня замирает дыхание в груди. Не осознаю себя, тело своё не осознаю, отчёта отдавать действиям просто не способен. Хрипло выдыхаю, широко открыв рот, скольжу руками по его спине, когда прогибается со стоном. К пояснице веду, по тёплой коже ягодиц, по бёдрам, что широко разведены. И мне так узко, так тесно в нём, так невероятно горячо, когда приподнимается неспешно и снова вниз до упора, заставляя податься ему навстречу, встречая на полпути. — Кайф, — выдыхает и упирается руками мне в грудь, открывая глаза. Повторяет движение, а я словно шестерёнка в особом механизме, инстинктивно к нему следом. Удивительный синхрон, удивительная связь взглядов, удивительный жар от наших тел, удивительно ахуенно смешавшийся общий запах. — Сильнее. — Облизывается, резче насаживается и вскрикивает, запрокинув голову, а меня сводит с ума линия его шеи, то, как на теле играют мышцы, как те перекатываются под бледной кожей. Красивые изгибы, мягкие. И движения его плавные, несмотря на то, что начинает насаживаться быстрее. Идеален… Просто, мать его, идеален, от кончиков пальцев до кончиков волос, которые скользят по его плечам и шее, завораживая. Он весь завораживает. И реакция его на касания вставляет до сумасшествия. Как под руками моими прогибается и смотрит, облизывая, кусая свои розовые припухшие губы. — Ещё сильнее, — просит и опускается ниже, нависает и целует, позволяя мне двигаться самому. И, блять, я пиздец как сильно мечтал о том, чтобы вот так — взаимно. Чтобы тонуть вместе в удовольствии, чтобы его желание было горячим и жадным. Мечтал… И теперь двигаюсь внутри его тела, ахуевая от силы ощущений, от неразбавленного наслаждения. Хуею всё больше, потому что поверить получается с трудом. Страшно просто проснуться. Страшно понять, что это не происходит в реале. Что этого всего нет. Страшно… — Ещё, — стонет в мои губы, когда ударяю бёдрами, — ещё, — рычит и кусает за шею, задрав рукой мой подбородок. — Жёстче, Эрик, жёстче. — Привстает, упираясь в мои плечи и сам насаживается в едином ритме. — Коснись меня, — просит, а я в первую секунду теряюсь, но понимаю, что он имеет в виду, это читается в подёрнутых дымкой глазах. Приказ, просьба, мольба. И рука обхватывает крепко стоящий, влажный от смазки член, как свой. Пусть он и ощущается иначе, зато его реакция того стоит. Когда глажу в едином ритме, мягко сжимая, лаская по всей длине, скользя пальцем по головке. И хрипло вторю ему, когда начинает кончать, громкий, охрипший, оглушающий стонами, что заполняют всю комнату. — Кончай со мной. — Продолжает двигаться, нависает снова, тянется ко мне, а я не выдерживаю, глубоко целуя, голодно целуя, в шаге от того, чтобы скончаться нахуй под ним и в нём. — Кончай в меня, давай же, — шепчет и смотрит в мои глаза требовательно. — Сейчас, — выдыхает и дрожит, когда вхожу резче, и меня накрывает оргазмом, практически отключая к хуям. Коротит всё внутри. Натуральное замыкание. Я едва умудряюсь удержать его взгляд, едва остаюсь в сознании вообще, едва не задыхаюсь, когда не даёт отдышаться и целует, продолжая выцеживать меня до последней капли, медленно двигаясь, позволяя кайфовать глубоко внутри него. Шаря руками по взмокшей коже спины, чувствуя, как сердце, точно так же, как и моё, бешено бьётся в рёбра. И после того, что испытал сейчас, как бы пафосно ни звучало, умереть будет не жаль. Если вдруг придётся. И хочется, чтобы это не прекращалось, хочется, как никогда сильно, бороться за него. Хочется познать это удивительное неземное существо до самого дна. Исследовать и любить всем своим чёрным сердцем, вымаливая касаниями, поступками и словами прощение за то, что совершил непростительный поступок в его сторону. Надеясь, что когда-нибудь я смогу это заслужить. Его заслужить. А пока просто благодарю переменчивую судьбу, которая подарила вот такой незабываемый момент. Благодарю, потому что эта тварь, когда о ней внезапно забываешь, любит подкидывать сюрпризы. И сюрпризы чаще всего хуёвые донельзя. А нам бы просвет положительный. Нам бы динамику хорошую. Нам бы новостей обнадёживающих, хоть с какой-то из сторон.