Свинец

Перевезти тело из одной страны в другую — процесс трудоёмкий, энергозатратный и дорогостоящий. Куда проще было бы кремировать и полететь в Мексику с урной, но не дать родителям попрощаться с любимой дочерью я не могу, совесть не позволяет. Потому ебу себе мозг и официальными документами, и разрешениями из посольства, и прочим дерьмом, попутно оплачивая обработку её тела и покупку гроба. Звонить её матери жутко. Что почувствует человек, узнав от ненавистного ей много лет ублюдка, что она таки малышку уберечь от криминальной стороны с её уёбками не смогла, представить сложно. Практически нереально, но одно знаю точно — будет больно, и больно не только мне. Им в разы сильнее. И пусть у меня тут намешано ещё и чувство вины вместе со злостью, пусть не утихает по поводу Фила и всего остального… Но родственникам, потерявшим близкого и горячо любимого члена семьи, в разы сложнее, чем какому-то хую с бугра, как я. Лететь обычным рейсом до крупного международного аэропорта, а после ещё добираться до границы между Дуранго и Синалоа — хуета абсолютно выматывающая, времени и без того потеряно много. Даже с учётом того, что тело сохранилось довольно неплохо, а при качественном бальзамировании продержится ещё длительное время, отдать Марию в руки близким хочется побыстрее. И здесь не стоит вопрос оплаты: похуй совершенно то, что нанять частный самолёт стоит целое состояние. Лететь в одну сторону около пятнадцати часов, плюс нужно оплачивать перевозку, билеты, столпотворение чужих людей, галдящих на ухо. И, взвесив все за и против, нанимаю отдельный транспорт, собираюсь по-быстрому, предупредив Софу, что буду в Мексике около недели, и вылетаю. Я не спал последние две недели больше, чем пару часов в сутки, и сомкнуть глаз не могу до сих пор, потому что мгновенно под веками всплывает её лицо — кровь, боль и слёзы. Слышу крики, слышу ужас в срывающемся голосе, слышу насмешки ебучих уродов, которые издевались над ней. Я закрываю глаза и вижу блядскую псину, что стоит с вытянутой рукой, сжимающей пистолет, готовясь выстрелить в Фила, то, как тварь расплывается в улыбке, вероятно, успев обрадоваться раньше времени, что прикончит две настолько лакомые цели. И раз за разом, долбаным видеорядом, всё прокручивается. Безостановочно. А сил терпеть это дерьмо не осталось совсем. Сопротивляться накрывающим чувствам сил не осталось совсем. Ему всему сопротивляться. За дни, что меня пытались свести с ума множествами способов, единственное, что удерживало хотя бы частично в здравом рассудке, где-то на самой границе между ним и сумасшествием — яркая синева глаз, которую хотелось снова увидеть. Искупить всё же вину и узнать, каково это — получить согласие и ощутить отклик. Фил стал якорем, удерживающим в реальности, когда казалось, что тону в крови, когда начинались галлюцинации из-за длительного отсутствия сна, когда без воды пересохшую глотку сводило спазмами, и я захлёбывался в кашле. Когда вырвавшись на волю, не помня по большей части ни дороги из подвала, ни как оказался на улице, словно в тумане всё зернилось перед глазами, но я двигался с его именем в голове, подпитываясь жаждой мести и крови. Я заряжался, вспоминая его, и рвался вперёд. Он стал моим палачом, хозяином сердца, души и мыслей. Это что-то непонятное до конца, что-то мистически сильно необходимое и захватившее полностью надо мной контроль. Что-то, что сломает рано или поздно, докрошит окончательно или сделает самым сильным из живущих людей. Я не знаю, какое дать этому ощущению название, не понимаю, какое подобрать определение, просто чувствую, и это меняет меня изнутри, словно кто-то решил пересобрать сердцевину. Всю жизнь уверенно идущий по своему кровавому, но понятному от и до пути, внезапно теряюсь. Потому что падаю ниже, чем ожидал и рассчитывал, пусть и творил множество раз отвратительные и омерзительные в чём-то вещи. Я благодаря ему познал сильнейшее из удовольствий и потерял себя одновременно. Возненавидел порывы и желания, возненавидел блядски тошнотворный и непростительный поступок. И хочется оказаться в машине времени и просто вернуться в тот день, отказавшись выходить из комнаты, переждать вспышку и не допустить текущего состояния, текущего напряжения между нами, устранить эту ёбаную проблему. Вернуться бы и спасти её… Не подходить ко всратому забору, остаться на базе и избежать больше десятка смертей. Вернуться бы… На много лет назад, и не знакомиться с ней, не улыбаться в ответ, не целовать, не забирать её чистоту и невинность, не познавать любовь, от которой болит сильнее, чем от смертельных ран. Не утопать в тоске после того, как осознанным выбором оставил её, разбив хрупкое нежное сердце. Не появиться на её пути, и она была бы жива. Я был бы внутри жив. У нас обоих мог бы быть шанс… Родина встречает порывистым ветром, мокрым снегом и серьёзными лицами мужиков, которых я заранее нанял, чтобы выгрузить гроб с телом и доставить по нужному адресу. Родина встречает недружелюбно, небо сгущается серыми тучами над головой, знакомые улицы будят воспоминания. Мария любила бродить босиком, ступала по асфальту без страха порезаться, пританцовывала, когда настроение было ударным, тихонько и бесшумно кралась, чтобы прыгнуть мне на спину, и смеялась так громко, что закладывало уши, но не ответить ей тем же было нереально. Она была такой простой, но удивительно наполненной и сложной. Красивая, потрясающая. Мёртвая. Сглатываю загустевшую вмиг слюну и закуриваю. Дым заполняет лёгкие, успокаивает слабо, но горечь во рту куда лучше, чем кислотный привкус на нервной почве. Тошнота в последнее время перманентна, преследует по пятам. Аппетита нет совершенно, еда поступает внутрь насильно, просто чтобы не свалиться посреди улицы, как долбоёб, в обморок. Заливаюсь кофе литрами: кажется, кровь скоро почернеет в венах от концентрации кофеина в организме. Но так похуй… Потому что сердце болит. Тёмное, пульсирующее и сжимающееся от силы потери. Сердце стонет и от тоски, и от странных необъяснимых чувств, и от понимания, что некоторых вещей не избежать, как ни пытайся. Белая леди забирает тогда, когда считает нужным. И таким способом, который приглянулся больше всех остальных. Не наебать хитрую суку, не умаслить, не выпросить шанса. С ней можно попытаться спорить, но переломить волю никак. Смерть слишком своенравна и ревнива. Слишком похотлива и верна тем, кого пометила своей чёртовой меткой. Преследует, ступает по пятам бесшумной тенью, величественной, словно распахнувшая свои огромные крылья хищная птица. И не скрыться… Потому что душа загнанно и побеждённо скулит побитой шавкой. Тикает словно нарывающий от флюса грёбаный зуб. Подёргивает, гноится, болит, чтоб её. Я еду в машине, смотрю на гладкую крышку гроба и проговариваю в голове те слова, которые стоит сказать матери Марии при нашей приближающейся встрече, но они отказываются складываться в предложения, ускользают упорно, концентрация в пизде глубочайшей, сосредоточиться не выходит, а виски прошивает насквозь. Сука… Если бы кто-то захотел меня к херам прикончить, я, наверное, был бы рад. Просто чтобы заткнулось всё внутри. Навсегда закрыло свой ебучий рот и не открывало более никогда. Чтобы стало вдруг тихо в мыслях, тихо во мне, тихо в окружающем пространстве. Я хочу, чтобы мир замолчал. Блядски прогнивший и разрушенный, как и весь я… Тупо замолк, нахуй. Навсегда замолк. Машина останавливается, открываются двери, и я вижу дом, в который идти стыдно и страшно. И провалиться бы под подмёрзшую землю, зарыться в холодный песок, словно червь. Раствориться призраком в полумраке. В воздухе вспышкой исчезнуть. Отдаться на растерзание диким животным, только бы не видеть, как открывается входная дверь. Не видеть её мать, которая идёт быстрым шагом ко мне. Вся в слезах, с покрасневшими щеками, заметившая поблёскивающий боками деревянный гроб насыщенно-коричневого цвета. Как навсегда ставший ненавистным мне молочный шоколад. — Что ты с ней сделал, ублюдок, что ты сделал, отвечай?! — Бьёт кулаками мне по груди, растрёпанные волосы разлетаются от порывов ветра. Бьёт, а я не чувствую боли физической, потому что пиздец полный внутри. — Что ты с ней сделал, демон?! — Колотит руками, хлёсткой пощёчиной разрывается вокруг нас вакуумная, густая, будто патока, тишина, изгнанная рыданиями бедной женщины, что в попытках нанести мне вред, вредит больше себе. — Что ты сделал?! — Хрипит и захлёбывается, отталкивает, пошатываясь идёт к гробу и воет, как раненая волчица, когда поднимает крышку. А там лежит в тёмном платье с уложенными волнистыми волосами, с красивым макияжем и в драгоценных камнях, поблёскивающих на руках и шее, Мария. Прекрасная после смерти, словно фарфоровая кукла, не умеющая дышать, кукла, которую отобрала у нас смерть. Кукла, погибшая из-за меня. — Я знала, что ты погубишь её, демон. Знала! И будь ты проклят, и проклят род твой, проклята кровь, что течёт в венах, — причитает зло, сверкает чернотой глаз, тычет алым ногтем в середину моей и без того болящей груди, а я сказать ничего не могу в ответ. Не способен. — Я сожалею, от всего сердца... — шепчу пересохшими губами, получая ещё одну звонкую пощечину. Лицо горит от соприкосновения с её ладонью, я не мог так просто уйти, не дав ей хотя бы немного спустить свою ненависть в мою сторону с цепи. Но находиться рядом с телом Марии, рядом с болью женщины, что её родила — невыносимо, потому ухожу, сказав о том, что место для захоронения куплено, и выдав папку с документами. Не желая оскорблять своими кровавыми деньгами более. Совать их ей — просто унизить. Оскорбить ещё сильнее, чем уже умудрился своим появлением. *** Семнадцать человек, не считая священника и маленьких детей, стоят у разрытой могилы. Все в ослепляюще белом, с точно такими же мелового цвета лицами. Будто восставшие из могил призраки давно умерших предков. В руках белые лилии — её любимые цветы. На длинных стеблях, огромными ветвями, с раскрытыми бутонами выглядят слишком празднично для места настолько сильной скорби. Оставшись у дерева поодаль, наблюдая за процессом, молча курю. Не посмев подойти ближе и нарушить единение близких сердцу Марии людей. Это они вправе стоять у могилы. Они. Не я. И ведь не стоило вообще мозолить бедной семье глаза, не попадаться перед носом, не мелькать, но пропустить отправление девочки в её последний путь не могу. Не позволяет сердце тупо забить и свалить подальше, забыться в бутылке, в делах повседневных, в проблемах на базе и прочем дерьме. Она не достойна такого ублюдства, не заслужила быть униженной и забытой мной. Мне бы хотелось перед ней извиниться, жаль, что посмертно. Мне бы хотелось уложить не украдкой после всех ушедших спустя пару часов, а без стыда и прилюдно, уложить ветку красивых цветов на могилу, в кучу точно таких же, как и мой букет. Мне бы хотелось, уходя с кладбища, позвонить кому-то, кто способен понять и хотя бы немного иссушить мою боль. Снять частично груз вины с сердца, который придавливает к земле, мешая нормально дышать. Мне бы хотелось тепла человеческого, родного запаха кожи и тихого шёпота о том, что меня понимают, и даже вот такого — абсолютного ублюдка, принимают. И одиночество куполообразно накрывает. Захлопывает, словно моллюска в раковине, и сжимает с каждой секундой всё больше огромными безжалостными тисками сговорившейся с ним болью. Невыносимо, блять. Непереносимое дерьмо, дерьмище, сука. Меня, пиздец, как сильно заебало курить, тошнота душит и скребётся когтями в желудке, скребётся до раздражённого горла. Меня заебало во все стороны пидорасить, накатывает то апатия, то разрушительными, убийственными по силе волнами злость. Хочется крови и забытья. Хочется жести и беспамятства. Хочется утонуть и в метафорическом, и в буквальном смысле. Я срываюсь в одно из самых грязных, самых уёбищных, самых омерзительных мест в Синалоа. Срываюсь в бар, где нет рамок вообще. Ты можешь пытать, если этого хочешь. Ты можешь ебать кого-то до смерти. Ты можешь раздолбить себе свою же голову на глазах у других. Это проклятое место, туда в своём уме и с чистым сердцем никогда и никто не припрётся. Потому что переступая порог ада на неосвященной земле, ты автоматически подписываешься под главным правилом — никаких правил не существует, как не существует и запретов. Слишком много знакомых, пусть и потасканных временем лиц замечаю, как только закрывается дверь за спиной. Слишком дохуя воспоминаний накатывает, когда встречаемся взглядами, слишком… Это всё далеко в прошлом, и просто нахуй слишком, но я не вижу другого выхода. Выхода нет вообще. — Кого я вижу, неужели это сикарио Диего вернулся в родные края? Решил променять цивильную элиту на семейные ценности Синалоа, амиго? — Выбитый правый передний зуб спустя десять лет всё ещё выбит. Прилизанную аристократию, которой так много в Центре, в Мексике встретить очень сложно. Здесь будто совершенно другой, более грязный, более реальный, более близкий чем-то по духу мир. Я так сильно рвался отсюда, но когда возвращаюсь раз за разом, понимаю, что именно здесь чувствую себя на все сто своим и понятым хотя бы отчасти. Пробуждающаяся в душе тьма согласно отзывается и расслабленно растекается в мыслях и теле. В этом месте проще дышать, проще себя понимать, просто проще. И в сотню раз опаснее. Каждая секунда — испытание на стойкость. Потому что если позволишь себе быть слабым хотя бы немного — размажут так быстро, что не успеешь даже моргнуть. — Однажды Синалоа — навсегда Синалоа, брат? — в тон отвечаю, улыбка привычной фальшью прилипает к облизанным губам. На глазах тёмные линзы непрозрачной лжи. Моя боль — лишь моя. Верным псам, имеющим множество хозяев, готовых порвать глотки кому угодно, стоит тем указать пальцем, будет совершенно похуй, что и насколько сильно у меня внутри болит. Они понимают лишь язык денег, боли, смерти и крови. Остальное для них непостижимо, под запретом, стёрто из реестра. — Рад, что ты здесь, Гонсалес. Неспокойные нынче времена. Проведай мать, старая шлюха теперь молится богу чаще, чем видит член вживую. — А вот и попытка провокации. Наигранное дружелюбие, скрытое слишком слабо оскорбление. — Может, у её Христа он до колена. —Стучит по сгибу локтя и ржёт пьяно, а остальные подхватывают. — Потому и молится, что святой хуй в свою истёртую пизду желает. — Ты мать мою не трогай, амиго. Хочешь выпить вместе — пей, хочешь проглотить свой ёбаный язык — обеспечу, — тон в тон, снова под громкий смех. Отбитая попытка завязать лютейшее дерьмо встречена на ура. Спектакль становится на паузу. Скорее всего, первую из череды ровно таких же в этот сраный вечер. Но хождение по льду, очень хрупкому и с крупными трещинами, будоражит сознание, пробуждая адреналин и инстинкты. Всё вопит внутри, словно сирена, призывая покинуть долбаную выгребную яму. Чуйка нервно поглаживает вдоль позвоночника мурашками, зудит в затылке ощущение опасности и превращает тело в один большой, пульсирующий сгусток, воспринимающий любые из колебаний воздуха в свою сторону настороженно и пассивно-агрессивно. — Слышал, милашка София подросла и окрепла, задницу отрастила, что надо. Мамкины гены взыграли? — Хуёвая была идея - прийти сюда, хуёвая от начала и до ёбаного конца: понимаю, когда ебальник ублюдка врезается с силой в барную стойку. Хруст, громче мурлыкающей из колонок музыки, и падающие стулья с продолговатыми деревянными ножками создают тот ещё антураж. Хватаю один из них и разламываю об спину слишком дохуя на себя взявшему уроду. — Ещё одно слово, еблан, и я сверну твою разящую дерьмом голову, растопчу её нахуй и выброшу труп твой в подворотню, чтобы сожрала тебя стая диких бродячих псов. — А что вскипятился: сестра по стопам матери пошла? Или даёт всем, а тебе, мелкая пизда, не дала? — Сплёвывает кровь, а у меня тормоза вырывает с мясом, не останавливают ни впрягшиеся за обмудка два таких же пьяных дебила, ни просящий взгляд бармена, потому что убирать кровь и остальное дерьмо после смены им самим. И пусть правил нет, есть дань уважения к хозяину заведения — не трогать его персонал. Ни под каким предлогом, иначе на следующий день окажешься или в канаве за углом, где на самом деле постоянно глодают чужие кости животные, или в непрозрачном пакете в морге. Который, что самое смешное, в соседнем квартале специально под наши нужды, как говорится, построен. Но мне больно и плохо. Внутри мрачно и одиноко. Всё заполнено яростью, слепой и безбашенной, когда реальность заслоняется алыми стёклами восприятия действительности, и ты крушишь без разбора, практически не в силах самостоятельно остановиться вообще. Нож оказывается в руке молниеносно, привычные движения, отточенные годами, и тело само делает быстрее, чем успевает обработать разум. И в голове проносится мельком: «Лучше резать, Эрик, у ножа есть лишь размер — нет калибра. Отверстие шире, шанс промаха меньше, крови больше, удовольствие концентрированнее». Давно забытые слова своего рода учителя прозрачной дымкой, призраком, периодически скользят вдоль болезненно сжавшегося от боли мозга. Мигрень не помощник в драке. Она отвлекает и не даёт собраться и правильно просчитывать действия противника. Везёт, что они пьяные вусмерть, а я злее адской гончей: раскидать ебланов получается проще, чем подкурить сигарету. Руки снова болят, сбитые костяшки горят огнём, кровью умывшись, чувствую себя легче. Но не настолько, чтобы перестало фонить чувство скорби и ёбаной утраты. Вместе с тоской по тому, кто слишком далеко и слишком не мой, и моим никогда не станет. Охрана, её подобие скорее, выносят валяющихся в отключке дебилов и бросают прямо у заднего входа. Те, кто поадекватнее, наливают выпивки и делают вид, что нихуя критического не произошло, и если судить хоть по каким-то понятиям этой грешной, кровавой жизни, то правда на моей стороне, отсюда и развязанные руки, и свобода действий. В криминальном мире пропускать оскорбления — соглашаться с ними и опускаться ниже. Каждое не отбитое слово — ступень в никуда. И рано или поздно они закончатся — ступени. И тогда на самом дне пищевой цепочки ты становишься просто мясом на убой, тем, кто теряет своё место, а значит, и уважение, ценность в чужих глазах и репутацию как таковую. Непозволительная роскошь. *** Утро встречает похмельем. Сухость во рту и тошнотворный привкус заставляют встать куда быстрее, чем хотелось бы, чтобы залить в себя воды и почистить зубы, пока кипит чайник. Старая квартира на границе Дуранго и Синалоа, в небольшом отдалении от квартала, в двухэтажном доме, где я себе выкупил весь первый этаж ради огромного подвала и туннеля к старому метрополитену, раздражает тем, что давно перестала казаться настоящим домом. Ведь по сути, в Центре я, конечно, имею недвижимость, но здесь же родина, мать её, здесь должно быть чувство, будто вернулся к истокам, где хорошо и душе, и телу. А сердце поёт. Не поёт, блять. Молчит оно, словно захлебнулось наконец отравленной кровью. А кофе после почищенных зубов — полный пиздец. Сводит весь рот от оскомины, вяжет, будто хурмы неспелой нажрался. Выливаю дерьмо растворимое в раковину и сплёвываю. Недовольный и злой, начинаю собираться в ближайшую забегаловку, где хотя бы что-то более-менее съедобное есть. Натягиваю штаны, застёгиваю непослушными пальцами рубашку, отмечая свои снова помятые, сука, бока. Расцвели синяки по пробуждению всеми оттенками фиолетового и синего. Руки отёкшие, тонкая корочка на сбитых костяшках, пальцы сгибаться-разгибаться пытаются, конечно, но удаётся, пиздец, с каким трудом. Пиздов отхватить от троих ублюдков таки умудрился, похуй, что именно их в отключке вынесли из бара, а не меня. Тело, падла, противно болит и ноет. Мышцы напряжены, усталость перманентная, не прошла за пару часов сна, как бы ни гнал. И, похоже, пора с кофеина переходить прямиком на энергетики, чтобы хоть как-то мало-мальски функционировать в полный рост, а не середина на половину, бля. И в момент, когда недовольно пытаюсь обуздать растрёпанное гнездо на голове, начинает надрывно орать телефон. Бездумно поднимаю трубку, не глядя кто конкретно звонит, понимая, что это могут быть всего трое человек — Макс, Софа или Алекс. Но… нет. Надоедливая, сводящая меня с ума мелодия музыкальной шкатулки, что сутками мурлыкала под дверью подвала, где меня держали, разливается перезвонами в трубке. Мгновенно всё тело сковывает, боль прошивает виски насквозь судорогой, словно ударами тока по мозгу, долбит каждая нота. Мурашки бегут по коже, а рука начинает подрагивать. Сбрасываю вызов, отшвыриваю от себя телефон, уперев руки в комод, опускаю голову, почти упираясь подбородком в грудь. Блядство ебаное… Дышу ртом, дышу глубоко и часто, жмурюсь, пока под веками не начинают плясать цветные пятна. А телефон звонит. Снова. Номер скрыт, десять гудков подряд рингтон разрывает тишину комнаты. А меня выворачивает наизнанку неперевариваемыми эмоциями, они усвоиться в таком количестве и настолько хуёво намешанные не способны. Те самые, долгие, утомительные, изматывающие часы, давящие на психику так сильно, что хотелось просто сдохнуть, чтобы это прекратилось, пробираются воспоминаниями в голову и накрывают собой. Освежаются ощущения, обновляются пережитые чувства, наслаивается пережитое на действительное и травит, травит, как клопа, забившегося в обивку дивана. Однако понимая мозгом, что поднимать не стоит, я всё равно жму на экран. Вместо мелодии шкатулки слышу дыхание, а следом омерзительный голос, забыть который хотелось бы, да не выходит. — Однажды Синалоа — навсегда Синалоа, брат? — Какого хуя тебе нужно? — грубо спрашиваю, проигнорировав тот факт, что вчера эту фразу произносил лично. И слышать её он не мог, его рожу я бы узнал в любом из состояний. Значит, там была его потенциальная крыса на побегушках. Или ещё хуже — глаза, молчаливо наблюдающие и докладывающие на регулярной основе. Понять бы только, зачем… — Ты просто оказался не в том месте и не в то время. Ничего личного, Эрик Гонсалес, но теперь мне очень хочется тебя разрушить. Связь обрывается. Трубка затихает. Замолкает и сердце. Взрываются мысли, клубятся в дымной завесе, оседают пеплом, заполняют собой всё, вытравливая рассудок. Я не помню, как натягиваю оставшуюся одежду, как двигаюсь к машине, как еду в какое-то маленькое кафе у дороги, ошпаривая язык слишком горячей яичницей, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Кофе греет застывшие под коркой льда вены. Пульс замедляется, меня клонит в сон так внезапно, что на секунду решаю, будто кто-то подсыпал снотворное. Но как нахлынуло, так и проходит. Организм на нервной почве сбоит, и прийти в себя после звонка не получается. Не получается и найти мать, когда подъезжаю к небольшому дому на противоположной стороне Дуранго. Маленький, аккуратный, ухоженный, купленный мной много лет назад. Вокруг посажены вишни и яблони, перед домом кусты с розами, а на подоконнике спит стареющий облезлый кот. Не то чтобы я слишком сильно горю желанием с ней пересекаться, но в Мексике меня днём с огнём не сыскать, появляюсь настолько редко, что пересчитать за последние годы можно на пальцах. Потому через «не хочу», «не могу» и прочее дерьмо иду искать её. Нахожу в храме, куда таскался с сопливых лет: старое здание, поддерживаемое в целости лишь благодаря моим усилиям, со статуей какого-то святого, которая так сильно напоминает мне Морозова. И едва захожу внутрь, вдохнув знакомый в этом месте запах, упираюсь в это произведение искусства глазами и замираю. Он так же красив, но в противовес мрамору — опасен. И глаза его небесного цвета прекраснее неживых провалов напротив. Всегда восхищала красота гладкого камня. Теперь с той же силой, и даже большей, восхищает он. Парадокс, блять. Искал веру — нашёл того, кто сломает, перекроив изнутри от и до. — Эрик, — слышу голос, будто эхо из прошлого. Мать стоит с прозрачным шарфом, накинутым на голову, морщины выдают тяжелую жизнь, глубина впавших глаз кричит о печали, тоске и измотанности. Мне бы жалеть её, судьба ведь не пощадила. Но вспоминаю, как у других родители из кожи вон лезли, чтобы что-то дать своему ребёнку, матери впахивали без перерыва на обед, отказываясь торговать собой, а она выбрала самый лёгкий и самый доступный путь. Решив обойти и образование, и ответственность стороной. Мне не за что быть ей благодарным, разве что за сам факт, что не выбросила на помойку младенцем, не позволила резчице выскрести из своей матки. В остальном — все грехи и проёбы я ей перекрыл троекратно: купил дом, каждый месяц высылаю средства для существования, иногда звоню или навещаю. На большее в её сторону не способен. Большего от нашего общения не хочу категорически. Она, может, и родная, может, и стала той, кто отдаёт лишь одному богу своё сердце, время и разум, искупляя десятки лет разгульной жизни и абсолютной грязи, но лично для меня ничто не способно обелить её. И я не прощу никогда то, как она стёрла мой шанс на иное будущее, как она угробила моё детство, как отобрала возможность жить по-другому. Это знаю я, знает и она, потому говорить не пытается, не пытается и просить о чём-либо, как и спрашивать. — С нами нормально всё, — холодом сквозит от моего голоса. От глаз безразличием. Не наигранным, пресловутое «ну она же мать» — здесь не работает. — Береги себя и живи, — следом, разворачиваюсь, не слушая, не глядя в ответ. И за спиной закрывается тихо дверь. Сыновний долг выполнен. Оставаться здесь более нет смысла, потому еду к квартире, проверяю всё несколько раз, типа окон и прочего. Бронирую себе билет на самолет и заказываю такси, чтобы выехать через полтора часа, как раз с дорогой до аэропорта спокойно на ближайший рейс успеваю. Едва оказываюсь в кресле самолёта, решаю снова перекусить, потому что бесит, как быстро начал терять массу из-за пиздецов из всех щелей. Тело мне нужно сильным и максимально в форме, насрать, что не лезет, не хочется, и аппетит как исчез, так появляться не планирует, на всё насрать. Я хочу взять под контроль ситуацию, и я, блять, это сделаю. Хватит того, что пострадала Мария, хватит разъёбанного мозга и крошащейся уверенности в себе, падения принципов и прочего дерьма. Я винить себя от этого не перестану, зато перестану разрушать. Потому что легче от этого никому не станет. После взлёта, вдоволь насмотревшись в окошко, где лишь унылая вата облаков и голубое холодное небо, закидываюсь снотворным. Забив хуй на то, что надо бы держать уши востро и так далее. Сил нет физических после ночных приключений, и без того болит всё, что только способно, а что не способно — тупо настырно ноет. А выспаться наконец за эти недели, которые выебали морально, надо бы. Впереди всё равно ещё часов тринадцать минимум, ебать себе мозг я смогу и по пробуждению. В конце концов, человек ведь нихуя не робот. *** По возвращению первое, что делаю — звоню сестре. — Ты где? — И тебе привет, — фыркает в трубку тихо. На что-то обижается, узнать бы, какого хуя, но нет сил даже чтобы просто беситься. Голова раскалывается надвое, в глазах рябит от боли, бока, суки, ноют, руки тоже. Отёчность проходить не планирует, костяшки зудят и подёргиваются, пальцы словно резиновые. Бесит сука, бесит нахуй. — Сонь, я заебался, перелёт пятнадцать сраных часов помимо регистрации и прочего говна. Мигрень сводит с ума, тело болит. Давай ты просто скажешь, где ты, и я приеду, — стараюсь не грубить и не рычать, малышка не виновата, что я не в духе. Сидит тут одна всё время, как забившаяся в углу мышь, и не жалуется, в отличие от меня, мудака, который толком ничего не объясняя постоянно пропадает и трахает после мозг. — Мы с Валерой и Святом в тренажёрке, потом пойдём в кафе, которое тут в комплексе находится. — Рокки с вами? — Был, куда-то отъехал, сказал, через пару часов потащит Свята в тир, а что? — А ничего, сейчас приеду, никуда не уходи, — отвечаю и сбрасываю. Закуриваю и выруливаю на машине в сторону спортцентра, в котором они обычно торчат последние дни, после того как просидели у Басова-младшего, пока меня искали. И вроде пересекаться с ним — особого желания нет. Обида за состояние Макса по его вине как-то нездорово душит. Но с другой стороны — он брат Фила, того самого, который спрятал мою сестру в лучшем из возможных безопасных мест, хоть и не обязан был. Именно он не обязан, насрать на протоколы и прочее дерьмо. Я виноват перед ним, проебался слишком жёстко, чтобы в принципе помощь искать у него, а он… Он делает неожиданные вещи. Ищет меня там, где никто не стал бы. Организовывает всех, убеждает и, рискуя собой, жертвуя здоровым сном и временем, рыскает по округе, чтобы вернуть. Орёт так непривычно громко и несдержанно, словно испуган, когда закрываю собой от летящих пуль, реагирует нетипично, реагирует в принципе, что удивительно. И надо бы поблагодарить, когда вернусь, если наберусь смелости подойти к нему в очередной раз. Зал встречает знакомыми лицами. С кем-то здороваюсь просто кивком, кому-то пожимаю руку. Отряд Рокки почти весь целиком то тут, то там встречался на заказах. Любящие скосить лёгких денег на фрилансе, давно примелькались друг другу, пересекаясь. Мужики не сказать что идеальные и супер-пиздатые, но нареканий не было, конфликтов тоже. Алекс вообще с Рокки на короткой ноге, общаются давно и довольно часто, потому умудрялся и я периодами с ними зависнуть. Это Макс его не особо жалует, в чём я его упрекать никогда не пытался. Кваттрокки умеет раздражать, но бывает полезным. И этот плюс перекрывает все возможные минусы с лихвой. — Привет, зараза. — Подхожу к сестре, встаёт, насупившись, но крепко обнимает, прижимаясь всем телом. — Всё хорошо? — спрашиваю, уткнувшись в её макушку лицом. Открываю глаза и встречаю взгляд Валеры, который кивает, но не мешает нам и не подходит. Перевожу глаза на замершего Свята, которого не видел с весны. И с удивлением отмечаю, что форма у него стала прям прилично лучше. Пиздёныш Макса будто вытянулся, держится увереннее, в глазах осмысление появилось, словно на пару лет повзрослел. — Нормально, — слышу с запозданием ответ Софы. — Как прошло? — осторожный вопрос, тёмные глаза напротив, а я отрицательно покачиваю головой, не желая об этом даже просто говорить. Обсуждать нечего… ни встреча с матерью Марии, ни сами похороны ничем примечательным не отличались от любого сборища скорбящих от потери людей. И проговаривать всё это вслух, переживая снова и снова… не хочу. Не могу. — Настолько плохо? — Настолько, — киваю. — Голодная? Или ты их подождать хочешь? — Нет, я с тобой пойду. Ты на базу сегодня вернёшься? Или завтра? — Поем, пару часов посплю и на базу. Главное, чтобы башка прошла, иначе не доеду я в таком состоянии. Ладно, иди в кафе, закажи нам что-нибудь и им тоже, а мы скоро подойдём. — Хорошо. — Коротко обнимает, словно я могу куда-то исчезнуть и уходит. А я разворачиваюсь и иду к Валере со Святом, пожимая обоим руки. И ощущения до ахуения странные, но промолчать не имею права. — Спасибо, что помог защитить её. Я не забуду. — Смотрю в сине-серые, чем-то похожие на Фила глаза, вижу на дне их плескающееся удивление, то, как кивает, принимая сказанное, и рассматривает, видимо, оценивая, что же со мной за столько времени случилось. — Ты сам-то как? — Валера привлекает к себе внимание. — Напугал, конечно, пиздец, хоть бери да чип теперь тебе в зуб вживляй. — При скане покажет, останусь и без чипа, и без зуба, — фыркаю, хрустнув шеей. Осматриваюсь вокруг, отмечая, что комплекс приличный, элитный, я бы даже сказал, даром сюда Рокки таскается. — Как у вас тут? Скучно? Научил его стрелять, или до сих пор только пятёрку выбивает? — спрашиваю у Свята, тот моргает пару раз, словно загрузка мыслительного процесса идёт. — Валера-то? Бери выше: семёрка или девятка. Косит от отдачи всегда в левую сторону. Айтишник - он и в Африке айтишник. Ему бы железо перебирать, в машинах рыться и за компами сидеть, а не со стволом наперевес бодигардом на полставки подрабатывать. — Обтекай теперь, — со смешком выдавливаю в ответ, глядя на Валеру, который возмущённо смотрит на Басова. — Надо пожрать, Соня заказ сделала, подтягивайтесь. Ещё раз спасибо. — Пожимаю повторно руку Святу, хлопнув по плечу, и ухожу к малышке. А братец-то у Фила развивается в верном направлении. Я ожидал, что сосунок превратится в ноющее и ебущее мозг существо, сидящее на шее папочки, обиженное на весь мир. А он в зале торчит, тело прокачивает, скилл улучшает, связями и знакомствами обрастает. Молодец, бля. Пиздец, насколько молодец. В чём убеждаюсь ещё раз, когда они с Валерой присоединяются к нам, и он спокойно и без зажатости поддерживает разговор. Шутит, рассказывает про подросшего пса, у которого забавная кличка Фриц, про то, как чуть не попал ножом в Рокки, когда они ночью по лесу бродили, и тот начал спорить, что Свят бросить клинок в темноте в него не сможет. Он смог, а Рокки прикусил хлебало и отдал ему проспоренный глок. А Софушка моя, солнце ненаглядное, смеётся в их компании, видно, что уютно с обоими, а у меня от сердца отлегает. Что не бросаю её тут, как мудак сраный, подобие брата… Что не тоскует она постоянно, имея нормальную компанию, которая сможет, в случае чего, обезопасить от различного дерьмища. И своеобразный ранний ужин проходит в довольно приятной обстановке и немного отвлекает от пасмурного настроения. После перекуса еду на квартиру с Софой, решив принять душ после перелёта и поспать пару часов, расслабившись после того, как снял мигрень таблетками. Чувствую уже сквозь дрёму, как малышка подползает ко мне и влезает как птенец под бок. Просыпаюсь посреди ночи, понимая, что самое время отчаливать, ибо сон, конечно, прекрасно, сестра тоже, но база ждёт. Макс ждёт, дела ждут. И в попытках не разбудить её — как раз аккуратностью и бужу. В итоге получаю с собой в дорогу и термос со свежим кофе, и сэндвичи, и пакет фруктов, и прочего с запасом. Выгружает почти весь холодильник, вплоть до контейнеров с готовой едой. Ворчит, чтобы я приезжал чаще, и не мимоходом, а полноценно проводил с ней время, иначе сама притащится на базу, даже если придётся верхом на Валере, как на собаке, ехать. А я бы поржал, потому что представленная картинка и правда забавная, но в противовес тому, что внутри плещется, обещаю исправиться и прикатить на выходных. *** База встречает унылыми красками, замерзающими на построении бойцами и заёбанным Максом, который сидит с кружкой кофе и сигаретой на своём привычном месте. Кивает мне в знак приветствия, орёт на салаг, что те криворукие долбоёбы, и сегодня будет ебать всех за нормативы, а всех убогих повыкидывает нахуй за ворота. А я, пытаясь и на него смотреть, и в сторону блока двигаться, внезапно вписываюсь во что-то явно живое, ибо будь это забором или стеной, ебало бы стесал знатно. Да и стены мятой, ебать её, перечной не пахнут. Поворачиваю резко голову, а он в полуметре стоит. Смотрит сканирующе, будто рентгеном проверяет: то ли в каком я состоянии, то ли куда нажать нужно, чтобы доломать окончательно. А я залипаю как дебил. Глаза… Блядство, а… Какие же у него убийственно-красивые глаза, особенно при дневном свете, и он настолько непривычно близко. Ярчайшие, насыщенного синего цвета. И не портят его ни тени, залёгшие под ними, ни то, что губы всегда приятного розового оттенка бледнее обычного. Он весь бледнее обычного… Выглядит сонным, уставшим, с ещё более острыми скулами, которые выделяются, делая его болезненно-измотанным. А у меня скользит по затылку неприятное ощущение проёба. Только в чём конкретно я снова проёбываюсь… не понимаю. — Я кое-что нашёл, пока труп твой по полям выискивал. — Поднимает руку, и перед моим носом появляется тонкая цепочка с кулоном, разделяя нас. Но вместо белого золота я вижу только его лицо, глаз от которого оторвать нереально, от него в принципе их отвести не получается. Я даже не пытаюсь уже. Бессмысленно. — Спасибо, что помог спрятать сестру, ты был не обязан. И я это не забуду. Буду должен, что угодно… проси. И прости, что пришлось меня искать. За всё, в общем-то, прости. — Он так близко, что мне кажется, я чувствую исходящий от него запах недавно выпитого травяного чая. Прищуривается, будто услышал то, что ему не понравилось. Что-то лишнее, перебарщивающее или наоборот недостаточное. А я теряюсь и от реакции, и от близости. Радуясь, как сука, что не игнорирует, что подпустил ближе, чем когда-либо. — Дурак ты, Гонсалес, дурак, — выдыхает, покачивая головой. А я снова в его глазах что-то делаю не так. И не понимаю, что конкретно. Только сил с этим всем справляться пока что банально нет. Внутренности раздавлены, как под прессом, глубокой скорбью. И пусть чувства к ней успели давно истлеть, но она навсегда останется в сердце как та, кто показала, какой любовь способна быть, когда взаимна. Мне нечего ему сказать. Дурак? Дурак и есть, даже не спорю. Просто отступаю на шаг, после ещё один и, развернувшись, ухожу. Лучше полировать оружие, чем нервные клетки. И без того всё воспалённое внутри, столкновений с ним я пока тупо морально не вывожу. Слишком сильно накрывает от присутствия. Слишком шарашит по болезненно-спазмирующему нутру. Слишком тяжело до сих пор принять как факт, насколько он не безразличен мне. Насколько я был не прав по отношению к нему. Насколько всё криво и ебануто. Только сил что-то менять пока что нет. И будут ли, хуй его знает.