Свинец

— Как думаешь, если я сниму на видео, как ты на моей базе готовишь мне стейк с салатом, за сколько я смогу продать эту новость, чтобы она светилась ближайшую как минимум неделю на первой полосе? — спрашиваю у отца и тереблю не подожжённую сигарету между пальцев, пока Саша читает тонкости настройки слухового аппарата, который выложен перед моим носом в количестве трёх штук. И вроде выглядит вполне компактно, не намного больше привычной гарнитуры, бежевого цвета, а я даже просто пальцами потрогать его не могу — отторжение идёт. Угнетает сама мысль о том, что без этой хуёвины, которая стоит, как треть однушки в Центре, я теперь — беспомощный кусок дерьма. Но правое ухо как сдохло, так проявлять признаки жизни не планирует, левое же вроде на том же уровне — на том же херовом уровне… На том же, сука. Отбрасываю сигарету, так и не подкурив: попытки разряжать обстановку неуместным клоунизмом заканчиваются молчаливым наблюдением отца за мной. Он не говорит ничего, ни единого лишнего слова, тупо готовит нам обед, закатав рукава своей дорогущей рубашки. Отвечает коротко Саше, когда тот спрашивает, через сколько собирается вылетать… и сканирует, словно рентген, каждую эмоцию на моём лице. Я знаю, как много ему хочется мне сказать, какой величины пиздюлей ввалить за кучу — целый ёбаный вагон — бесконечных проёбов. Знаю. Знает и он, что я не дебил и осознаю и ошибки, и плачевность своего состояния, и ситуацию на базе. Сашка же просто потерянный, словно сбросил с десяток лет, ковыряется с хмурым видом в пузатой маленькой книжке, поднимает на меня свои огромные глаза и снова ныряет в строки мелкого шрифта. — Попробовать не хочешь? Тут есть разные режимы… — начинает было, но замолкает, наткнувшись на мой режущий взгляд. Пытается вставить себе в ухо эту грёбаную хуёвину, а меня буквально подбрасывает на месте от внезапной вспышки злости. Я вырываю аппарат из его уха, впервые поддавшись панике и вспоминая, как мама говорила когда-то давно, что не стоит примерять на себя чужую болезнь. Костыль — не игрушка, очки для зрения — не аксессуар, и для кого-то это острая необходимость, даже если для тебя игра с ними просто ребячество и баловство или глупое неуместное действие. И мне становится дико и страшно, когда вижу эту херь в его ухе, испугавшись, что она может как-то случайно заразить его или что-то там повредить… Сделать хуже, притянуть необратимое дерьмо. Руки начинают дрожать от понимания, сколько стоит этот мелкий ублюдочный наушник, сколько отец потратил за три экземпляра только ради того, чтобы я всегда имел запасной вариант в любой из ситуаций… Я укладываю эту хрень аккуратно в большую продолговатую коробку, попадая в углубление далеко не с первого раза, и выхожу из комнаты. Семья рядом — они здесь для меня и ради меня, но мне так хуёво и больно, что я ненамеренно веду себя как несдержанное нервное дерьмо. Неправильно себя веду, незаслуженно обижая их. Однако отец выходит следом за мной, присаживается рядом на диване, специально с левой стороны, и приобнимает за плечи. — Принимать помощь, Максим, полезно. Иногда не получается справляться самому, и это нормально. Так же, как бояться, переживать потерю и уставать. — Я укладываю голову ему на плечо, прикрываю глаза и слушаю спокойный, чёткий, глубокий голос. — Я могу забрать тебя с собой, хочешь? Нет у тебя сил справляться с базой? Отдай её, — выдыхает, как само собой разумеющееся. — У тебя отличная в определённых кругах репутация, которую всё ещё можно спасти. Просто отдохни вдали, побудь в Центре, поживи обычной жизнью. Я найду тебе место. Не хочешь в Центр, поезжай в Штаты, можно в Канаду, там у меня есть пара друзей. Начнёшь всё с начала, свыкнешься со своим теперешним положением, научишься жить с возникнувшими нюансами. А после — вернёшься, если будет желание, или продолжишь жить новой жизнью где-то там, где нет так много знакомых лиц, и ничто не напоминает о боли. — Это трусость — бежать, — шепчу, понимая, что в его словах есть здравый смысл, но отдать базу, значит, предать всех тех, кто когда-то поверил мне. В меня поверил. База и есть я. С кем-то другим она превратится во что-то иное. — Это не трусость — признать, что не справляешься, и взять паузу. Ты просто человек, о чём тебе напомнило собственное здоровье. Не робот, сын — человек. Сейчас ты теряешь слух, и бог с ним, приспособимся. Главное, что остальное всё цело. Но с твоим образом жизни, с твоим отношением к себе, боюсь, что это не последняя твоя потеря. А я, в отличие от тебя, прощаться с тобой не готов категорически. Я Леру похоронил и выпал из жизни, а вы с Сашкой вытащили меня, как из болота. Я буду благодарен тебе до гробовой доски за то, что брата на ноги поднимал, пока я в боли тонул. — Ты сильнее меня. — От его слов протестует всё внутри: самый сильный, самый мудрый, самый идеальный человек в моей жизни просто не может признавать, что в чём-то я был лучше него. — Ты для меня — чёртово божество среди людей. — А для меня самый сильный, самый уникальный, самый лучший, что бы ни сделал — ты, — он сжимает мне плечо и коротко отвечает Саше, что мы сейчас подойдём, когда тот громко зовёт с кухни. — Не хочешь бросать своё дело, хорошо. Я уважаю твой выбор. Но хочу попросить об одном: если не видишь смысла бороться и жить ради себя, сделай это ради нас. Ты нужен брату и мне. Ещё одна потеря меня прикончит, я этого не переживу, а Саша не переживёт потерю нас обоих. Мы как домино — упадём сразу втроём. Но ты, именно ты, стоишь первым. Падаешь — мы летим следом. Чудовищно звучит ровно каждое слово. Чудовищно и отрезвляюще. Он говорит страшные вещи, пугающие до дрожи. Напоминает, какая огромная ответственность лежит на мне. Ответственность за человека, который входит сейчас к нам, настороженный и притихший, совсем не тот, кто орал на собственной кухне так громко, что, казалось, лопнут все зеркала и стёкла в квартире. Не тот, кто готов был разорвать меня на тысячи частей за долгие часы неизвестности и ожидания, не тот, кто сбрасывал успокаивающую руку Джеймса с плеча. Предо мной брат, который дрожал в руках от ужаса и страха. Тот, кто после кусал свои губы, пока меня водили по кабинетам. Внешне собранный, но в глазах глубокий непрекращающийся страх. И, наверное, именно от ощущения, что я подвожу самых родных людей, накрывает ёбаным стыдом. Я подвожу его, и похуй, что мы давно не дети, а он — самостоятельная единица. Похуй, что самодостаточный, на всё сейчас похуй, потому что в его глазах я — та самая нерушимая стена, которая не имеет права на слабость. У меня рушится мир, потому что рядом нет любимого человека. По моей же вине. И исправить это нельзя. Просто судьба у нас такая: встретиться, полюбить и отпустить, потому что мы разрушаем друг друга. Потому что будущее просто не настанет, если мы окажемся вместе. У меня едва бьётся сердце, и от души нихуя не осталось. А у Сашки… У Сашки падают защитные стены, а он не хочет смотреть в одиночку на мир голодных уёбков и шакалов. Он не справится с ними, приученный к постоянной защите тех, кто старше. Это для других он — зубастая адская гончая, которая гоняет худших из худших внутри системы. Это для них он — элитная, отборная сука, что выебет играючи, сдерёт сумму с шестью нулями и пошлёт нахуй. Он знает, что его никто не тронет. Он имеет право выёбываться в полную силу — я сам его этому научил. А теперь… Что теперь? Блядство ебаное. Запускаю руки в волосы и ерошу их с силой. Отросшие пряди падают на лицо и лезут в глаза. В голове так много мыслей, так много слов застревает в глотке, так много чувств просыпается в груди. Встаю и иду на кухню, сажусь напротив тарелки с горячим дымящимся стейком. Накладываю салат, отпиваю воды из стакана, проглатываю несколько таблеток разом, часть из которых была прописана тем самым ёбаным доцентом. Не скажу вслух нихуя. Не признаюсь им: они и без того видят, что сказанное дошло до адресата. Не буду озвучивать очевидное. Я проебался, я же это исправлю. Они знают. Они всё видят и чувствуют. Потому обед проходит молча, но нас окутывает теплом и уютом. Еда — предлог, просто капля клея, что сейчас латает бреши в крепкой стене нашей семьи. Ни единого слова, но на душе легче. Значительно легче. Лицо отца выглядит светлее, спокойнее глаза брата. И когда вертолёт поднимается в воздух, унося старшего из нас троих, скреплённых одной толстой нитью, Саша не так напряжён, как был ещё недавно. Валерий Алексеевич же обещает показаться здесь через пару дней, чтобы забрать Сашку и приготовить что-то получше, чем каша из опилок, которой я обычно питаюсь. *** Утро у нас начинается нихуя не с кофе. Во-первых: Кусок, мерзкое животное, носится как оголтелый, потому что ему наконец-то снова уделяют внимание. Куда большее, чем просто насыпанная еда в тарелку. Отвыкший за эти месяцы от ласки, лезет к Саше без остановки: спит с ним, сидит с ним, топчется по нему и мяукает на всю комнату. Даже я со своим ёбаным ухом слышу этот блядский звук через стену, что вынуждает проораться, предупредив, что ещё один выебон от пушистого дерьма и тот вылетит нахуй на улицу, в ближайшую же лужу, которую я найду, а их, слава богу, более чем дохуя — осень начала рыдать своими всратыми слезами на полную катушку. Во-вторых: долбаная погода портит настроение мигренью, обезболивающее летит в рот раньше, чем я чищу зубы. Помогает слабо, скорее слегка заглушает симптомы начинающихся откатов от порошка и до кучи от головной боли. — Ты можешь бегать от меня бесконечно, но нам нужно настроить слуховой аппарат. Ты даже не пытаешься понять, что это такое, и вникнуть в тонкости работы. А он, между прочим, внутриканальный: я вообще хотел, чтобы мы купили тебе тот, который вешается за ухом — он чуть мощнее, но выглядит раза в два крупнее этого, да и у тебя на левом ухе вторая степень, порог с третьей, потому мощности этого хватит с лихвой. — Теребит в руках наушник, посматривает на меня, видимо, боится, что слушать в какой-то из моментов перестану, а значит, всё пусть и временно, но потеряно. — Преимущество слуховых аппаратов нового поколения в том, что их можно настроить даже как гарнитуру телефона. И у него, — приподнимает снова эту херабору пластмассовую, — нет противного писка, если кто-то с техникой окажется рядом, как бывает с многими моделями. Плюс если будут глушить всю территорию, когда ты на заказе — а ты на заказы даже без ноги попрёшься, придурок, то наушник просто не будет принимать вызов, но продолжит работать. И его направленный микрофон хорошо подавляет фоновые шумы, если это необходимо, и отлично распознаёт речь на триста шестьдесят градусов, что редкость, и управлять им можно прямо с телефона, надо только приложение скачать. — Слишком много слов, — выдыхаю устало, массируя себе виски. Саша говорит достаточно громко и близко, что позволяет расслышать абсолютно всё. — Мне нужно говорить медленнее или громче? — сразу же переспрашивает и смотрит встревоженно, а я себя долбоёбом чувствую. Вроде это всё должно раздражать, но ощущение, словно глохну я, а неудобно именно окружающим меня людям. Блять… — Нормально всё, просто мигрень. Давай эту хуёвину: надо идти пробовать тренироваться и привыкать. Драться и с ней и без неё. Таки жизнь может неожиданно поставить раком, а сдохнуть неподготовленным из-за того, что моё ухо шлёт меня нахуй, не шибко-то хочется. — Хорошая мысль. — Знал, что ты оценишь, — оскаливаюсь, сверкнув зубами, и закуриваю. Морщусь от того, как противно и громко щёлкнуло в ухе и зашумело в бедовой башке. Бесит, сука. Как же бесит, а. — Могу переодеться и потренироваться с тобой, — предлагает, довольно прищурившись, а я закатываю глаза к затылку. — Я тебя даже без ушей и глаз уложу в первые пятнадцать секунд, — фыркаю. Боец, блять, нашёлся. Говнюк самоуверенный: тренирует мышцы для красоты и знает пару приёмов, расхаживая в костюмах и на понтах. Позёр. — А вот сейчас обидно было, между прочим. Ты же сам меня тренировал и сказал, что я теперь умею бесшумно подкрадываться. — Когда я залипаю на что-то или в глубокой пизде нахожусь, но ты не учёл, что в таком состоянии я не услышу даже ебучий танк: я нихуя не услышу, вот у тебя и получалось. А если буду сосредоточенно ждать атаки, хуюшки ты подойдёшь. — На заказе же какой-то уёбок подошёл и разбил тебе затылок, — огрызается, дёрнув подбородком. И то правда. На заказе подошёл уёбок и теперь гниёт в земле, благодаря, увы, не мне. Блять… Выдыхаю, закуриваю, смотрю на него исподлобья, а он сверкает глазищами напротив, недовольный, ахуеть можно насколько. Чего хочет от меня, понять, конечно, могу, но не хочу. Его в спарринге категорически не хочу. Мне нужен равный противник, чтобы не щадил и поблажек не давал. Это первое правило, когда хочешь чему-либо научиться — учиться с лучшими, иначе в чём смысл? — Покажи пальцем на хуйло, которое тебе сливает информацию, и инвалидов на базе станет двое: я глухой, а он немой. Удобно, правда? Будем с ним вместе ходить к сурдологу и обучаться языку сраных жестов. — Даже Мадлен? Морщусь на его слова, будто лимонного сока въебал целый стакан. Залпом. Раздражает тем, что обезоруживает мгновенно, до изжоги раздражает, скотина. И вот назвал бы кого угодно, кроме неё, и я бы ответил пару ласковых, и посоветовал бы пойти и в задницу, и в пизду, и нахуй. Но девочка… Девочка не заслужила: помогает и терпит мои заёбы, хуёвое настроение, почти безразличие и эгоизм. Зачем-то привязалась, зачем-то рядом, молчаливо поддерживая. Зачем-то… Даже осознавая, что не нужна. Звучит мерзко. Я выгляжу в этой ситуации мерзко, но ничего другого дать тупо не способен. Сердце заперто и отдано. Сердца в груди нет — зияющая дыра, я насквозь пробит, и это не исправить. Даже если бы хотел, смысла пробовать не вижу. Как может появиться внутри какое-либо из чувств, если чувствовать нечем? Это как ампутировать себе язык и вдруг захотеть петь. Нету приспособления, уничтожено нахуй. В таких случаях одного лишь желания, чтобы что-то там переменилось, мало. — Когда спеться успели? — Выдыхаю вместе с дымом. Вставляю в ухо херовину и включаю. На несколько секунд становится слишком громко: звуки нападают, словно до этого притаились и ждали как блядские хищники. И первый порыв — выдрать это дерьмо и раздавить под подошвой. Передёргивает всё тело от дискомфорта, и видимо, что-то отражается на моём лице настолько красноречивое, что Саша просто молчит и наблюдает. — Мне говорить тише? — Не знаю, что он там тише или не тише говорит, мне пиздец громко. Мир, сука, весь слишком громкий. — Понял: видимо, надо убавить. А по поводу Мадлен, то я её давно знаю, она же сестра Джеймса, было бы странно, не познакомь он нас. — Действительно, — хмыкаю, мазнув по нему взглядом. — Может, её и подложили под меня по той же причине? Уж больно настырной она была: таскалась следом, наступая на пятки несколько месяцев, пока не оказалась прямиком на члене. — А ты с каких-то пор не способен привлечь внимание без чужого приказа? — А ты с каких-то пор защищаешь семейство ирландца как его жёнушка? — приподнимаю бровь, листаю ёбаную инструкцию мелким шрифтом и ищу где и как уменьшать звук. Давлю зарождающийся почти истерический смех, видя гримасу брата на заданный вопрос. — Что скривился? Не знал, как это со стороны выглядит? — Как дружба? Наивность или под дебила косит? Интересный вопрос. Встречаю его взгляд и решаю промолчать о том, что думаю по этому поводу. — Такие, как он, не дружат, Сань. Такие, как он — раздают поручения или ебут. — Или не промолчать. — Значит, я — исключение. — О, как! Наивность, значит, всё-таки. Или избегает ответа? Возможно, просто не хочет продолжать разговор на эту тему. Я и не настаиваю. Ирландец волнует меня сам по себе мало, а вот его отношение к Саше - уже куда более требующее внимания дерьмо. Спустя полчаса оказываемся в тренировочном зале. При виде брата большинство захлопывают свои клювы и с интересом смотрят, практически в наглую рассматривают. И надо отдать должное, кто-то другой стушевался бы, Саша же ведёт себя спокойно и уверенно: здоровается со Стасом и Гансом, игнорируя Фила, едва мелькнувшего поблизости и спросившего меня взглядом, нужен ли он здесь. И да, он нужен. В его присутствии стало тренироваться комфортнее всего. Просто под его взглядом, словно он сумеет предотвратить что бы там ни было. И быть зависимым даже минимально бесит, но Фил в эти месяцы стал необходимостью. Всё-таки стал… Потому киваю, чтобы подошёл ближе. — Франц дал добро на тренировки, или ты самовольничаешь? — замечает в моём ухе прибамбас и говорит достаточно тихо, но чётко. — Я не спрашивал, — фыркаю в ответ. — И кто мне запретит, если выше меня на этой базе только сам господь бог? — Выбить из тебя всё дерьмо, чтобы напомнить о том, что у тебя лёгкий сотряс? — Ты можешь попробовать, — ухмыляюсь, облизав губы: блядский сон всё ещё не отпускает окончательно, и каждый наш контакт искрит чем-то… запретным. Он оказался в сотый раз прав, не позволив случиться сексу у пыльной стены. Прав, но хотеть его это мне не мешает. Потому что плод больного воображения, сумев однажды наслоить вымышленное на действительное, теперь застрял во мне и там же и остаётся. Навсегда, как родной. Игры разума этим и опасны: порой их становится слишком сложно отличить от реальности, особенно когда прекрасно знаешь, что можешь получить от человека напротив. Блядство… Развлекаться при всех и пытаться тренировать своё тело в изменённых обстоятельствах — хуёвая идея. Чем меньше и чем позже они узнают о том, что со мной не всё гладко, тем лучше. Потому что уши долбоёбов вездесущи, и информация способна попасть совершенно не в те руки. Хватит и того, что Джеймс уже в курсе. Который вроде свой, но может легко и играючи стать чужим, а это проблема. И надо сказать, не локального, а глобального масштаба. Соседний зал меньше по размеру, но лучше по оснащённости: своего рода тренажёрка, правда, отделки на стенах и полу пока что нет. Но и мы не пижамную вечеринку проводить собрались, развалившись на мягких ковриках и подушках, а пробовать сражаться, пусть и в полсилы. Стас вызывается первым, вместо Фила, и как бы похуй на самом деле — по весу он подходит идеально, его техника мне нравится: она куда ближе ко мне, чем Морозовская, у которого в бою ровно столько же сучьей хитрости, сколько и в жизни. Саша садится у стенки с Гансом, они тихо переговариваются хуй пойми о чём, пока я скидываю мешающую куртку и водолазку, оставаясь в нательной майке. Мельникову не хватает гибкости, но резкость и скорость всё компенсируют. Чуть угловато, но оттого не менее действенно, он начинает заходить с правой стороны, прекрасно зная, что она — моё слабое место. И правильно делает: поблажки и поддавки — это не по адресу. Мне нужно, чем жёстче и ближе к реальности, тем лучше. Благодаря наушнику я прекрасно слышу его шаги, лёгкие же шорохи съедаются фоном. Шум в голове вопреки всему не исчезает, мигрень всё ещё трахает бедный мозг, ненасытная сука. Я пытаюсь сосредоточиться, пытаюсь интуитивно отбивать его удары, уворачиваться и не подпускать критически близко, но хуёво настроенный аппарат даёт о себе знать. Голоса слишком громкие: выкрики, словно пушечные выстрелы, пробивают череп насквозь, и я не выдерживаю и пятнадцати минут танца на матах, со злостью вырвав наушник из уха и дав отмашку на перерыв. Саша всё видит и тут же оказывается рядом, забирает аппарат, видимо, опасаясь, что я или разъебу его об стенку, или раздавлю нахуй ногой как таракана. Потому что крыть нечем, срываться не на кого. Тут нет ничьей вины. Люди не обязаны подстраиваться под меня и регулировать громкость своих слов и реакций. Весь ёбаный мир ради меня не встанет раком, это я обязан приспособиться, чтобы жить дальше. Я. Не они. Но это пиздецки сложно и физически, и эмоционально, потому что в этот самый момент ощущение собственной ущербности хлёсткими пощёчинами наотмашь бьёт по самооценке. Тяжело. Боль нарастает, мышцы, словно старая покрышка, совершенно отказываются тянуться, и дело не в том, что херово разогрелся перед спаррингом. Дело в усталости, которая имеет накопительный эффект. Все последние месяцы я изнашивал себя как прошлогоднюю резину, и нервы, и тело, а теперь вдруг захотел выносливости и идеальной реакции. Раздражаюсь, с каждой минутой, с каждой затяжкой всё сильнее. Но сбегать спустя одну-единственную попытку? Ёбаный позор, да я в зеркало на себя, уёбище, после такого звёздного провала смотреть точно не смогу. Что говорить о тех, кто наблюдает в первом ряду. — Ты как? Готов продолжать? — Стас стал слишком чутким за время, что провёл с Филом в постели. Смотрит внимательно, разминает руки, перевязанные бинтами. А у меня чешется язык спросить: это задница у Морозова настолько волшебная или не такой уж он и клоун, да чмо лохматое, каким выставлял себя поначалу? Потому что единственное, что хотелось сказать ему раньше: «Ты расчёску проебал или слишком пиздато маскируешься под пугало?» А в итоге? В итоге — он рядом, и стал настолько привычным, что кажется, будто был здесь годами. Всегда был. Удобный ублюдок, как идеально сидящие трусы, абсолютно по размеру. Это было бы даже подозрительно, не знай я вдоль и поперёк возможности его семьи и то, что залупаться против меня им тупо невыгодно, да и мать Стаса на моего отца с конфликтом не полезет. И не потому, что кишка тонка, просто испытывает довольно тёплые чувства. Объяснил бы кто, с какого хуя, да старшее поколение молчит. А нам — младшему — остаётся только любопытство своё в задницы свои же поглубже засовывать, ибо ебать как бы не должно. — Прожарен и с корочкой, как лучшая вкусняшка в твоей жизни, котик, — ехидно отвечаю, похрустывая шеей. — Давай помедленнее, попробую без наушника. Пора приучать инстинкты к тому, что могу оглохнуть полностью. Умудряются же монахи драться слепыми, как идеальные бойцы. Что я, без ушей вдруг стану говно неспособное? Встречаю взгляд Фила. Он всем своим видом показывает, как сильно у него чешутся и руки, и ноги переебать мне. Саша же, наоборот, выглядит спокойным и серьезным, одно лишь беспокойство где-то глубоко в огромных глазах. А мне бы выгнать его отсюда, потому что сейчас на его глазах получу отборных пиздюлей с непривычки, но проглатываю почти сорвавшиеся слова и отворачиваюсь. Внезапно становится тихо: замолкают все, находящиеся в зале. Один лишь шум в голове и лёгкая дрожь в напряжённых мышцах. Наркота знатно поизносила меня. Вернуться бы на полгода назад, я бы лучше себе в ноздри тампоны до самого мозга вогнал, чем снова подсел на ангельскую пыль. Но время, мразь такая, что отняла, возвращать никогда не станет. Ему похуй, что ты хочешь или не хочешь, оно двигается в своём излюбленном ритме и измывается с садизмом истинной суки. Удар неожиданно, но всё-таки ожидаемо приходится на лопатку. Было бы странно, начни Стас наступать лицом к лицу, позволив мне видеть и предугадывать его действия. Врагу будет похуй на мои проблемы и изъяны, на то, что я ебучий инвалид и практически прокажённый теперь для криминального мира. Мне нужно будет заново доказывать, что не стал слабее, иначе загрызут и раздавят. Было бы что давить на самом-то деле, но это вопрос совершенно другой, хоть и не менее важный. И как бы я ни привык к боли, каждая новая порция, словно мазок кистью, оставляет свой след на моём теле, и рисуем мы здесь не масляной краской, а кровью. Спина начинает ныть, что я с успехом игнорирую, но когда получаю по пластине, а после по рёбрам и шее, прошу передышку на минуту и просто валюсь на пол, пережидая громкий звон в голове и ломоту во вспотевшем теле. Стас не щадит, и я благодарен, но пиздюк отделал меня, как отбивную, по всем болевым точкам. И встаю я лишь на чистом упрямстве, попросив жестом ещё один раунд собственных страданий. Я хочу научиться чувствовать кожей, чтобы чуйка охватила весь зал, чтобы малейшее колебание воздуха подсказывало, где находится потенциальный враг. Но интуиция молчит: отражаю, дай бог, треть ударов, остальные достигают цели, и это блядски больно. Не то что бы я надеялся, что получится с первой же тренировки, но рассчитывал на результат получше. Однако просыпается азарт. Боль подстёгивает, падая — встаю, сжимаю с силой челюсть, едва ли не кроша зубы, прикусываю щеку, перемолов её зубами в ебучий фарш, но продолжаю. Я выдерживаю напор, не выдерживает наблюдения Фил. Просто молча кивает Стасу, и тот меняется с ним местами. Тактика Морозова мне не нравилась никогда. Слишком тихий, скользкий и гибкий: он не дерётся — танцует. Словно соблазняет, пытаясь попутно опутать невидимой паутиной. Будь я на массе, уложил бы его довольно быстро, даже с учётом того, что не вижу ни когда атакует, ни с какого конкретно угла. Но месяцы под пылью, ёбаный стресс и хуёвое питание сказались на теле не лучшим образом: мышечная масса и масса в принципе уменьшилась. Выносливость тоже. Однако мы попадаем плюс-минус в одну категорию, и тренироваться в паре теперь в разы удобнее, а значит… Фил для меня потенциально опаснее, что непривычно. Его удары более точные, пусть и слабее. Он любит изматывать, чётко рассчитывает силу и потому кружить может почти бесконечно. Хлещет меня своими волосами, когда пытаюсь в захвате скрутить его, упрямого ублюдка. Выскальзывает из рук, гибкий, словно змея, быстрый, словно ветер. Забивает мне лёгкие своим запахом и будоражит близостью. Я отвлекаюсь и потому проёбываюсь, отвлекаюсь и падаю на пол, отвлекаюсь и разбиваю свой сраный нос до крови. — Слабо, Макс, — у самого уха, когда принимаю его руку и поднимаюсь плавно на ноги. Знаю, что он прав, сам чувствую. И успокоить бы себя тем, что это только первая попытка, но… Правда состоит в том, что без слуха: без аппарата или усилителя, я — слабое говно. Не против профи мне выходить, не против профи, очевидно… А салаг я и без рук затопчу, нахуй, даже если с одной ногой останусь. Но вокруг нас точат зубы и подсирают по углам далеко не салаги. Мне нельзя быть слабым, иначе такой же станет база. Мне нельзя расслабляться и тупить, нельзя страдать хуйнёй. Больше нет. Отец попросил, внутри всё откликнулось, и кажется, пора встать на ноги. Поебать, что без сердца. Оно мне здесь без нужды. Без него я буду лишь злее, а злой пёс страшнее того, что скулит в углу и зализывает раны. Док встречает на выходе, Саша идёт за спиной. Ощущаю железобетонную поддержку в каждом кивке головы близких людей вокруг меня, и внутри расцветает благодарность, впервые за эти месяцы уверенность, что какое бы дерьмо ни поджидало — справлюсь. Для них справлюсь, ради них. Потому не сопротивляюсь сраному ёршику, который вливают мне в вены. Готов ближайшие пару суток ломаться и собирать себя обратно по частям, отказываясь от наркотика и любых его аналогов. Под ним болело ненамного меньше, а если болит в любом из случаев, смысла заглушать попросту нет. Эта боль должна сделать меня сильнее. Я вычерпаю из неё силу и рвану вперёд, обучая сдающееся тело действовать по иному сценарию. Мне дали имя — Фюрер, а он по определению не может быть слабым. Значит, не могу и я.