Попаданец

В темноте шестая кажется больше, хотя на деле для девятнадцати человек она совсем небольшая. В серости ночи темные тени причудливыми силуэтами пляшут по серым стенам, оставляя неприятное ощущение живости этих самых силуэтов. Окно в которое настойчиво бьются капли дождя почти в двух от меня метрах, но бьются они так громко что я вздрагиваю от каждой. Ночи в шестой нравятся мне не сильнее чем ночи в четвёртой. Если там я страдал от активности состайников, тут я уж чересчур подвергаюсь давлению со стороны неживых соседей. Стены кажутся мне серой массой, которая независимо от меня и всех остальных меняет форму, и расстояние от каждой части серости к другой,одноногие светильники– скачущими по тумбочкам, или понемногу ползущими в мою сторону, коляски в углах и вовсе сами по себе колёсами крутят. Мне не нравится это настолько, что собственный кусок пространства я завесил шерстяным одеялом, и воткнул его края под доски надомной висящей. Оранжевое и немного грязное оно тоже не кажется мне неживым, так что проку от неё маловато. На фоне шестой я кажусь себе амёбой. Сегодня я трижды пытался нарисовать Москита который спит надо мной, но от этого у меня только разболелась голова. Рисовать его скучно, не смотря на пёстрый новогодний свитер и очки в коричневой оправе, на дужках которых быть может нарочно качаются маленькие пуговицы. Меня это право слово нервирует. А вы попробуйте нарисовать то что вечно двигается как бешеный маятник. А Москит очки ещё и вечно поправляет, и от взгляда на его беспокойный аксессуар у меня аж голова кружится. Я пытался рисовать и других, но Псы, быть может по природе своей не спокойны совсем. Только усаживается кто-то передо мной играть в карты, тут же их сменяют желающие показать друг-другу коллекции фантиков с разноцветными буквами, а за ними кто-то кто варит кофе на запрещённых элекроплитках, а за ним ещё обязательно пару раз на то же место кто-то упадет. По правде говоря в четвёртой было ещё очень спокойно. Шум в Шестой это то что я в ней от чистой души ненавижу. Дом в принципе никогда тихим не был, и мне почему то кажется что вина это Псов. Понятия не имею как тут живёт Чёрный, который когда читал просил быть потише. Но видимо что-то в нём поменялось, ведь книги вот уже пару недель покоятся на прикроватной тумбочке Чёрного, и даже не пытаются занять его досуг. Мои глаза привыкшие к полумраку падают на кровать Чёрного. Из под щели между одеялом и матрасом отчётливо видна его фигура под одеялом, но головы я рассмотреть не могу. Интересно что ему снится. Не потому что я как Табаки собираюсь предсказать ему будущее по снам, а потому что я вообще не понимаю что может сниться в этом ужасном шуме. Не выдерживаю, и сажусь на кровати отодвигая краешек оранжевого занавеса. Чувствую как безжизненные ноги свешиваются вниз. В этой живности комнаты кажется что и они скоро зашевелятся. А пока не шевелятся, я подтаскиваю к себе коляску. Не могу больше выносить этой мерзкой оживленности. Пока колеса шуршат по паркету слушаю пару матерных выражений себе в след. Дверь открыть тут та ещё задача, ведь и двери тут тоже тихими ну никак быть не могут. Скрипят, царапают пол, и чиркают ржавой ручкой. Уехал я недалеко. Меня встретила длинная вереница раковин. Тут спокойнее чем в спальне, хотя и в ванной всё так и норовит пошуметь. Чего только капающие краны стоят. На одной следы чьей-то крови, и я кривлюсь, отъезжая назад. Постепенно я привыкаю к её присутствию, но слишком частое её появление на территории псов меня нервирует, а ещё отвращает. Гляжу в замызганое зеркало, и вздыхаю. Чтобы привыкнуть к ошейнику я решил его не снимать, но видеть себя в нём привыкать придется ещё дольше. Кожаное кольцо вокруг шеи давит неприятно, хотя я почти уже смирился. Уж лучше чувствовать ошейник на шее, чем взгляды состаников.То-ли их чересчур много, то-ли я чересчур впечатлительный. Было бы проще если бы я в этом разобрался, но разбираться явно не мой конёк.