Застрявшие

      Гарри вырвался из сна с резким криком. Сердце колотилось так, что стук отдавался в зубах, дыхание сбивалось. Последнее, что он помнил — холодный воздух, метла, дрожащая под ногами, и Пэнси, её пальцы соскользнули, метла вырвалась из рук, и она летела вниз, в пустоту. Его пронзил тягучий ужас: страх, что она разобьётся на его глазах. Он бросился вниз за ней, не раздумывая, как будто тело само сорвалось, только бы успеть схватить. Но вместе с этим обрушилось другое — желание спать, непреодолимое, тяжёлое, как свинец в венах, оно било сильнее адреналина, смыкало веки даже в падении. И в тот миг, когда он почти тянулся к ней, сон оказался сильнее. Он задыхался, приходя в себя, пальцы судорожно вцепились в простыню. На секунду он почти поверил, что проснулся в Гриффиндоре, что всё это был только кошмаром. Но взгляд упёрся в зелёные занавеси, в тусклый блеск камня и мутный свет факелов. Всё снова повторяется. Он медлил, боясь пошевелиться, но занавес кровати резко дёрнулся в сторону, и внутрь заглянул знакомый силуэт. — Ну наконец-то, — протянул Драко, широко ухмыляясь. — Я уж думал, ты решил проспать всю трансфигурацию. — Он склонил голову набок, прищурился. — И кстати, ты так орал во сне, что разбудил полфакультета. Гарри машинально потянулся к тумбочке, нащупал очки, и когда стекла легли на переносицу, перед ним сразу прояснился силуэт Драко — слишком настоящий, чтобы это было сном. Первое, что сорвалось с губ, даже не думая: — Какие сегодня уроки? Драко хмыкнул, ухмылка стала ещё шире. — Ну ты даёшь, Поттер. Что, вчера на квиддиче в тебя бладжер попал? Сегодня трансфигурация, а потом сдвоенное зельеваренье с гриффиндорцами. Гарри зажмурился, резко упал обратно на кровать и зарылся лицом в подушку, в этой тяжёлой тьме хотелось раствориться, лишь бы не видеть ни зелёных занавесей, ни ухмылки Малфоя. Сердце колотилось в горле, мысли метались, но одна была ясной, как солнце за окном. Что бы мы ни делали, мы снова впросыпаемся в этом дне. И тут его пробила новая паника: а Пэнси? С ней всё в порядке? Она ведь падала вчера. А если она разбилась? Если он очнулся, а она — нет? Что, если сегодня для него снова вчера, а для неё всё закончилось? Что, если завтра она просто не проснётся? Разум сжал горло, и от этого захотелось закричать снова. Мысли о том, что Пэнси могла не проснуться, едва не выбили почву из-под ног, но он заставил себя глубоко вдохнуть и стиснул кулаки. Паника не поможет. Если он сорвётся и ввалится в гостиную Гриффиндора, как вчера поступила Пэнси, всё только усугубится — весь день пойдёт к чёрту, а они оба окажутся под прицелом. Надо держать себя в руках. На завтраке она появится. Должна. И тогда он сразу поймёт — это его Пэнси, та, что так же, как и он, видит, что мир перевёрнут, или чужая, из этого кошмара. Эта мысль дала ему точку опоры. Нужно собраться, выйти с остальными, не привлекать лишнего внимания. И ждать, пока она не появится в Большом зале. Гарри сидел на краю кровати, натягивая мантию, движения шли будто на автомате, а мысли всё равно возвращались к завтраку и к тому, что там он наконец увидит Пэнси. Гарри застёгивал мантию, когда краем уха уловил, что Тео и Блейз о чём-то переговариваются. Он начал прислушиваться только на середине их разговора. Тео лениво протянул, зевая и потягиваясь: — Слушайте, а Грейнджер, если честно, симпатичная… но стоит ей открыть рот — и сразу хочется заткнуть её кляпом. Блейз прыснул, закинул руки за голову и, ухмыльнувшись, добавил: — Ну и ее подружка Паркинсон тоже ничего. Только я вообще не понимаю, что она нашла в этом Лонгботтоме. Он ведь, небось, даже спать с ней толком не умеет. Как думаете, она хоть раз с ним кончила? Оба расхохотались. Драко лишь скривил губы в своей привычной ухмылке, но промолчал — явно не возражал против такой темы. Гарри замер, пальцы на пуговице дрогнули, будто эти слова ударили прямо в грудь. Он не привык слышать о Пэнси в таком ключе, это звучало слишком грязно, и от этого в животе неприятно сжалось. В его мире она была язвительной, гордой, она была их подругой, частью странного союза, и он был уверен, что Тео и Блейз никогда бы не позволили себе обсуждать в таком тоне девушек со Слизерина. А тут про неё говорили так, словно она просто тема для разговора после скучного матча, как будто её можно было свести к постельным шуткам. Его бросило в жар, и мысль врезалась сама собой: а Пэнси из «его» мира спала с кем-то из них? Он начал собирать в голове обрывки — её смех в компании слизеринцев, взгляды, которыми они перекидывались с Драко, то, как другие парни на неё смотрели:слишком оценивающе, слишком жадно. Но он не мог сказать точно — была ли у неё влюблённость, или это всё казалось со стороны. И тогда пришла другая мысль, ещё более липкая: да, наверняка спала с Малфоем. В голове вспыхнули картинки, от которых стало неловко до тошноты, он сам же отогнал их, но они всё равно крутились. Почему я вообще об этом думаю? Какая мне разница, с кем она встречалась, кого целовала, кто держал её за руку? Как это вообще касается меня, чёрт возьми? Она же Паркинсон, язва, всегда была такой, и её личная жизнь не должна была его волновать. Но то, что эти слова прозвучали так легко и насмешливо из уст Блейза, не отпускало, и от этого внутри только сильнее сжималось. Гарри уставился в пол, чувствуя, как лицо заливает жар. Почему я вообще сейчас об этом думаю? Она могла вчера упасть и разбиться, могла сегодня даже не проснуться, а он, идиот, размышляет о том , с кем она спала. Что за бред, Поттер. Тебе стоит волноваться о том, жива ли она, а не о том, кто из этих придурков ее целовал. И только теперь он осознал: за все эти пять дней слизеринцы почти никогда не переходили на такие щекотливые, интимные темы. Их разговоры всегда были про победы и поражения в квиддиче, про баллы факультета, про чистоту крови и аристократические замашки в выборе одежды. А сегодня — вдруг такие шуточки, такие подробности, которые звучали чуждо. Это было странно. Что изменилось? Почему именно сегодня? Он сжал зубы, стараясь отогнать навязчивые мысли, но в этот момент услышал голос Драко. — Ты сегодня какой-то подозрительно молчаливый, — заметил он, смерив Гарри прищуром. — Вчера ты должен был быть в центре внимания у всех девчонок, всё-таки снитч поймал. Давай, рассказывай, что было на вечеринке. Это была Дафна? Блейз тоже заулыбался, ожидая ответа. Гарри только сильнее нахмурился, чувствуя, как от этого вопроса внутри всё холодеет. — Я… после матча сразу вырубился. Даже на вечеринку не пошёл. Тео фыркнул и покачал головой: — Ты невозможный скучный, Поттер. Даже победу отпраздновать не смог как положено. Разговор сам собой перетёк в их привычные подколки друг друга. Гарри молча натянул сумку на плечо и пошёл следом, чувствуя, как холодный свет факелов в подземельях резал глаза. Они поднимались по лестницам к Большому залу, и он только сильнее убеждался: день действительно изменился. За эти пять кругов, что он прожил, слизеринцы ни разу не скатывались в такие пошлые разговоры. Да, они могли язвить, могли злиться на гриффиндорцев, но никогда не обсуждали девушек так грязно, в открытую. Сегодня всё было иначе. Если увижу Паркинсон за завтраком, надо будет сказать ей. Он ускорил шаг, стараясь держаться так, будто всё в порядке, но внутри билось только одно: увидеть её и убедиться, что она в порядке, что это та самая Пэнси, его Пэнси, а не чужая. Гарри сел рядом с Драко, стараясь не выделяться, и потянул к себе тарелку. Вокруг стоял привычный гул голосов, запах тостов и жареного бекона мешался с ароматом кофе, но он почти ничего не чувствовал — только напряжённо ждал, когда в зал войдёт Пэнси. Рядом Тео и Блейз уже завели новую тему. — Слушай, — сказал Блейз, лениво ковыряясь в тарелке, — эта Лавгуд, когтевранка, по-своему даже симпатичная. Но у неё вместо мозгов какая-то каша. Стоит открыть рот — и всё, весь эффект пропадает. Тео ухмыльнулся, откинувшись на скамье: — Ага, зато на вечеринке у Слизнорта помнишь, в чём она была? Платье странное, но… чертовски сексуальное. Я, честно говоря, даже завис на секунду. Гарри механически намазывал масло на тост, но мысли его были далеко. Всё это звучало так же чуждо, как и их разговор утром. Слизеринцы всегда язвили, всегда отпускали колкости, но никогда — так. Гарри уже перестал слушать Тео и Блейза — их смех звучал приглушённо, как под водой. Всё его внимание было приковано к двери Большого зала. И когда она наконец распахнулась, сердце у него ухнуло вниз. Пэнси вошла вместе с Гермионой. Та что-то горячо говорила ей на ухо, размахивала рукой, явно убеждала в чём-то, но Гарри почти не видел Грейнджер — всё внимание украла Паркинсон. Она выглядела… слишком. Короткая юбка, явно не по школьному регламенту, обнажала больше ног, чем позволялось в Хогвартсе. Лёгкий макияж подчёркивал глаза, делая их ярче и резче, чем обычно. Белая рубашка была тонкой, почти прозрачной при свете факелов, мантия — расстёгнута, красный галстук висел неровно. Всё это выглядело нарочито небрежным и при этом слишком притягательным. Гарри поймал себя на том, что разглядывает её слишком пристально, будто впервые видит. Он почти ощутил, как внутри что-то сжимается. И тут Пэнси, едва переступив порог, замерла на секунду и начала оглядывать зал. Её взгляд метнулся по длинным столам, выхватывая лица, и в какой-то момент остановился. Прямо на нём. Их глаза встретились. У Гарри перехватило дыхание — всё вокруг, шум, смех, слова Блейза и Тео, исчезло, остался только этот взгляд, слишком прямой, чтобы быть случайным. В нём жила тревога, узнавание, как будто она проверяла: ты это «ты»? Он заметил, как у неё дрогнул подбородок, как слишком уж нервно она поправила расстёгнутую мантию, словно пыталась занять руки. И тут Пэнси едва заметно качнула головой в сторону двери. Не резким движением, а осторожным, как тайный знак. Гарри мгновенно понял: ему нужно выйти. Она бросила короткую фразу Гермионе, та нахмурилась, что-то переспросила, но Пэнси уже отмахнулась, будто заверила её в чём-то, и, не глядя больше ни на кого, направилась к выходу. Перед тем как скрыться за дверью, она снова обернулась и задержала на нём взгляд. В нём всё читалось слишком ясно: выйди следом. Гарри почувствовал, как по коже пробежал холодок. Он не слышал ни смеха Блейза, ни язвительных реплик Тео — всё будто отрезало. Гарри поднялся из-за стола так резко, что кто-то из слизеринцев удивлённо вскинул брови, но он даже не обернулся. Шаги отдавались гулко по каменному полу и каждое движение казалось слишком громким. За дверью Большого зала пахло прохладой коридора. Пэнси стояла буквально в нескольких шагах, прижавшись к стене, глаза её метались по сторонам, словно она проверяла, не смотрит ли кто. Увидев его, она резко схватила его за рукав. — Идём, — прошипела она, и прежде чем Гарри успел что-то сказать, потащила его за собой. Она почти бегом повела его вдоль коридора, юбка мелькала в свете факелов, каблуки гулко стучали. Через несколько поворотов Пэнси распахнула ближайшую дверь и втолкнула его внутрь. Они оказались в маленьком кабинете без окон, пахнущем пылью и старым деревом. На полках вдоль стен криво стояли какие-то забытые книги, в углу валялась сломанная табуретка, а посередине стоял одинокий стол. Пэнси сразу опустилась на его край, словно ноги больше не держали, и закрыла лицо ладонями. Она глубоко вдохнула, пальцы дрогнули, и наконец она подняла голову. Губы её побелели от напряжения, и она проговорила почти шёпотом: — Я думала, что умру. Вчера… когда падала. — Она сглотнула, уставившись в одну точку, будто снова видела этот миг. — Я уже чувствовала, как земля идёт навстречу, и… если бы не эта чёртова петля… Она нервно провела рукой по волосам, заправляя прядь за ухо, и посмотрела прямо на Гарри. В глазах плескалась паника, но и странное облегчение, что он стоял перед ней. Гарри опёрся о спинку стула напротив, чувствуя, как пальцы дрожат после её слов. — Да я тоже, — глухо сказал он. — Знатно испугался за тебя. Пэнси подняла глаза, их глаза встретились. Секунды растянулись, и между ними повисла тишина, плотная, как воздух перед грозой. В этой тишине жило одно и то же чувство — осознание, что они оба могли не проснуться. Что они оба живы только потому, что день снова повторился. Напряжение нарастало, в груди у Гарри теснило, и он уже не знал, что сказать, чтобы не прозвучать слишком откровенно. Но Пэнси вдруг хмыкнула, сдвинув губы в язвительную усмешку: — Ну, Поттер, если так пойдёт дальше, ты ещё начнёшь писать мне стихи о любви. Её голос дрогнул, но шутка всё равно сработала — воздух будто выпустили из туго надутого пузыря. Гарри выдохнул, и уголки его губ тоже дёрнулись. Улыбка быстро сошла с её лица, и Пэнси снова опустила взгляд, барабаня ногтями по столешнице. В комнате было так тихо, что слышно было, как факел за дверью потрескивает. — А ещё, — сказала она после короткой паузы, — Уизли и Грейнджер сегодня вели себя… странно. Она подняла глаза, и в них снова мелькнула та же тревога, что в зале, только теперь уже без прикрытия. Гарри чуть кивнул, подался вперёд. — Я тоже заметил, — тихо сказал он. — Тео и Блейз утром… такое несли. За все эти дни я ни разу не слышал, чтобы они так… такое говорили. Будто кто-то подменил их. Он вспомнил, как Блейз смеялся про Пэнси и Невилла, и в груди снова неприятно сжалось. — Этот день… он другой, — добавил Гарри. — Не такой, как раньше. Гарри почувствовал, как уши заливает жар, и сразу понял, что выдал себя — отвёл глаза, дёрнулся, вспыхнул. Конечно, она это заметит. Её лицо тут же расползлось в довольной ухмылке, такой, от которой всегда хотелось одновременно застонать от раздражения и ударить кулаком по стене. — И что же они такого сказали,— протянула Пэнси, облокотившись на стол и склонив голову набок, — что довело нашего великого героя до опущенных глаз и розовых щёк? Ну конечно. Как же ей нравится ловить такие моменты. Она будто живёт ради того, чтобы переходить грань, заглядывать туда, где другим неловко, и говорить вещи, от которых хочется спрятаться. И самое ужасное — она этим наслаждается. Буквально упивается, видя, как он краснеет, как слова застревают в горле, а глаза не знают куда смотреть. Гарри стиснул зубы, но знал: если сейчас попробует огрызнуться, она только сильнее вцепится в него. Он резко поднял голову и, стараясь держать голос ровным, бросил: — Лучше скажи, что такого странного делали Гермиона и Джинни. Но Пэнси уже поднялась со стула и медленно подошла к нему. Встала прямо напротив, и в её глазах плясали знакомые искорки издёвки. — Нет-нет, Поттер, — прошептала она с притворной мягкостью. — Сначала ты. Мне так интересно узнать, о чём вы там болтаете в подземельях. Ты же теперь у нас один из змей, верно? Она стояла слишком близко, и Гарри чувствовал её дыхание, лёгкий запах её духов, и от этого внутри стало ещё теснее. Она настоящий манипулятор. Гарри сглотнул, чувствуя, как к горлу снова подступает жар. Её взгляд не отпускал, она буквально вбивала в него своё требование, и отступить было некуда. — Ну… — он понизил голос, словно боялся, что даже пустые стены услышат, — Тео сказал, что Гермиона вроде… симпатичная, но как рот открывает — хочется её заткнуть. Он замялся, провёл рукой по затылку. — А Блейз добавил, что… Паркинсон… тоже ничего. Только не понимает, зачем ты с Невилом, мол… он даже, э… спать с тобой толком не умеет. Слова застревали, звучали обрывочно, и чем больше он говорил, тем сильнее хотелось провалиться сквозь пол. Чёрт, зачем ты вообще это пересказываешь? Ей наверняка только этого и надо — увидеть, как ты мучаешься. Пэнси какое-то время просто смотрела на него широко распахнутыми глазами, будто не верила, что он действительно это произнёс. А потом вдруг запрокинула голову и расхохоталась — звонко, по-настоящему, так, что смех разлетелся по пустому кабинету. — И тебе так трудно было это сказать? — выдохнула она сквозь смех. — Мерлин, Поттер, тебе же уже восемнадцать! Она всё ещё смеялась, держась рукой за край стола, и каждый её смешок колол ему по нервам. Гарри чувствовал, как уши горят, и одновременно — как внутри холодеет. Да что со мной не так? Он только что пересказал ей эти дурацкие пошлости, будто это признание в чём-то постыдном. Она смеётся, а он стоит, опустив глаза, и чувствует себя полным идиотом. Я сражался с Волдемортом, видел смерть, хоронил друзей — и всё равно краснею, как первокурсник, только потому что Паркинсон захотелось посмеяться над ним. И самое раздражающее было то, что она смеялась искренне, с каким-то наслаждением, и этот смех был заразительный. Гарри стиснул зубы, чтобы не дёрнулся уголок губ, но внутри уже понимал: она победила. Опять. Пэнси наконец выдохнула, смех сошёл на нет, и она, будто ничего не произошло, запрыгнула на стол рядом с ним. Деревянная поверхность жалобно скрипнула под её весом, и Гарри машинально скосил взгляд вниз. Юбка задралась выше колен, обнажив тонкую линию кожи, и он почувствовал, как дыхание сбилось. Колени — острые, хрупкие, и в то же время такие близкие, что ему захотелось отвести глаза, но он не смог. Пэнси этого даже не заметила. Сидела, чуть сутулившись, задумчиво глядя куда-то мимо него, будто пыталась разглядеть невидимую трещину в стене. На лице застыло серьёзное выражение, и в её глазах уже не было ни насмешки, ни смеха. Он поймал себя на том, что его взгляд скользит всё выше — от её колен к тонкой ткани рубашки, от небрежно расстёгнутой мантии к лицу. Все это было опасно близким. Её глаза, изящно подведённые тонкой линией, казались ещё выразительнее. Гарри вдруг понял, что видит в них не пустоту и не равнодушие, а движение — будто мысли у неё рябили прямо под зрачками. Она смотрела мимо него, но было очевидно: она что-то складывала, выстраивала в голове. Он зачарованно следил за этими маленькими переменами — лёгкий прищур, короткий вдох, тень сомнения, которая на секунду дрогнула в уголке глаз. Это завораживало больше, чем он хотел признать. Гарри понял что уже слишком долго рассматривает её глаза, выискивая там каждую тень мысли, каждую мелкую искру. Внутри стало тревожно — ещё миг, и он увязнет в этом взгляде, потеряет почву. Он резко качнул головой, вырывая себя из оцепенения, и спросил, стараясь, чтобы голос прозвучал буднично: — Ну так что? Что такого странного в поведении Гермионы и Джинни ты заметила? Слова прозвучали чуть резче, чем он хотел, но в них чувствовалось нетерпение: ему нужно было услышать её ответ, иначе всё это — её колени, её глаза, её молчание — окончательно собьёт его с толку. Пэнси резко подняла голову, словно Гарри выдернул её из собственных мыслей, и их взгляды столкнулись в упор. На миг в её глазах мелькнула та самая тревога, которую она пыталась прятать, но почти сразу она отмахнулась, скривив губы в знакомую ухмылку. — Да ничего особенного, — бросила она, чуть приподняв подбородок. — Просто с утра они вдруг начали обсуждать парней. Даже эта заучка Грейнджер. Я от неё такого совсем не ожидала. Она усмехнулась, но в голосе звенела тонкая нотка недоверия — будто сам факт того, что Гермиона могла так себя вести, для неё был доказательством, что мир снова пошёл вкривь и вкось. — Это странно, — тихо сказал Гарри, чувствуя, как мир вокруг всё больше складывается в один и тот же тревожный узор. Пэнси вдруг резко соскользнула со стола, откинула волосы с лица и, будто обрывая разговор, произнесла: — Ну ладно. Я пошла. Думай дальше над тем, как нам выбраться. Она направилась к двери. Гарри тоже двинулся за ней, не торопясь, собираясь выйти следом. И именно в этот момент, на узком участке между столом и дверью, они оказались слишком близко друг к другу. Он обернулся — и столкнулся с её лицом почти вплотную. Он ясно видел, как дрогнули её ресницы, как в уголках губ мелькнула тень напряжения. Пэнси встретила его взгляд прямо — зелёные глаза сверкнули в полумраке, острые, живые, и вдруг это напряжение прорвалось: она отвела глаза слишком резко, почти поспешно. Её это смутило? — у Гарри внутри что-то ухнуло. Сердце забилось быстрее, плечи будто сами расправились. Неужели не только я умею теряться рядом с ней? Он почувствовал странное, острое удовольствие от этой мысли. Хорошо. В этот раз я выиграю. Он не сделал шага назад — наоборот, чуть подался вперёд, так, чтобы расстояние между ними стало ещё меньше. Наклонил голову ближе, будто собирался прошептать что-то на ухо, и видел, как её дыхание сбилось на миг, как кожа у висков едва заметно порозовела. Пэнси замерла, словно вся собранная до этого бравада разом испарилась. Гарри увидел, как она медленно подняла голову, и их взгляды снова сцепились. В её зелёных глазах мелькнуло недоумение, тень смущения, будто она сама не понимала, почему не отходит, не нарушает это слишком близкое присутствие. Гарри не выдержал — рука сама потянулась, и пальцы сомкнулись на её запястье. Кожа под его ладонью оказалась тёплой, пульс бился частыми толчками, и он чувствовал его каждой клеткой, словно этот ритм принадлежал только ему. Напряжение висело между ними густым, плотным воздухом. Она не вырывалась, не отводила руку, только смотрела на него снизу вверх, чуть приоткрыв губы, и это молчание тянулось бесконечно. Так вот каково это — застать её врасплох, — мелькнуло у Гарри. И в этот миг он почти слышал, как собственная кровь гудит в висках, сливаясь с её быстрым сердцебиением под его пальцами. Гарри вдруг поймал себя на том, что взгляд сам соскользнул ниже. Её губы — идеально подведённые, тонкой линией подчёркнутые, слишком близкие, чтобы можно было игнорировать. Он ощутил, как дыхание сбилось, и сердце ударило ещё сильнее. Гарри почувствовал, как в груди всё сжалось: её ресницы дрогнули, глаза прикрылись, и это короткое движение было слишком откровенным, чтобы его можно было списать на случайность. Она тоже этого хочет? — пронеслось у него в голове, и от этой мысли кровь ударила в виски. Его пальцы сильнее сжали её запястье, будто боялись, что она в следующий миг отстранится. Сейчас или никогда. Он медленно наклонился ближе, чувствуя её дыхание, горячее и сбивчивое, и каждая доля секунды казалась вечностью. Их лица разделяли всего несколько сантиметров, и Гарри был уверен: стоит сделать шаг дальше — и пути назад не будет. Гарри не выдержал — последние сантиметры исчезли, и он первым коснулся её губ. Осторожно, почти нерешительно, словно проверяя, не оттолкнёт ли она его. Пэнси не ответила. Она стояла неподвижно, губы её оставались закрытыми, и каждое мгновение этого молчаливого сопротивления жгло Гарри изнутри. Сердце ухнуло вниз, он отстранился, стиснув зубы, и бросил на неё короткий взгляд, полный досады на самого себя. Но Пэнси тоже посмотрела на него. И Гарри заметил — её щёки вспыхнули, тонкий румянец расползался по коже. Она моргнула, будто собираясь что-то сказать, но вместо слов шагнула к нему и сама вернула поцелуй — слишком живой, чтобы остаться недосказанным. Гарри ощутил, как внутри что-то сорвалось с цепи. Он развернул её и прижал к стене, чувствуя под ладонями холод камня и её тело, которое дрожало от напряжения. Запах ударил в голову — что-то цветочное, тонкое, и вместе с этим свежая нота мяты, будто её дыхание смешивалось с ароматом зелий. Её губы теперь отвечали на его жадно, горячо, и весь перевернутый мир в этот момент перестал существовать. Поцелуй становился всё жаднее, и Гарри поймал себя на том, что очки мешают — впиваются в переносицу, задевают её щёку, но он не мог заставить себя оторваться, слишком остро чувствовал вкус её губ. Пальцы скользнули выше, и взгляд на секунду зацепился за её ключицы — острые, изящные, обнажённые под слишком тонкой тканью рубашки. Её карэ обрывалось на середине шеи, и Гарри, не думая, склонился ниже, касаясь губами её кожи. Пэнси резко и слишком откровенно выдохнула, звук сорвался у неё из груди, и от этого по спине у него пробежала дрожь. Она дрожащей рукой ухватила его за рубашку и повела пальцами вверх, пока её ладонь не оказалась у него на груди. Тонкие, обжигающие пальцы скользнули по плотной ткани, и Гарри резко втянул воздух — от её прикосновения внутри всё перевернулось. Он сам не заметил, как ладонь соскользнула ей под юбку, выше колена, на тёплую гладкую кожу. В тот же миг его дыхание сбилось, тело отозвалось резким толчком возбуждения — таким сильным, что в висках загудело, а внизу живота стало тесно и тяжело. Пэнси дёрнулась, прикусила губу на миг, будто позволила этому случиться, но в следующую секунду резко оттолкнула его обеими руками. — Целуешься, как первокурсник, Поттер, — выплюнула она, и в её голосе звенела ярость. Она смотрела прямо ему в глаза — жёстко, холодно, с такой злостью, что Гарри на миг потерял дар речи. Но даже в этом взгляде он уловил что-то большее: под злостью теплилось смущение, слишком явное, чтобы его не заметить. Щёки горели, дыхание было неровным, волосы растрепались. — Больше не подходи ко мне. Никогда. Она почти толкнула его в грудь, отстраняясь, и в этом движении было столько силы, сколько не давали её тонкие руки. Губы её дрожали, словно она боялась, что скажет лишнее, и злость стала для неё единственным прикрытием. С этими словами она развернулась, резко распахнула дверь и вылетела в коридор. Гарри остался один, с обожжёнными губами, на которых осталась ее кремовая помада, с ладонью, которая всё ещё помнила тепло её кожи, и образом Пэнси — растрёпанной, смущённой и одновременно яростной, как будто сама не понимала, кого ненавидит сильнее — его или себя. Дверь захлопнулась за Пэнси, и в кабинете сразу стало гулко-тихо. Зачем я вообще это сделал? Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с себя всё, что только что произошло. Хотел поиздеваться над ней? Доказать, что и я могу довести её до смущения, как она доводит меня своим колким языком? Он выдохнул сквозь зубы, но ответа не находил. Потому что это было не только издёвкой. Почему мне так понравилось? Он вспомнил её дрожащий выдох, её пальцы на своей груди, тепло под его ладонью. Вспомнил, как на миг она прикрыла глаза, будто позволила себе забыть обо всём. И это ощущение — что она настоящая, рядом с ним, без масок и язвительных слов — оказалось слишком сладким и одновременно острым. Гарри ударил кулаком по столу, стиснув зубы. Всё это было неправильно. Но в груди упорно жила мысль: он хотел повторить это. Он глухо опустился на стол, тот самый, на котором всего несколько минут назад сидела Паркинсон, и провёл ладонью по лицу. Голова гудела, мысли путались. Нужно было понять, что всё это значит, зачем он вообще к ней потянулся, зачем позволил себе больше, чем следовало. «Больше не подходи ко мне». Слова резали по памяти, но чем дольше он о них думал, тем меньше верил. Она уже говорила так раньше. И всё же сама пришла в гостиную Слизерина, сама искала глазами за завтраком. Он тяжело выдохнул. Она не сможет избегать меня слишком долго. В ней слишком много огня, слишком много этой нетерпеливой язвительности, которая всегда ищет выход. Ей станет скучно, как и в прошлый раз, и тогда она снова окажется рядом — даже если будет плеваться ядом. И вдруг Гарри поймал себя на мысли, от которой стало ещё тяжелее: кажется, я привык к ней. Я уже не представляю этот повторяющийся день один за другим без её колких фраз, без её язвительной усмешки. Даже без её злости. День медленно тянулся к вечеру, и к ужину у Гарри внутри всё уже кипело. Он сидел за слизеринским столом, размазывая еду по тарелке, но почти не замечал вкуса. Взгляд всё время цеплялся за гриффиндорцев. Пэнси сидела рядом с Джинни, и, к его удивлению, они разговаривали оживлённо. Паркинсон даже улыбалась — не своей колкой ухмылкой, а так, словно ей действительно нравилась эта беседа. Гарри смотрел и чувствовал, как в животе неприятно тянет: она делала вид, что всё в порядке, будто ничего не было в том несчастном кабинете. Больше всего его раздражало то, как она старательно избегала смотреть в его сторону. Он буквально ждал, высчитывал секунды, когда она повернёт голову, когда их взгляды снова встретятся, но Пэнси не поддавалась. Смотрела только на Джинни, изредка бросала реплику в сторону Гермионы. Рядом Тео и Драко что-то оживлённо обсуждали. Тео хмурил брови, говорил о каком-то предстоящем эссе, ругал Макгонагалл за то, что дала слишком большой объём. Драко лениво отмахивался, склонившись к нему ближе, и вполголоса отпускал свои привычные язвительные комментарии, от которых Тео ухмылялся краем рта. Их тихий диалог создавал фон, но Гарри почти не слышал слов — весь был сосредоточен на том, как напротив Пэнси смеялась над чем-то, что сказала Джинни, и как при этом её взгляд упрямо скользил мимо него. Гарри уже начинал злиться на себя за это бессмысленное ожидание, когда к гриффиндорскому столу подошёл Невилл. Не тот неуклюжий мальчишка, каким он его помнил, а другой — прямой, собранный, с тем спокойным достоинством, которое появляется у человека, привыкшего к чужому вниманию. В этом мире он был Избранным, и держался соответственно. Он наклонился к Пэнси без тени смущения и поцеловал её в щёку, будто это было совершенно естественно. Она не отстранилась. Наоборот — чуть повернула голову, словно давая понять, что не возражает. И тут же — встретила взгляд Гарри через весь зал. Долго, демонстративно, с тонкой усмешкой, которая только подчёркивала вызов. Невилл обнял её за плечи и сел рядом, уверенно, без лишних жестов. Он говорил что-то негромко, и Пэнси слушала, наклонившись к нему ближе, с ухмылкой, в которой сквозила победа над Поттером. У Гарри в животе болезненно скрутило. Ревность пришла мгновенно, обжигающе, будто кто-то вонзил нож и провернул. Он сжал кулаки под столом и резко опустил взгляд в тарелку, но от этого не стало легче — в ушах всё равно гудел её смех, и он чувствовал, что снова украдкой смотрит в её сторону. Что со мной не так? Почему я вообще ревную? — пронеслось в голове. Мы ведь даже не друзья. Мы не должны были вообще оказаться рядом. И всё же он понимал: это было сделано нарочно. Она знала, что он смотрит. Она хотела, чтобы он смотрел. Он глубоко втянул воздух, но легче не стало. Так почему теперь я чувствую это? Почему меня задевает её демонстративный взгляд, её молчание? Мысли путались, мешались, и чем сильнее он пытался их разложить, тем отчётливее понимал: ревность не имела никакой логики. Она просто была. Пэнси не просто сидела рядом с Невиллом — она смотрела прямо на него, на Гарри. Улыбка на её губах была холодной, злой, чуть перекошенной, и от этого она казалась ещё более намеренной. Она прожигала его глазами через весь зал, и он ясно понял: всё это — для него. Настоящая стерва, — пронеслось в голове, и сердце болезненно стукнуло. Она знала, как его задеть, знала, куда ударить, и делала это с явным удовольствием. Гарри больше не мог выносить её ухмылки. Ложка громко звякнула о тарелку, он резко встал, не дождавшись ни десерта, ни того, что скажут его «друзья». Шум Большого зала остался позади, и только гул шагов отдавался по каменному коридору. Он вышел во двор, где вечерний воздух был прохладным и чуть влажным, и глубоко вдохнул, будто хотел вымыть из себя всё, что только что видел. — Гарри, — раздался голос за спиной. Гарри обернулся — к нему уже подходил Малфой. Тот держался так, будто вышел за ним специально, руки в карманах, лицо без привычной ухмылки. — Что с тобой? — спросил Драко, вскинув бровь. — Ты сегодня какой-то… не в себе. — Всё нормально, — коротко бросил Гарри, но голос прозвучал слишком резко, почти сорвался. Малфой склонил голову набок, глаза сузились. — Нормально? — протянул он. — Ты вылетел из зала, будто тебя кто-то пнул под зад. И это после того, как весь ужин таращился на Гриффиндорский стол. Что-то внутри у Гарри сорвалось. Он шагнул вперёд, хватая Драко за ворот мантии и вжимая в холодный каменный столб у входа. — Заткнись! — прорычал он, дыхание вырывалось горячими рывками, кулаки сжимались, будто вот-вот ударят. Но Драко даже не дёрнулся. Он смотрел прямо ему в глаза с тем спокойствием, от которого Гарри только сильнее трясло. Гарри замер, его пальцы ещё держали ткань у горла Драко, но в его поведении не было ни страха, ни насмешки — только знакомая уверенность, будто Малфой уже проходил через его вспышки не один раз. — Отпусти, Поттер, — добавил он спокойнее. — Ты же знаешь, это не сработает. И Гарри вдруг почувствовал, как злость уходит из пальцев, оставляя только раздражение. Драко медленно расправил ворот мантии, словно ничего не случилось, и достал из внутреннего кармана тонкую пачку. Вытянул одну сигарету, щёлкнул зажигалкой, прикурил и, выпустив дым в сторону, протянул Гарри. — На, держи. Гарри нахмурился и покачал головой. — Я не курю. Малфой усмехнулся уголком губ, не отводя взгляда. — Я в курсе. — Он затянулся и добавил, выдыхая дым медленно, будто нарочно дразня его этим спокойствием: — Но когда ты такой, Поттер… только они тебе помогают. Гарри сжал кулаки в карманах, злясь на себя за то, что даже эта фраза задела. Он только сильнее покачал головой. — Я сказал, не курю. — Как хочешь, — легко ответил Драко, он выбросил еще целую сигарету в траву, и опустился на ближайшую каменную скамейку во дворе. Он сидел расслабленно, чуть запрокинув голову назад, словно вдыхал прохладный вечерний воздух. Гарри замялся, потом медленно опустился рядом. Некоторое время они молчали: слышно было только, как где-то вдалеке кричат совы и потрескивают факелы у входа. Странно, — подумал Гарри. Он не злится. Даже после того, что я только что вжал его в стену. Рон в его мире наверняка бы вспыхнул в ответ, наговорил гадостей, ушёл хлопнув дверью. А Малфой… просто сидел. Не спрашивал лишнего. Просто молчал, будто давая ему пространство отдышаться. Гарри скосил взгляд на него и неожиданно поймал себя на мысли: кажется, в этом мире он знает меня лучше, чем Рон когда-либо знал. Гарри сжал пальцы, не решаясь начать, но всё же выдохнул: — Драко… а как так вышло, что мы вообще… ну, друзья? Малфой скосил на него взгляд, губы чуть дёрнулись в усмешке. — Ты серьёзно спрашиваешь? Мы с первого курса вместе. Постоянно. Да, ругались, спорили, мерялись амбициями… но это было больше похоже на привычку, чем на вражду. Гарри нахмурился, пытаясь в своей голове проанаализировать данную информацию и уже хотел спросить еще что-то. Но Драко перебил его: — После пятого года, — начал он тише, — отец хотел заставить меня принять метку. Всё уже было решено. Я… не знал, что делать. Мне было шестнадцать, и у меня не было выхода. Но ты тогда вмешался. Ты сказал, что не дашь мне сделать выбор, который разрушит мою жизнь. Гарри замер, глядя на него в полутьме. — Я? — Да, ты, Поттер. — Драко криво усмехнулся. — Ты помог мне бежать из Малфой Мэнора. В тот же вечер. Отвёл к Блэку… к Сириусу. Я жил у него до конца войны. И до сих пор не знаю, как отблагодарить тебя за это. Он замолчал, опустив взгляд в землю. — Ты спас меня от жизни, которую я не выбирал. Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок. Всё это звучало так реально, будто он сам действительно сделал этот выбор когда-то. Гарри смотрел на Драко и чувствовал, как что-то сдвигается внутри. В этом голосе не было ни привычной насмешки, ни колкости, только спокойная честность. Он вдруг увидел его иначе — не как надменного слизеринца, а как человека, которому он когда-то в этом мире действительно спас жизнь. И от этой мысли в груди появилось странное тепло, гордость за поступок, которого он сам на самом деле не совершал. Вот оно как… значит, здесь я для него настоящий друг, а тот, кто вытащил его… Драко заметил его взгляд, нахмурился и чуть прищурился. — Поттер, — сказал он, — у тебя что, отшибло память вчера на квиддиче? В голосе сквозила привычная насмешка, но в глазах всё ещё оставалось то уважение, о котором Гарри раньше мог только догадываться. Гарри криво усмехнулся, стараясь скрыть неловкость. — Может, меня и правда стукнуло на квиддиче, — буркнул он. — Всё в порядке. Драко закатил глаза, откинулся на спинку скамейки и затянулся вечерним воздухом так, будто курил без сигареты. Некоторое время он молчал, а потом бросил взгляд сбоку, прямо в упор: — Ну так что, Поттер? Расскажешь наконец, что тебя так мучает? Гарри нахмурился, не отвечая, но Драко не отставал. — Ты весь ужин таращился на Паркинсон. Я-то думал, ты просто раздражён, но теперь вижу — тут что-то другое. Гарри почувствовал, как внутри сжалось. Его тайна вдруг оказалась слишком близко к тому, чтобы выйти наружу. Да к чёрту… — Гарри сжал кулаки на коленях, глядя в тёмное небо над двором. Почему я вообще молчу? Завтра он всё равно ничего не вспомнит. Никто не вспомнит. Сколько бы я ни говорил, это растворится, будто не было. Можно хоть всё вывалить на него — не изменится ничего. Он перевёл взгляд на Драко. Тот сидел спокойно, чуть склонив голову набок, ждал ответа, не торопя, и в этом спокойствии было что-то, что разъедало Гарри изнутри. Он, чёрт возьми, даже не злится, когда я срываюсь. Просто сидит рядом. И почему именно он сейчас кажется… надёжным? Гарри выдохнул. Ну и пусть. Пусть он услышит. Всё равно утром он будет тем же самым Малфоем, который спросит: «Ну что, Поттер, готов к трансфигурации?» И от этой мысли стало легче. Гарри вздохнул, опустил взгляд в камни под ногами и заговорил медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать изнутри: — Это Паркинсон. Она… совсем не такая, какой должна быть. Всё время будто играет против правил… Он поднял глаза на Драко и чуть улыбнулся уголком губ. — Она доводит меня. До злости, до того, что я сам не свой. И чем больше она старается оттолкнуть меня, тем сильнее тянет обратно. Сегодня… — Гарри осёкся, вспыхнув, но всё же договорил: — сегодня мы целовались и это было… — он не смог подобрать слов. Драко какое-то время молчал, глядя на Гарри так, будто переваривал услышанное. Потом криво усмехнулся и покачал головой. — Ну конечно, Поттер, только ты мог вляпаться в Паркинсон. Ты хоть понимаешь, кто она? — Золотая девочка, — протянул Драко нарочито сладким голосом, пародируя чью-то учительскую интонацию. — Пример для подражания, умница, красавица, любимая ученица половины преподавателей… Он передразнил даже жест — вскинул ладонь, будто читал с листа похвальную грамоту. Потом резко вернулся к обычному тону и скривился: — И, конечно же, все эти её показательные лобызания с Лонгботтомом. Драко скосил на Гарри взгляд, и в его глазах блеснуло что-то между насмешкой и пониманием. — Ты правда думаешь, что у тебя хоть какой-то шанс против Избранного? Гарри сжал губы, но промолчал. Ну да, конечно. Драко-то знает совсем другую Паркинсон. Для него она одна, для меня — совсем другая. Бесполезно разговаривать с ним об этом. Он откинулся на спинку скамейки, заставил себя перевести разговор на что-то нейтральное. Они ещё немного перебросились словами о предстоящих уроках, о Снейпе, который снова обещал загнать всех на зельях, о том, что Тео наверняка не написал эссе. Слова текли ровно, без надрыва, и Гарри чувствовал, как злость постепенно уходит. Он притворялся, что у него есть будущее и что его действительно заботят уроки и следующий день, который никогда не наступит. Позже, в спальне, он не стал тянуть. Ровно в десять вечера улёгся на кровать и закрыл глаза. И в темноте последняя мысль перед сном была о ней. О Пэнси — язвительной, колкой, жёсткой, той, что умела довести его до бешенства одним взглядом. Он пытался представить её лицо без ухмылки, глаза — без злости, но каждый раз получалось одно и то же: она смотрела на него с вызовом, как всегда. И всё равно этот образ в голове был странно успокаивающим.