В твоих руках

      Несмотря на ранний час, центральная площадь была заполнена зеваками. Эва и Тизиан шли сквозь толпу, что расступалась при приближении младшего главнокомандующего отряда охотников. Люди рассматривали Эвтиду беззастенчиво и перешептывались, будто знали, ради кого они здесь собрались.              Амен возвышался над всеми, в одиночестве стоя на деревянном помосте, подготовленном для нее. Лучи восходящего солнца подсвечивали его черный с золотом наряд для ночной охоты, уаджет будто горел кроваво-красным огнем. Величественный и спокойный, эпистат терпеливо ждал свою шезму, чтобы наконец свершить правосудие.              С каждым приближающим к смерти шагом, сердце ее колотилось сильнее, заглушая гомон вокруг. Скоро Эва перестала замечать горожан и окружающий их пейзаж, даже статуя бога Птаха скрылась в темноте, оставляя ее наедине с тем, кто держал в своих сильных руках ее судьбу.              Она шла навстречу ему, не показывая отчаяния и страха, ведь Амен неотрывно наблюдал за каждым ее движением. Порыв ветра донес аромат граната и мирта — таков запах ее счастья и ее же погибели.              Ноги переставлять все сложнее, но Эва превозмогала скованность в теле, чтобы только быстрее все это закончилось. С гордо поднятой головой она сделала шаг на помост.       

      Днем ранее

             Свет слабо проникал в тесную камеру из маленького окошка под потолком. Эва сидела на холодном полу, поджав ноги. Вокруг не было ничего, кроме обшарпанных стен. Все убранство в ее новых покоях составляло ведро, служащее отхожим местом. Ни стула, ни даже вшивого матраса ей не предоставили. Повезло еще, что в камере она одна. Судя по звукам, эхом разносившимся в пространстве, соседи не пришлись бы ей по душе.              Воздух был затхлый и влажный, оседал мерзким привкусом во рту. Тут пахло грязью и смертью. Но хуже всего было остаться наедине с осознанием — Амен выбрал не ее. Долг для Верховного эпистата оказался превыше всего, и чувства, зарождающиеся в его душе, останутся ничего не значащим воспоминанием, а может, забудутся вовсе, стоит остыть ее телу.              Как он смотрел на нее, как касался — не могло быть игрой. Эва слышала биение его сердца, слышала дыхание и голос, который не лгал. Что чувствует он сейчас, корит ли себя, тоскует ли? Что будет чувствовать, когда занесет над ней кинжал, сможет ли не отвернуться, наблюдая ее последние мгновения?              Она упрекала себя за покорность и нерешительность. Нужно было выхватить его клинок и пронзить свое сердце, только бы этого не сделал он. Но теперь поздно.. Лезвие не причинит ей боли — любая боль незначительна в сравнении с той, что принесет холод его последнего взгляда.              Эва пыталась найти успокоение в том, что скоро она встретится с Исманом, сможет обнять его вновь, улыбнуться. А после.. Душа его, пройдя суд Осириса, попадет на поля Иалу, ее же обречена вечно гнить в Дуате.              Она поднимает голову, глядя, как паутина на потолке ловит солнечный свет, кружевами тени отражаясь на стене. Представляет, как точно так же она опутана паутиной лжи, чужой и своей собственной. Чувствует кожей, как цепкие лапы паука смыкаются вокруг ее шеи.              Эва всегда любила одиночество, или просто стойко его выносила. Но сейчас остаться наедине со своими мыслями оказалось чем-то мучительным, едва выносимым. Какой же дурой она была, раз доверилась охотнику! Не будет ей покоя ни в этой жизни, ни в посмертии.              Слезы покатились по ее щекам, беззвучно разбиваясь о выступающие ключицы.       

***

             Отдав все необходимые распоряжения, Амен вернулся в дом. Он медленно вошел в свою спальню, оглядывая ее будто впервые. Он так привык видеть Эвтиду здесь, что ее отсутствие вмиг сделало все пустым и чуждым.              Он аккуратно сложил брошенное ею одеяние, коснулся оставленных на столике украшений. Вспомнил, как изящно снимала их, стоя к нему спиной, как сбросила платье..              Он устало прикрыл глаза, сгорая от этих воспоминаний. Верховный эпистат справился с хворью, но с девчонкой, всецело захватившей его разум и сердце, совладать не в силах. Надеясь хоть ненадолго забыться сном, он поправил подушку и лег на кровать. Еще одна ошибка.              Так и не закрыв глаза, он вдыхал ее запах, оставшийся на постели. Его ложе пахнет женщиной, но впервые Амен не приказывает сменить простыни. Пожалуй, он придушил бы слугу, решившего сделать это. Щемящее между ребер чувство заставляет его подняться.              Он должен действовать быстро. Эва не заслужила мучений, не заслужила гнить в грязной камере. В его силах подарить ей покой.              Амен решил вернуться во дворец. Работать в собственном доме теперь не было сил. Все в нем напоминало ему о ее мягких губах, о нетерпеливых касаниях ее нежных рук, о последнем взгляде, что бросила на него, услышав приговор.              Он не медля устроился за рабочим столом. Здесь будет проще сосредоточиться.. если ему дадут это сделать. В дверь постучались, и она тут же распахнулась. Маленькая принцесса вбежала в комнату, сразу забираясь к нему на колени.              — Амен, когда Эва выздоровеет? Ее так долго нет, ты точно хорошо о ней заботишься?              — Я стараюсь, принцесса.              Должно быть, впервые в жизни Верховный эпистат избегал чужого взгляда. Отчего так тяжело лгать ребенку? Тия привязалась к Эве и грустила из-за ее отсутствия. Как она будет смотреть на него, когда узнает, как на самом деле он опекает ее подругу?              Он предложил принцессе собрать цветы в саду и оставить в покоях Эвтиды, обещая, что та непременно это почувствует и быстрее пойдет на поправку. С горящими от радости глазами Тия вприпрыжку устремилась выполнить его наставление. Амен тяжело вздохнул, глядя ей вслед. Ему нужно взять себя в руки и закончить все поскорее, но сперва..              Он вышел из покоев, разыскал Сешафи и отдал приказ:              — Приведи ко мне Нану.              Женщина обрадовалась — давно эпистат не звал девушек. Уже поговаривали, что околдовала его новая жрица. Но раз уж сам в темницу ее бросил, теперь все по-старому будет.       

***

             Целый день Эва ждала, что Амен придет к ней. Не для того, чтобы освободить или помиловать — просто поговорить напоследок. Она напрягалась от каждого звука, ожидая услышать его тяжелые шаги, но к ней так никто и не явился. Лишь тюремный служитель принес сытный ужин, когда совсем уже стемнело.              Еда выглядела совсем не так, как она себе представляла. Это не объедки с тюремной кухни — блюдо это будто доставили из дворца. И все же кусок в горло не лез. Поднос так и остался у двери нетронутым.              Каждый сантиметр пространства давил на нее, источал тревогу. Сырой запах плесени проникал в горло, заставляя дышать как можно реже. Тишина окутывала, будто сговорившись с густой темнотой, желая ввергнуть в уныние безвозвратно.                     Услышав шаги, легким эхом отдающиеся по этажу, она сжала подол платья, так стараясь удержать себя на месте. Его шаги звучат совсем по-другому, но ей так хочется обманываться, хочется ждать появления Амена.. Слабый дрожащий свет приближается, разрастается и являет перед ней тень в длинной мантии с широкими рукавами.              Эше остановилась напротив решетчатой двери, с улыбкой взирая на свою несостоявшуюся ученицу.              — Уютно тебя эпистат устроил. Видно, не так хороша оказалась подстилка. — она слегка подняла голову, будто прислушиваясь. — Как жаль, здесь совершенно не слышно. Но уж очень хочется, чтоб ты знала — прямо сейчас напротив статуи Птаха по твою душу сколачивают эшафот!              Эва отвечала равнодушным взглядом. Она не доставит ей удовольствия лицезреть захлестнувшее ее отчаяние, от которого сводит скулы и выламывает пальцы. Она не покажет, как ее сокрушает страх и обреченность. Только холодное презрение ей не скрыть, да она и не пыталась.              Жрица рассмеялась, склонившись вперед, ближе к решетке:              — Храбришься? Ну, ну.. Не истрать на меня весь свой запал, оставь немного на утро. Я приду полюбоваться тобой. Ищи меня в первом ряду, девочка!              Она развернулась, собираясь уйти, но Эва спросила вдруг:              — Почему Исман? Почему просто не убить меня?              Эше недолго раздумывала, а после повернулась к ней снова.              — Брат стал твоим наказанием. Ты станешь наказанием Верховного эпистата.              Задрав подбородок, с довольной улыбкой она двинулась к выходу, унося с собой единственную крупицу света и надежды, что оставались в этом проклятом месте.              Когда все стихло и стало ясно, что Эше ушла, Эва дала волю слезам. Прохладный ветер пробрался сквозь окошко, остужая разгоряченное лицо. Забираясь куда-то глубже, он холодил ее душу, будто предвестник смерти, посланный Анубисом.              Ей оставалось жить совсем немного, и в свои последние часы она думала о мужчине, что вихрем ворвался в ее жизнь, не оставив там камня на камне. Она вспоминала, как впервые увидела его перед храмом, как встретилась с ним взглядом. Должно быть, уже в тот момент собственное сердце перестало принадлежать ей, устремившись в чужие руки, и скоро эти руки вырвут его без сожаления.              Можно ли любить и ненавидеть человека одновременно? И если можно, как вызвать в себе эту ненависть, такую логичную, необходимую сейчас?              Амен не поверил ей? Не смог найти доказательств, а может, просто не захотел искать их? Пожалуй, это и к лучшему. Столько всего сваливалось на нее за жизнь.. Но теперь все кончено. У нее не осталось иного выбора, кроме как безропотно принять свою участь.              Смахнув последние слезы, Эва вытянула затекшие ноги, спиной прислонившись к прохладной стене. Она просто смотрела перед собой, позволяя себе пустое чаяние быть поглощенной этой тьмой, или хотя бы заснуть, лишь бы время не тянулось так медленно.                     Еще не рассвело, когда Тизиан явился за Эвой. Он открыл дверь ее камеры, сказав одно только слово:              — Пора.              Эва поднялась на ноги, отряхнула платье и с готовностью посмотрела на охотника. Он не стал связывать ее руки, кивком головы призвал следовать за ним.              Еще не нагретый солнцем воздух приятно ворвался в легкие. После смрада темницы он был словно мед. Тизиан ступал неспеша, должно быть, позволяя ей проститься с этой жизнью. Что ж, иногда и палачам не чуждо человеческое.              Он избегал ее взгляда, но не выглядел печальным, скорее измотанным. Всегда веселый и открытый, Тизиан все же оставался жестоким охотником на шезму. Он каждый раз широко улыбался при виде нее, разговаривал о всяком, а сейчас спокойно вел на казнь, будто они никогда и не были знакомы. Глупо было ожидать иного исхода.              Несмотря на ранний час, центральная площадь была заполнена зеваками. Эва и Тизиан шли сквозь толпу, что расступалась при приближении младшего главнокомандующего отряда охотников. Люди рассматривали ее беззастенчиво и перешептывались, будто знали, ради кого они здесь собрались.              Амен возвышался над всеми, в одиночестве стоя на деревянном помосте, подготовленном для нее. Лучи восходящего солнца подсвечивали его черный с золотом наряд для ночной охоты, уаджет будто горел кроваво-красным огнем. Величественный и спокойный, эпистат терпеливо ждал свою шезму, чтобы наконец свершить правосудие.              С каждым приближающим к смерти шагом, сердце ее колотилось сильнее, заглушая гомон вокруг. Скоро Эва перестала замечать горожан и окружающий их пейзаж, даже статуя бога Птаха скрылась в темноте, оставляя ее наедине с тем, кто держал в своих сильных руках ее судьбу.              Она шла навстречу ему, не показывая отчаяния и страха, ведь Амен неотрывно наблюдал за каждым ее движением. Порыв ветра донес аромат граната и мирта — таков запах ее счастья и ее же погибели.              Ноги переставлять все сложнее, но Эва превозмогала скованность в теле, чтобы только быстрее все это закончилось. С гордо поднятой головой она сделала шаг на помост. Всего три ступени отделяют от неизбежного.              — Сдурела? — Тизиан грубо дернул ее за локоть, стаскивая на землю. — Не знаю, кому еще так умереть не терпелось!              Эва непонимающе вытаращилась на него, и охотник руками развернул ее в сторону Амена. Он отбросил уаджет и теперь смотрел на нее с улыбкой. Холодные мурашки покрывали ее спину.              Краем глаза она заметила движение. Охотники подводили к помосту троих главных жрецов. Эше она узнала сразу, других же впервые увидела без капюшонов. Мужчина без волос, похожий на сморщенный чернослив, и девушка едва ли старше Эвтиды, плелись со связанными руками, с нескрываемым страхом глядя на ожидающий их эшафот.              Кто-то в толпе громко охал и роптал, кто-то с гневными речами размахивал руками, осуждая то ли жрецов, то ли охотников — в общем гуле разобрать было невозможно. Брань, свист и причитания разносились по площади, но все стихло, стоило эпистату поднять вверх руку.              Приговоренных втащили по ступеням и небрежно бросили перед зрителями. Двоих жрецов тут же подвесили за руки. Эше стояла между ними на коленях, безвольно опустив голову. Амен медленно приблизился к мужчине; взяв за подбородок, откинул его голову назад и тут же полоснул клинком по шее. Кровь обильно лилась по сморщенной коже, пенилась, с хрипом вырываясь изо рта. Не дожидаясь, пока он испустит дух, главный охотник двинулся дальше.              Молодая жрица кричала и дергала путы с таким рвением, будто у нее был шанс спастись. Она молила о пощаде и громко плакала, пока эпистат приближался к ней. С каждым его шагом она бесновалась сильнее, все взывая о милосердии, но слова ее не тронули Амена. Не говоря ни слова, он вспорол ее гортань. Девушка изо всех сил стремилась закрыть руками дыру в собственной шее, но тугие веревки не позволяли дотянуться. Она быстро слабела, и вскоре ее тело повисло безжизненно.              Наставницу била крупная дрожь, ее плечи дергались от каждого звука. С лица ее навсегда стерлась надменность — теперь там был лишь животный страх. Амену это зрелище пришлось по душе. С ледяной улыбкой он склонился над Эше, взяв за горло, поднял ее на ноги, разворачивая к той, ради которой и затеял он все это представление.              Грубо схватив ее волосы, он рывком оттянул их, задал вопрос напоследок:              — Готова пропеть свою последнюю песнь?              — Буду ждать встречи в Дуате, пес. — выплюнула Эше, скосив на него взгляд.              Амен рассмеялся, произнес громогласно:              — Ты туда не попадешь. За убийство в царском дворце, за измену фараонской власти — я лишаю тебя имени.              Ужас застыл в ее глазах, что никогда уже не увидят света. Эпистат обыграл черномага в его же игре. Эше намеревалась уничтожить его душу, а теперь он сам стирает ее с лица земли.              Одним медленным плавным движением он рассек ее горло. Жрица упала на колени, руками хватая вырывающуюся из тела кровь. Не выпуская ее волос, Амен запустил пальцы в широкий порез, вырвал трахею и бросил прямо под ноги Эвтиды. Кровь наставницы окропила ее одежды.              Тело главной жрицы повалилось вперед, голова свисала с помоста, длинные каштановые волосы трепались по ветру.              Толпа ликовала и чествовала главного охотника, но он не замечал вскинутых рук и одобрительных возгласов. Все внимание его было приковано к Эве. Она не выглядит торжествующей, облегчение в ее глазах мешается с болью.              Я не такая, как ты.              И вправду. Эва совсем не похожа на черномага, как не похожа и на охотника. С виду бойкая и свирепая, внутри она нежная, хрупкая. Ее показные шипы не отвадили Амена, не защитили от него, и он оказался теперь слишком близко, то и дело ломая ее изнутри.              Он заглядывал ей прямо в глаза, будто без слов говорил:              — Смотри. Я сделал это для тебя.              Такова любовь Верховного эпистата. И сегодня он наконец признал ее перед самим собой и перед всем Мемфисом, оставляя выбор за ней. Он мстил за нее, убивал за нее, и сделает так еще тысячу раз, если потребуется.              Эвтида должна принять его таким, какой он есть, как он принимает ее. Без иллюзий и оговорок, словно нагой перед ней, он отдавал ей свое сердце на глазах у целого города.              Амен спустился по ступеням и, передав свой клинок Тизиану, повернулся к ней. Он протянул Эве окровавленную ладонь, и она приняла ее, неуверенно опустив глаза. Твердым шагом он повел ее прочь от места казни.              Его близость будто придавала сил, вселяла уверенность. Эва держала спину прямо и разглядывала людей в толпе, что теперь боялись поднять на нее взгляд, жалко жались в сторону, освобождая для них дорогу.              Несколько минут они шли в тишине. Амен открыл перед ней ворота своего дома, и она шагнула в просторный двор. Все в том же молчании они вошли внутрь, поднялись по лестнице и остановились у двери в спальню.              — Переоденься и ложись спать. Глаз не сомкнула, вижу ведь. Страшиться теперь нечего, Неферут. — он мягко коснулся ее щеки. — Хочешь, я останусь с тобой сегодня?              Она ненадолго задумалась, прежде чем ответить:              — Нет.              Он тут же убрал руку, будто слова ее обжигали. Ничего не говоря, развернулся и шагнул на лестницу. Ему казалось, что он всегда знает, как правильно. Так отчего же с Эвтидой он все делал не так?              — Амен.. — он остановился, услышав ее голос. — Почему ты передумал?              — Передумал?              — Почему не казнил меня?              Он вздохнул, вспоминая их разговор в храме Тота:              — Снова этот вопрос.. Я и не собирался, Эва.              Не желая объясняться, эпистат направился к выходу.              Что за необъяснимое чувство? Он уходит, а сердце за ним тянется.. Не раздумывая, она снова окликнула его:              — Амен! Останься..              Он поднял взгляд, полный намерения отказаться, но встретившись с ее глазами, не смог. Ноги сами понесли его обратно, к ней ближе. Амен остановился перед ней, не зная, что делать дальше. Неопределенность раздражала его.              — Твои игры меня утомляют. Заканчивай с ними, Эвтида. Не доведут до добра.              Она коснулась его ладони, на которой уже засохла чужая кровь.              — Позволь помочь..              Амен кивнул, и она завела его в спальню. Сев на кресло, в котором он проводил возле нее все ночи, эпистат терпеливо ждал, сам не зная чего.              Эва вылила воду из кувшина в медное блюдо, намочила ткань и приблизилась к нему. Амен наблюдал за тем, как она неспешно стирает кровь с его пальцев, как осторожно поднимается выше, касается его торса прохладной влажной тканью, как поднимает руки к лицу.              — И здесь запачкался?              — Да. — отвечает едва слышно, а после касается его губ поцелуем. Нежным, почти невесомым.              Амен мягко усаживает ее к себе на колени, кладет руки на ее талию, обнимает так бережно, будто может сломать неосторожным движением. Удивительное спокойствие охватывает его с ней рядом.              Они не распаляются, не усиливают напор. Истосковавшиеся друг по другу, просто наслаждаются этой близостью. Заглядывают в глаза, легко улыбаются.              Он носом проводит по ее щеке, вдыхает аромат ее кожи. Эва обнимает его крепкую шею, мягко касается пальцами. Ее прикосновения наполняют теплом, все тревоги делают несущественными.              Амен шепчет ей, как сильно скучал, и Эва едва не плачет от того, насколько близки они в это мгновение.              — Я тоже скучала. — шепчет в ответ. — Лишь о тебе могла думать.              Всколыхнувшиеся в душе воспоминания развеивают безмятежную легкость между ними. Амен вздыхает, сразу чувствуя перемену ее настроения. Собравшись с мыслями, она решилась задать вопрос:              — Если и правда не собирался казнить, зачем отправил в темницу?              Он отвечал, взяв ее ладони в свои:              — Нужно было заставить жрицу поверить, что она обвела всех вокруг пальца. Чтобы расслабилась, выдала себя. Знал, что она не сдержится и придет позлорадствовать. И ты молодец, правильный вопрос ей задала. В камере за твоей следом я разместил троих советников фараона. Они все слышали своими ушами, и будут свидетельствовать о предательстве. Никто не усомнится в их словах.              Эва спросила, разглядывая их руки:              — А если бы не вышло?              — Я все равно убил бы ее. Как убью любого, кто посмеет причинить тебе вред.              Голос его звучал твердо, давал обещание. Она обняла Амена порывисто, прижимаясь к его груди.              — Боязно за тебя. Им ведь помогал кто-то во дворце. Эше говорила, что ты крепко заснешь после праздненства..              Он поднял ее лицо, обхватив ладонями:              — Не тревожься. Я знаю, кто это был.              Эва удивилась:              — Кто же?              — Нану. Одна из наложниц.              — А почему.. почему она это сделала? — спросила, уже догадываясь о причине.              — Часто ночи подле меня проводила.. раньше. — Эва отвернулась, и он разозлился. — Что, не по нраву ответ? Так не задавай вопросов, если не готова слышать правды!              Она хотела подняться, но он настойчиво притянул ее к себе, не позволяя уйти. Жарко шептал ей:              — Останься со мной.              И Эва осталась, ведь ничего не хотела больше, чем ощущать его тепло своей кожей, слышать, как его сердце бьется в унисон с ее собственным.              Амен поднял ее на руки и отнес на кровать. Лег рядом, позволяя ей устроиться на его груди. Вымотанная и обессилевшая, Эва заснула быстро. Забыв обо всех делах и обязанностях, Амен трепетно охранял ее сон до самого вечера.