Целуй меня в лицо

Воздух в замке к концу дня был тяжелым, пропитанным запахом старых камней, воска для паркета и едва уловимой пылью веков. Длинные тени от высоких арочных окон ложились на пол, вытягиваясь в причудливые узоры, а последние лучи осеннего солнца золотили витражи, не в силах прогреть холодную громаду Хогвартса. Гарри, Рон и Гермиона брели по коридору седьмого этажа, возвращаясь с занятия по Зельеварению. Их шаги лениво отдавались под сводами. Снейп снова устроил два часа унизительных придирок, и теперь от них пахло не только горьковатым дымом от проваленного зелья, но и гнетущей усталостью. Рон шел, спрятав руки в карманы мантии, плечи были ссутулены в самой своей жалкой и выразительной позе. — Ну вот, ещё один день жизни вычеркнут, — проворчал он, шаркая ногами. — Интересно, я когда-нибудь научусь выходить от Снейпа с чувством, что я хоть что-то понял, а не что меня переехал Наземный поезд? — Если бы ты уделял больше времени чтению учебника, а не разглядыванию узоров на потолке, результат был бы иным, — парировала Гермиона, но в ее голосе не было привычного задора. Она сама выглядела измотанной, проводя пальцами по виску. — Да ладно тебе, — Рон махнул рукой. — Знаешь, о чём я сейчас думаю? Фред на прошлых выходных был в Лондоне. Ходил на какую-то магловскую тусовку. Концерт, кажется. Говорит, там просто с ума сходят. Музыка, от которой дрожит пол, толпа, которая кричит в унисон, никаких мантий, никаких правил… Вот бы там сейчас оказаться. Представляешь? Никакого Снейпа, никаких домашних заданий. Гермиона подняла бровь, одарив его взглядом, полным скепсиса. —Во-первых, Рон, «тусовка» — это крайне размытое понятие. Во-вторых, я сомневаюсь, что описание Фреда, щедро сдобренное его собственными фантазиями, можно считать достоверным источником. Скорее всего, это шумное, грязное и потенциально опасное мероприятие. В-третьих, у нас контрольная по Трансфигурации в среду. — Вот именно! — воскликнул Рон, будто она только что подтвердила его самые светлые надежды. — Шумное и грязное! Иногда именно этого и не хватает! Здесь всё такое… предсказуемое. Камни, привидения, вечно хмурое небо… А там, наверняка, хоть какое-то веселье. Гарри слушал их перепалку вполуха. Он смотрел в окно на темнеющий лес и чувствовал знакомое стеснение в груди. Хогвартс был его домом, единственным и самым желанным, но иногда эти стены, эти бесконечные правила и это вечное ожидание новой угрозы начинали душить. Мысль о месте, где нет ни магии, ни пророчеств, ни Избранного, где можно было бы просто затеряться в толпе и стать никем, внезапно показалась ему невероятно притягательной. — Не знаю, — тихо сказал он, больше самому себе. — Может, он и прав. Иногда хочется просто… Отдохнуть от.. всего. — Вот! Видишь? Гарри понимает! — обрадовался Рон. — Понимает что? — Гермиона покачала головой, но в ее глазах мелькнула тень понимания. Она тоже устала. — Это просто побег от реальности. — А что в нём плохого? — пожал плечами Рон. — Иногда от реальности сбежать очень даже полезно. Они дошли до поворота, ведущего к Гриффиндорской башне, и замедлили шаг. Сумерки сгущались за окнами, в коридорах зажигались факелы, отбрасывая трепетные тени на стены. Мысль о магловском концерте повисла в воздухе между ними, несбыточная, немного безумная, но от этого не менее манящая. Идея, посеянная Роном, за несколько дней проросла сквозь слой домашних заданий, контрольных и унылых обедов под перешёптывания. Из робкой фантазии она превратилась в навязчивую мысль, а потом и в дерзкий, полушепотом рожденный план. План, который сейчас приводился в исполнение с помощью самого ненадежного транспортного средства, которое только можно было вообразить. Старый синий «Форд Англия» мистера Уизли, угнанный из гаража, нёсся в ночном небе над Шотландией, подпрыгивая на воздушных потоках и издавая жалобный скрип. Внутри пахло бензином, старым дерюжным ковриком и, пожалуй, страхом. — Это безумие! — голос Гермионы дрожал не столько от скорости, сколько от подавляемой ярости. Она вцепилась в потрескавшуюся кожу сиденья. — Абсолютное, беспросветное безумие! Мы нарушаем по меньшей мере сорок семь пунктов Статута о секретности! Нас могут увидеть! Нас могут поймать! Нас могут исключить! — Ты уже говорила, Гермиона, — сквозь зубы пробормотал Рон. Он сидел за рулем, ссутулившись и впившись взглядом в темноту за лобовым стеклом. Его рыжие волосы были взъерошены ветром, губы плотно сжаты. Уизли, уже наученный прошлым угоном машины отца, был полностью сконцентрирован.— Примерно сорок семь раз. Но ты всё равно здесь. — Кто-то же должен проследить, чтобы вы оба не разбились насмерть и не угодили в отдел магических правопорядков! — выпалила она, и в её глазах блеснули искры раздражения— Моя задача — минимизировать катастрофические последствия вашей идиотской затеи! Я здесь в качестве… в качестве кризис-менеджера! Гарри, сидевший на пассажирском сиденье, молчал. Холодный ночной воздух бил ему в лицо, заставляя глаза слезиться. Он чувствовал тошнотворный восторг и леденящий ужас. Это было так же страшно, как и в двенадцать лет, хотя теперь Рон за рулём был не просто безумцем, нажимавшим на случайные кнопки. Но и от этого не было легче. После того первого легендарного побега Артур Уизли, вздохнув и почесав затылок, всё же тайком от Молли дал сыну несколько кратких, но на удивление дельных уроков. — Папа сказал, главное — не трогать большую оранжевую кнопку, если не хочешь, чтобы тебя заметили магловские радары, — скрипуче проинформировал Рон, пытаясь увернуться от особенно резкого порыва ветра. Машина качнулась, и Гермиона издала сдавленный стон. — Я даже не хочу знать, о чем ты!— простонала она. — Я хочу быть в общежитии, пить чай и учить ещё какие-то свойства чертового корня мандрагоры! Внизу, в чёрной ткани земли, начали проступать огни. Сначала редкие точки, потом скопления, и наконец, яркое, пульсирующее пятно — центр какого-то магловского города. Музыки ещё не было слышно, но в самом воздухе чувствовалось сгущение энергии, ожидание. — Кажется, это там, — неуверенно сказал Гарри, его сердце забилось чаще. Рон, сосредоточенно хмурясь, потянул за рычажок. Машина с громким скрежетом и протестующим гулом двигателя начала снижаться, направляясь к тёмному пятну пустыря на окраине огней, где уже виднелись скопления силуэтов и слышался далёкий, но нарастающий гул. Гермиона закрыла глаза, беззвучно шевеля губами, вероятно, повторяя все заклинания, которые могли бы хоть как-то спасти их репутацию, если не жизни. А «Форд Англия», ведомый упрямым желанием Рона и отчаянной тоской Гарри по свободе, нырнул в самое сердце магловской ночи. Посадку мягкой назвать было решительно невозможно. «Форд Англия» рухнул на землю в темноте за какой-то лесополосой с оглушительным лязгом и скрежетом, подпрыгнул на кочках и, наконец, замер, издав шипящий звук, словно возмущённо выпуская пар. На несколько секунд в машине воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь отчаянным стуком трёх сердец. — Всё? — дрожащим голосом нарушил молчание Рон, не отпуская руль. — Мы… приземлились? — Если это можно назвать приземлением, а не наполовину контролируемым падением, — выдохнула Гермиона, отлипая от спинки сиденья. Её лицо в полумраке было бледным, как мел. — Я уверена, что у этой машины теперь нет ни одного целого амортизатора. — Надеюсь на этот раз мы не попадаем на первые страницы «Пророка». — Очевидно, Гарри пытался пошутить, чтобы разрядить обстановку, но лишь нарвался на раздраженный взгляд Гермионы. Рон, в свою очередь, опасался даже мысленно посмеяться над шуткой. Тем не менее, Гарри, который первым пришёл в себя, распахнул дверцу малины. Его встретил резкий запах влажной земли, скошенной травы и чего-то промышленного, доносившегося издалека. Они находились на огромном пустыре, поросшем жухлой осенней растительностью. Впереди, в паре километров сияло море городских огней, а чуть ближе, одиноко и величественно, стояло громадное сооружение из бетона и стекла — тот самый новый стадион, похожий на приземлившийся инопланетный корабль. — Ничего себе, — пробормотал Рон, выбравшись из машины и обводя взглядом открывшуюся панораму. — Похоже на Хогсмид, только… больше. И без Дэрвиша и Бэнгза. Оттуда доносился едва уловимый, но уже ощутимый низкочастотный гул, будто зверь пробуждался в своей берлоге. Их путь через пустырь был нелёгким. Они шли по мокрой от росы траве, спотыкаясь о невидимые в темноте кочки, пока впереди маячили огни цивилизации. Гермиона шла, плотно закутавшись в свою куртку, её взгляд был сосредоточен и суров. По мере приближения к стадиону они начали замечать других людей — небольшие группы, парочки, всех возрастов, которые так же, как и они, двигались к источнику гула. Музыка стала различимой — мощные, искажённые гитарные риффы и глухие удары барабанов, которые отзывались вибрацией в груди. Наконец, они вышли на асфальтированную парковку, залитую ярким электрическим светом. Машины стояли плотными рядами. На фоне всего этого урбанистического ада, решение оставить машину на том же месте, где они приземлились была вполне разумна. Здесь было шумно и людно. Люди выходили из автомобилей, поправляли одежду, закуривали, их возбуждённые голоса сливались в единый гул, готовый взорваться. — Стойте, — тихо, но властно сказала Гермиона, хватая Гарри и Рона за рукава и оттягивая их в тень между двумя высокими фургонами. Её лицо было напряжённым и серьёзным в резком свете фонарей. — Слушайте меня. Последний инструктаж. Она обвела их своим пронзительным взглядом, убедившись, что она привлекла их внимание. —Первое: никакой магии. Никаких «Люмос», если станет темно, никаких «Репаро», если порвётся шнурок, ничего! Мы здесь маглы. Полностью и абсолютно. Второе: мы не разбегаемся. Держимся вместе. Если потеряемся, встречаемся здесь, —она ткнула пальцем в автомат по продаже билетов. — У этой… этой железной коробки?— энтузиазм Уизли понемногу спадал. Кажется только сейчас до него начала доходить вся серьезность их вылазки и слова о нарушаемых правилах только начали отзываться где-то в краткосрочной памяти. — Да, именно возле нее,— она показательно закатила глаза, хватая ртом воздух, будто он сейчас же закончится.—Третье: ведём себя… естественно. Не пялимся на всё подряд. Не комментируем то, что кажется нам странным. Просто… впитываем. И последнее, — она посмотрела на них с отчаянной решимостью. — Если что-то пойдёт не так, я дам сигнал, и мы немедленно, без споров, возвращаемся к машине. Понятно? Рон тяжело вздохнул. —Понятно, понятно, наш начальник транспортного цеха. Можно уже пойти посмотреть на это «шумное и грязное» мероприятие? Гермиона кивнула, её губы всё ещё были плотно сжаты. Она сделала глубокий вдох, выпрямила плечи и шагнула из тени в море людей, два её лучших друга последовали за ней, чувствуя, как адреналин и предвкушение смешиваются в их крови, готовые взорваться. Поток людей сгущался, закручиваясь воронкой перед массивными стеклянными дверями, у которых, подобно гриффам у входа в банк Гринготтс, замерли суровые охранники в униформе. Воздух трещал от напряжения и нетерпения. Гарри, Рон и Гермиона, подхваченные толпой, неуклонно приближались к точке входа. — Ладно, — прошептал Рон, сжимая в потной ладони три заветных бумажных клочка. — Фред сказал, главное — уверенность. Вести себя так, будто место оплачено, и мы здесь хозяева. — «Уверенность» — это не то слово, которым я бы описала то, что мы сейчас испытываем, — сквозь зубы процедила Гермиона, нервно поглядывая на охранников, перебрасывавшихся парой слов с каждым входящим. Билеты, «заботливо» предоставленные Фредом, выглядели на удивление солидно — цветные, с блестящими голограммами и полосатым кодом. Проблема была в их происхождении. Как позже выяснилось, если бы Фред и Джордж меньше хвастались в «Кабаньей голове» о своих планах пробраться на концерт, у них было бы не три, а пять безупречно подделанных пропусков. Те же, что достались трио, были, по словам самого Фреда, «пробниками первого тиража, слегка сыроватыми». Что именно это означало, им предстояло выяснить. Их очередь подошла. Рон, выпрямившись, с напускной небрежностью сунул свои три билета в руку массивному охраннику с бритым затылком. Тот лениво поднес их к сканеру. Раздался резкий, пронзительный, абсолютно электронный писк. На маленьком экране устройства замигал красный крестик. Охранник медленно, очень медленно поднял глаза на Рона. Его взгляд был тяжелым и скучающим. — Опять эти, — безразлично произнес он, разглядывая билеты. — Второй раз за вечер. — Он взял билеты и, не глядя, разорвал их пополам с таким видом, словно давил надоедливого жука. — Проходите. И в следующий раз не берите фигню у парней из подворотни. Он отстранился, пропуская их внутрь. На секунду воцарилась полная, оглушительная тишина, несмотря на грохочущую музыку. Рон стоял с открытым ртом, держа в руках два обрывка бумаги. Гермиона застыла, её лицо выражало смесь невероятного облегчения и желания тут же, на месте, прочесть лекцию о правовых последствиях подделки документов. Гарри толкнул остолбеневшего Рона в спину, прошептав: —Идём, пока он не передумал! Они влились в людской поток, протекая через турникеты. Холодный воздух вестибюля сменился горячей, плотной атмосферой самого зала. Музыка обрушилась на них настоящей физической волной, заставляя вибрировать не только уши, но и кости. — Он… он их порвал, — бессмысленно повторил Рон, всё ещё глядя на клочки в руке. —Он сказал «проходите», Рон! — крикнул ему в ухо Гарри, и на его лице медленно расплывалась широкая, почти безумная улыбка. — Мы внутри! Мы прошли! Гермиона, наконец, перевела дух. Она выхватила у Рона обрывки билетов и судорожно сунула их в карман. —Это был самый унизительный и при этом самый удачный момент в моей жизни, — объявила она, и в её глазах, к удивлению обоих парней, вспыхнул азарт. — Ни слова об этом Фреду! Никогда! Но Рон расскажет. Конечно расскажет, он грезил о выражении лица близнецов ещё с самого начала пути, когда они с их же помощью угоняли многострадальный форд. Они стояли на пороге, за спиной оставался мир правил и запретов, а впереди — грохочущий, пульсирующий хаос. И они становились его частью. Давка внизу была плотной, горячей и безумной. Воздух гудел от криков, смеха и оглушительного грома ударных, пробивавшегося сквозь стену звука. Гермиона, увидев это бурлящее месиво из тел, отшатнулась, как от удара током. — Ни за что! — крикнула она, её голос едва пробивался сквозь шум. — Мы не пойдём туда! Это самоубийство! Она резко повернулась и, указывая на лестницу, ведущую наверх, объявила: — Мы идём на балкон! Там, по крайней мере, можно дышать и всё видеть! Они поднялись по крутым ступеням, и их взору открылась совершенно иная картина. Второй ярус был залит более приглушённым светом, здесь люди стояли небольшими группами у барьеров, с коктейлями в руках, наблюдая за происходящим внизу, как аристократы на гладиаторских играх. Это было.. хотя бы цивилизованно. Это было безопасно. Гермиона с облегчением прислонилась к холодному металлическому ограждению. Но даже отсюда, с высоты, энергия концерта настигала их, как прилив. Музыка, хоть и слегка регулированная расстоянием, всё равно вибрировала в груди. А внизу творилось нечто завораживающее. Море людей колыхалось в такт, словно единый организм. Вспышки света выхватывали из тьмы искажённые экстазом лица. В воздухе висел едкий коктейль из запахов: пиво, дешёвый парфюм, сигаретный дым и абсолютное помешательство . Повсюду мигали экраны телефонов, на которые снимали размытую, залитую светом прожекторов сцену. Рон, не в силах усидеть на месте, вскоре вернулся с тремя пластиковыми стаканчиками, наполненными каким-то ярко-синим шипящим напитком. —На! — крикнул он. — Джордж говорил, без этого — как будто и не был! Гарри сделал глоток. На вкус это было похоже, вероятно, на жидкость для мытья посуды с привкусом сахара и чего-то химически-фруктового. Но через пару минут по телу разлилось расслабляющее тепло, а грохот музыки стал казаться не таким оглушительным, а… приятным. Даже Гермиона, после долгих уговоров и с видом учёного, проводящего рискованный эксперимент, отхлебнула из своего стаканчика. Она поморщилась, но протестовать не стала. Сначала она просто держала стакан в руке, но с каждым новым залпом толпы, с каждым мощным гитарным риффом, её хватка ослабевала. Её строгое, сосредоточенное выражение лица постепенно смягчалось. Она уже не вглядывалась в толпу в поисках потенциальных угроз, а просто смотрела, широко раскрыв глаза, поглощая этот безумный спектакль. Контроль, та самая железная хватка, с которой она держала себя и их все эти годы, начал потихоньку, миллиметр за миллиметром, ослабевать. И её, и Гарри, и Рона понемногу затягивало в этот водоворот. Они уже не были просто наблюдателями. Они становились частью чего-то огромного, дикого и освобождающего. Прошёл час, а может, два — время в грохочущем зале текло по-особенному, растягиваясь и сжимаясь одновременно. Первоначальный запал Рона начал угасать, сменившись румяным, слегка ошалевшим весельем. Гермиона, к своему собственному удивлению, пропрыгавшая добрую половину последнего трека, вдруг почувствовала, что её голова раскалывается, а в ушах отчаянно звенит. — Всё! — крикнула она, едва перекрывая шум, и схватила Рона за рукав. — Мне нужен воздух. И тишина. Ну, или что-то, её напоминающее. Рон, чьи движения стали несколько размашистыми и неточными, удивлённо уставился на неё. —Что? Уже? Ты же только вошла во вкус! — Я вошла в вкус потери слуха и обезвоживания! — парировала она, уже оттягивая его от барьера. — И мы идём искать… ну, я не знаю, что там у них тут! Воду! Бутерброд! Что угодно! Она бросила взгляд на Гарри, который стоял, прислонившись к ограждению, с пустым стаканчиком в руке и немного стеклянным взглядом. —Ты как? — спросила она, наклоняясь к его уху. Гарри медленно повернул голову. Гул в ушах действительно нарастал, превращаясь в неприятную, давящую вибрацию где-то в глубине черепа. Эти синие коктейли оказались коварной штукой. — Я… просто постою тут, — с трудом выдавил он. — я в порядке. Гермиона нахмурилась, оценивая его состояние. —Ладно. Но не двигайся с места! — скомандовала она. — Рон, пошли со мной. Если оставить вас двоих без присмотра, вы либо сорвётесь с этого балкона, либо решите, что сможете устроить тут фейерверк. Если что, я вернусь за тобой. И она потащила вяло протестующего Рона в сторону лестницы, оставив Гарри одного. Он с облегчением закрыл глаза на секунду, чувствуя, как прохладный металл ограждения успокаивает его разгорячённые ладони. Когда он снова открыл их, то заметил, что толпа вокруг заметно поредела. Случайные зеваки, пришедшие «посмотреть», постепенно разбрелись, не выдержав мощи и агрессии звука. Остались пожалуй, те, кого не спугнёшь громкостью, или те, кто явно не спешил удалиться куда-то по своим делам. Они были, как ему показалось , даже сосредоточеннее, их движения — более резкими и отточенными. И вот тогда, в этой новой, более разреженной и в то же время более интенсивной толпе, его взгляд зацепился. Прямо под ним, почти у самого края сцены, стоял парень в простой чёрной худи с капюшоном, наброшенным на голову. Но из-под капюшона выбивалась прядь волос, которая даже в тусклом, мечущемся свете прожекторов отливала знакомым холодным серебром. Гарри замер, не веря своим глазам. Это не мог быть он. Его мозг отказывался складывать картинку. Но поза, угол плеч… Он пригляделся. Парень в худи раскачивался в такт музыке, его плечи двигались с какой-то отчаянной, почти яростной энергией. В одной руке он сжимал едва догоревшую сигарету, прикуренную явно не для вида. И он пел. Не просто подпевал, а выкрикивал слова, вкладывая в них всю горечь и злость, какие только могли быть в его теле. Его голос был явно хриплым, сорванным, и на его обычно бледном и надменном лице сейчас было странное выражение — не то освобождения, не то агонии. И в этот миг луч света скользнул по его лицу, и Гарри даже издалека увидел его глаза. Серые, широко раскрытые, сияющие фанатичным блеском. В них не было и тени того холодного высокомерия, к которому он привык. Это был Драко Малфой. Но это был не тот Малфой. Это был кто-то совсем другой. И Гарри Поттер, прилипший к барьеру на балконе, с гудящей от коктейлей головой, вдруг с поразительной ясностью осознал, что всё, что он знал о своём заклятом враге, было всего лишь тенью, бутафорией. А настоящий Драко стоял внизу, с сигаретой и разбитым голосом, и был таким же пленником, вырвавшийся из своего рутинного круга обязанностей, как и он сам. Гарри не мог оторвать глаз. Он наблюдал, затаив дыхание, как Драко, этот новый, незнакомый Драко, жил внутри музыки. Казалось, каждый нерв в его теле был натянут как струна, отзываясь на оглушительные аккорды. Он затянулся сигаретой так глубоко, что его щёки втянулись, а затем выпустил облако дыма, которое тут же разорвало световое пятно прожектора. Гарри не слышал его голоса в оглушительной какофонии, но видел, как губы Драко чётко выговаривали слова, вкладывая в их беззвучную артикуляцию всю силу своих эмоций. [ Собственно, далее пойдут фразы песни, на которой, на данный момент, словлен гиперфикс] «Бросаю вечно свой ебанный взгляд Он бесит всех, я их могу понять Это одиночество грызёт сейчас Они считают так, но ты целуй меня» Он видел, как те сжимались в тонкую, язвительную полоску на фразе. Он видел, как его лицо на мгновение искажалось гримасой настоящей боли, когда он беззвучно выкрикивал слова об одиночестве, что «грызёт сейчас». «Люби меня, чтобы им доказать Люби меня, чтобы им доказать» И вот гитары выдали пронзительный, ноющий переход, и ритм стал почти гипнотическим. Гарри видел, как его губы складывались в теперь уже врезавшиеся в память формы припева: «Целуй меня в лицо, бросай меня назло! Проси у меня всё, проси у меня всё!» Он видел, как грудная клетка Драко судорожно вздымалась на вдохе, как напрягались мышцы шеи, вкладывая в эту беззвучную песню всю свою ярость, боль и отчаянную надежду. И в этот миг, глядя на него — растрёпанного, разбитого, но до предела живого человека, у Гарри промелькнула дикая, невозможная, пьяная мысль. Она пронеслась вихрем в его разуме, затуманенном музыкой и этими чёртовыми синими коктейлями. … я бы хотел, чтобы эти слова… были бы для меня. Мысль была настолько чужеродной, такой шокирующей, что он едва не отпрянул от барьера. Он хотел бы, чтобы эта ярость, эта грубая нежность, эта просьба, граничащая с требованием, была обращена к нему. Чтобы не «Поттер, я тебя ненавижу», написанное на его идеально уложенном лице, а это — беззвучный крик, искажающий его черты здесь, в гуще толпы. Он зажмурился, пытаясь отогнать это наваждение, но образ был уже впился в его сознание, как крючок. Когда он снова открыл глаза, он увидел, как губы Драко вытягиваются в странной, почти болезненной гримасе на строке «Люби меня до слёз… Как сон или наркоз…». Гарри больше не видел толпу, не видел сцену. Он видел только его. Тихий, беззвучный спектакль отчаяния, разыгрываемый прямо для него в толпе. И понимал, что та пропасть, что разделяла их все эти годы, внезапно обернулась зияющей пустотой, в которую ему отчаянно хотелось прыгнуть, чтобы наконец-то услышать звук этого голоса. Импульс был таким же резким и жгучим, как остаток синего коктейля, который он одним движением опрокинул в горло. Липкая сладость обожгла горло, а в голове застучал набат: «Нельзя. Безумие. Алкоголь. Вражда. Он тебя ненавидит. Он презирает всё, что ты собой представляешь. И ты тоже. Ты же его ненавидишь, черт возьми!» Гарри вцепился в холодный металл ограждения, пытаясь удержать себя на месте силой воли. Это было помешательство, галлюцинация, вызванная громкой музыкой и этими проклятыми напитками. Ничто из этого не было реальным. Настоящий Драко Малфой не стоял бы в толпе маглов, не пел бы песни о боли и не курил, как последний грешник. Настоящий Драко Малфой в этот момент был бы где-то в ухоженном поместье и с презрением взирал бы на всё это буйство, если бы ему довелось. Уйди, — сурово приказал он себе. — Просто развернись и уйди. Сейчас вернутся Гермиона и Рон, и ты забудешь об этом, как о странном сне. Но его ноги словно приросли к полу. А глаза не отрывались от той точки внизу, где Драко, с выражением отрешенной усталости на лице, похлопал себя по карманам, достал новую сигарету и, ловко щёлкнув зажигалкой, сунул её в уголок рта. Затем он резко, почти отталкивающе, развернулся и направился прочь от сцены, расталкивая толпу и растворяясь в тёмном проходе, ведущем, вероятно, к туалетам или выходу. И в этот миг все доводы рассудка, все предостережения, вся многолетняя вражда — всё это рухнуло под тяжестью одного-единственного, оглушительно ясного желания. Нет. Он больше не думал. Он не мог думать. Мозг отключился, оставив лишь наводящий ужас, пьяный фон. Ну и что я делаю— мелькнула у него последняя связная мысль, пока он уже отталкивался от барьера. — Хотя какого чёрта.. я кретин. И он бросился вперёд. Не бежал, а именно бросился, как спотыкающийся снаряд, пробиваясь сквозь редких теперь зевак на балконе к лестнице, что вела вниз, в ад и в рай, туда, где только что исчез Малфой. Он не знал, что скажет, не знал, что сделает. Он знал только, что должен быть там. Сейчас. Пока эта хрупкая, безумная правда о другом Драко не рассыпалась в прах. Адреналин выветрился так же быстро, как и пришёл, оставив после себя лишь тяжёлую, свинцовую пелену алкоголя и накатившее стыдное отрезвление. Синие коктейли взяли своё — мир плыл перед глазами, звук доносился будто сквозь вату, а ноги не слушались, заплетаясь о собственные тени. Гарри метался по тёмным, пропахшим хлоркой коридорам, отчаянно вглядываясь в каждое проходящее мимо лицо. Платиновые волосы? Нет, просто светлый капюшон. Чёрная худи? Их здесь были десятки. Серебряные глаза? Лишь усталые, затуманенные алкоголем лица незнакомцев. С каждой минутой уверенность таяла, сменяясь горьким осознанием собственной глупости. Конечно, его тут нет. Это была галлюцинация. Слишком громкая музыка, слишком странные напитки, слишком много всего за один вечер. Просто мозг, измученный Снейпом и пророчествами, выдал самое нелепое видение. Мысль о том, что Малфой мог быть здесь, выглядеть так и чувствовать то же, что чувствовал он сам, теперь казалась абсурдной и даже кощунственной. Идиот, — с ненавистью прошипел он сам себе, останавливаясь и прислоняясь лбом к прохладному бетону стены. — Полный, безнадёжный идиот. Он сдался. Решение пришло вместе с новой волной тошноты — найти Рона и Гермиону, сказать, что плохо себя чувствует, и потребовать немедленно убраться отсюда. Он уже развернулся, чтобы побрести назад, к лестнице, в сторону от этого безумия, но фатум — штука коварная и у нее, определенно, ужасное чувство юмора. Он не увидел человека, выходящего из бокового прохода, ведущего, судя по всему, из туалета. Он просто с размаху налетел на него, столкнувшись плечом с плечом так сильно, что едва не свалился с ног. — Эй, смотри куда… — начал он автоматически, поднимая голову. И слова застряли у него в горле. Перед ним стоял он. Тот самый, кого он так отчаянно исакал. Без капюшона. Его волосы были не просто растрёпаны — они были влажными от пота и липко лепились ко лбу и вискам. На его бледных щеках играл нездоровый румянец, а в широко распахнутых серых глазах не было ни капли привычного высокомерия. Там были лишь шок, паника и то самое сырое, незащищённое откровение, которое Гарри видел со сцены. От него пахло дымом, теми самыми коктейлями и мятной жвачкой, которой он явно хотел перебить табачный привкус. Они замерли, уставившись друг на друга посреди полуосвещённого коридора. Время замерло. Они стояли, вжавшись в стены друг напротив друга, как два диких зверя, застигнутых вспышкой света. Гул музыки из зала казался теперь словно доносился из другого измерения. Здесь же, в коридоре, воцприла оглушительная тишина, разрываемая лишь их сбивчивым дыханием. Первым опомнился Драко. Его лицо, секунду назад мягкое и открытое от шока, вдруг окаменело. Он резко выпрямился, отбрасывая со лба влажную прядь волос нервным, отточенным движением. Глаза, только что такие беззащитные, сузились, наполняясь знакомой Гарри ледяной мукой. Но теперь-то Гарри знал. Он видел, что скрывается за этой маской. — Поттер, — его голос был низким, хриплым от крика и дыма, и в нем не было ни капли привычного сладковатого яда. Только плоская, готовая взорваться угроза. — Что ты тут делаешь? — Я? — переспросил он, и его голос прозвучал хрипло и сбито. — А ты… что ты здесь делаешь, Малфой? Он хотел сказать что-то резкое, что-то, что вернуло бы их в привычные рамки вражды, но слова застряли в горле. Он снова увидел его — того, на сцене — и все колкости показались пустыми и фальшивыми. Драко фыркнул, но звук вышел нервным, неуверенным. Он скрестил руки на груди, пытаясь принять свою обычную позу высокомерия, но выглядел так, будто просто пытался удержать себя от дрожи. — О, прости, я и не знал, что у Великого Гарри Поттера есть монополия на посещение… этого всего, — он презрительно махнул рукой в сторону доносящегося гула. — Разве герой не обязан следовать правилам? Запрещённые вылазки из Хогвартса, магловские напитки… — он бросил взгляд на пластиковый стаканчик, всё ещё зажатый в руке Гарри. — Твоим фанатам из «Пророка» такое бы не понравилось. Но яд в его словах был слабым, разбавленным. Он говорил это, не глядя Гарри в глаза, его взгляд блуждал где-то за его плечом, будто он искал путь к отступлению. Это была не атака. Это была защита. Жалкая, прозрачная попытка отгородиться стеной из старых обид, пока Гарри не разглядел то, что пряталось за ней. — Интересно слышать лекцию о посещении магловских мероприятий от кого-то вроде тебя, — выдавил Гарри, всё ещё пытаясь привести мысли в порядок. Алкогольная пелена медленно рассеивалась, оставляя после себя лишь острый стыд и жгучую необходимость. Драко закатил глаза с таким видом, будто это требовало от него невероятных усилий. Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышалось не раздражение, а усталая покорность. — Просто сделай мне одолжение, Поттер, и прикуси язык, — его голос упал до опасного шёпота. — Если кто-то узнает, что я был здесь, тебя и, вероятно, твоих двух идиотов ждёт та же участь. Понял? Гарри нахмурился. Что-то здесь было не так. Угроза прозвучала привычно, но… она была направлена не на него. Она была направлена на себя. И тут до него дошло. — Ты говоришь так, будто явился сюда без своей… слизеринской свиты, — медленно произнёс Гарри, оглядывая пустой коридор. Ни Крэбба, ни Гойла. Никого. Он был один. Совершенно один. Драко снова закатил глаза, но на этот раз в его взгляде промелькнула тень чего-то настоящего — досады, усталости, может, даже боли. — О да, — язвительно бросил он, отворачиваясь. — Потому что таскаться по магловским трущобам под панк-рок — это именно то, чем мы с ними любим заниматься в свободное время. Просто часть нашего изысканного воспитания. — Он фыркнул. — Я один. Как, впрочем, и всегда. И в этих последних словах, сказанных с показным безразличием, прозвучала такая оголённая, неожиданная правда, что у Гарри перехватило дыхание. — …я же говорила, что это плохая идея!И просила же, ждать на месте! И если мы его сейчас не найдём, он или свернёт себе шею, или его арестуют! Голос Гермионы, пронзительный и полный тревоги, прозвучал буквально в нескольких метрах от них. Она и Рон нервно шли по коридору, приближаясь к тому месту, где только что стояли Гарри и Драко. — Да успокойся, он, наверное, просто в туалете! — раздался голос Рона, но и в нём слышалась неуверенность. — Не раздувай из мухи слона… В глазах Драко, всего секунду назад полных паники, вспыхнул холодный, отчаянный расчёт. Быть обнаруженным с Поттером — плохо. Быть обнаруженным с Поттером, Грейнджер и Уизли — катастрофа. Это был бы полный и безоговорочный провал, конец всему. Уизли особенно отличается словесным недержанием, если дело касается чего-то, о чем мог бы гудетьвесь Хогвартс. Он метнул взгляд по сторонам и увидел ту самую неприметную, чуть приоткрытую дверь с пиктограммой метлы и ведра. Без единого слова, движимый чистейшей необходимостью сохранить свою тайну, он схватил Гарри за рукав и резко рванул его в проём, втиснувшись следом в тесное тёмное пространство. Дверь с лёгким щелчком захлопнулась за ними, и в замке тускло щёлкнул механизм — автоматическая защёлка. Они оказались в абсолютной темноте. Воздух был спёртым, густо пропахшим химикатами, отбеливателем и старой пылью. Где-то в углу стояли швабры, и Гарри локтем наткнулся на холодное металлическое ведро. Снаружи голоса стали отчётливыми. —Он точно был где-то тут! — настаивала Гермиона. Их шаги замерли буквально в паре метров от двери. —Гермиона, дай ему пять минут! Может, ему просто… плохо. От этих коктейлей. Гарри замер, затаив дыхание. Он чувствовал, как напряжено плечо Драко, прижатое к его собственному в тесноте кладовки. Он слышал его частое, почти беззвучное дыхание. И он понимал, что его собственный порыв последовать за Малфоем был не только глупостью. Где-то глубоко внутри, под толщей алкоголя, стыда и смятения, было что-то жгучее. Ему отчаянно хотелось узнать. Услышать то, что Малфой никогда и ни за что не сказал бы при свете дня. И сейчас, в этой давящей темноте, где они оба были пойманы в ловушку, у него появился шанс. Тишина в подсобке была оглушительной. Она давила на уши гуще, чем все оглушительные риффы вместе взятые. Снаружи голоса Рона и Гермионы медленно удалялись, их спор таял в общем гуле, пока не исчез совсем. И вот тогда темнота стала абсолютной. Они стояли, прижатые друг к другу в тесном пространстве, и Гарри чувствовал каждое движение грудной клетки Драко на вдохе и выдохе. Слышал, как тот сглотнул, пытаясь заглушить панику. — Ну что, Поттер? — голос Драко прозвучал тихо, но в нем не было прежней язвительности. Только усталое напряжение. — Доволен? Загнал себя и меня в ловушку. Классика. Гарри не ответил сразу. Алкогольное опьянение все дальше отступало, сменяясь странной, тревожной ясностью. Он упирался спиной в холодную стену, а его плечо все еще жгло от прикосновения Драко. — Почему ты один? — наконец спросил он. Просто и прямо. Драко фыркнул, но звук вышел сдавленным. —О, отличный вопрос. Это действительно единственное, что тебя волнует? — Серьёзно, — не отступал Гарри. Его глаза постепенно привыкали к мраку, и он мог смутно различать бледный овал его лица. — Где твоя свита? Где Крэбб и Гойл? Ты бы никогда не пришёл в такое место с ними. Ты бы не позволил себе… этого. «Этого» — означало всё: растрёпанные волосы, сигареты, беззвучные крики под музыку, эту жуткую, болезненную уязвимость. Он услышал, как Драко резко выдохнул. —Может, мне просто надоело таскать с собой двух болванов, которые не могут отличить гитару от граблей? — его голос снова попытался стать колким, но треснул на полуслове. Он замолчал. Гарри чувствовал, как тот нервно переминается с ноги на ногу в темноте. — Ты пел, — тихо сказал Гарри, и это прозвучало как обвинение и как признание одновременно. Драко застыл. Казалось, даже воздух перестал двигаться. —Я не… — он начал и снова замолчал. Когда он заговорил снова, его голос был тихим, разбитым, лишенным всякой защиты. — Заткнись, Поттер. Просто… заткнись. Но Гарри не заткнулся. Потому что в этом сломанном шёпоте он услышал то, что искал. Правду. Драко снова схватился за ручку двери, дёрнул её с такой силой, что дверь затрещала, но не поддалась. Сдавленно выругавшись, он засунул руку в карман худи, чтобы достать палочку. Значит, сегодня будет нарушено на одно правило больше. И тут рука Гарри легла на его запястье. Не грубо, но твёрдо. — Нет, — сказал Гарри. Его голос был низким, но в нём не было угрозы. Алкоголь делал его упрямым, сносил привычные барьеры. — Почему? — Отстань! — попытался вырваться Драко, но его движения были замедленными, пьяными. — Я не собираюсь тут с тобой сидеть! И тем более что-то тебе объяснять. — И всё-таки, — Гарри не отпускал его руку. Он чувствовал под пальцами быстрый, неровный пульс. — Говори. Драко замер. В темноте было слышно только их тяжёлое дыхание. Когда он заговорил снова, его голос был сломанным шёпотом, полным горького недоумения. — Какого чёрта тебе вообще надо, Поттер? Какое тебе дело? — он попытался вырваться снова, слабее. — Разве ты недостаточно меня ненавидишь для таких вопросов? Дай мне открыть эту чёртову дверь! В этих словах не было вызова. Была усталая, пьяная откровенность, обнажающая старую, незаживающую рану. Гарри почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он всё ещё держал его за запястье, и теперь это уже не было попыткой удержать. Это была попытка… он сам не знал чего. Не дать ему снова исчезнуть за маской. Слова повисли в спёртом воздухе, тяжёлые и горькие. Гарри не ответил сразу. Алкоголь кружил ему голову, смешивая прошлое и настоящее в одно яркое, болезненное месиво. В висках стучало. Перед глазами проплывали образы: первый взгляд в Хогвартс-экспрессе — высокомерный мальчик с зализанными волосами. Бесконечные стычки в коридорах. Взгляд, полный яда. А потом… потом тот же самый мальчик, но с растрёпанными волосами, с сигаретой в тонких пальцах, с глазами, полными такой же боли и одиночества, что грызли иногда его самого. Беззвучный крик в такт музыке. И вот сейчас: «Как всегда один». Ненависть? Нет. Это было что-то другое. Что-то сложное, спутанное, что годами копилось под слоем злости и теперь, разъеденное алкоголем, прорвалось наружу. Он не думал. Его тело двинулось само. Рука, та самая, что только что держала Драко за запястье, поднялась и прикоснулась к его щеке в темноте. Кожа оказалась на удивление горячей. Он почувствовал, как Драко вздрогнул и замер, словно парализованный. — Поттер… какого ты… — его голос был хриплым, прерывающимся, полным чистейшего недоумения. Это было грубое, пьяное столкновение, полное отчаяния и накопившейся за годы ярости. Губы Драко были сухими, и он окаменел, не отвечая, и Гарри уже почувствовал, как волна стыда и ужаса накатывает на него. Но потом — сломанный, беззвучный стон, и Драко ответил. Не сразу. Сначала его губы оставались неподвижными, будто отказываясь верить. Но затем в них появилась ответная дрожь, и он начал целовать Гарри в ответ — сначала с той же грубой, почти жестокой силой, словно пытаясь выплеснуть всю накопленную боль. Руки слизеринца вцепились за куртку Гарри, будто он был единственным реальным вокруг. Их первый поцелуй был битвой — за воздух, за правду, за всё, что они не могли сказать. Но постепенно, с каждым мударом сердца, ярость начала таять. Грубые движения стали медленнее, неуклюжие касания превратились в более уверенные. Гарри почувствовал, как меняется ритм — от отчаянных наскоков до глубоких, размеренных соединений. Он ощутил под своими губами дрожь, пробегавшую по губам Драко, и ответил на неё более нежным давлением. Он приоткрыл уста, и Драко последовал его примеру . Это уже не как вызов, а приглашение. Вкус его был сложным — дым, остатки чего-то сладкого и горьковатая нота чего-то своего, сугубо индивидуального. Гарри всё ещё прижимал Драко к злощастной запертой двери, но теперь это было не удержание, а просто точка опоры, якорь в бушующем море ощущений. Пальцы, касавшиеся щеки, скользили по резкой линии скулы, ощущая подушечками тонкую, горячую кожу. И тогда он почувствовал это. Влажную, горячую полоску, беззвучно проложенную по коже. Слезу. Они одновременно замерли, но их губы всё ещё соприкасались, дыхание смешалось в одном прерывистом, общем ритме. Гарри не отстранился. Он просто прикоснулся к этой слезе большим пальцем, смахнул её, чувствуя, как под его прикосновением Драко вздрагивает. Это было хрупкое, невыносимо уязвимое мгновение, разбивающее вдребезги все стены, которые они годами возводили между собой. И тогда Драко поцеловал его снова. Уже без единой капли грубости. Это был медленный, глубокий, исследующий поцелуй, полный вопроса и такого же чуткого откровения, каким была та слеза. Его руки отпустили куртку Гарри и поднялись, чтобы коснуться его шеи, запутаться в его спутанных волосах, притягивая его ближе в этом немом, тёмном диалоге, где слова были давно забыты, а остались только дыхание, тепло и вкус слёз на губах. Они таяли в поцелуе пока в ушах не перестал звенеть грохот музыки, пока не растаяли очертания всего мира за пределами этой темноты. Это был поцелуй-откровение, поцелуй-исцеление, в котором тонули годы взаимных укоров и злобы. Именно в этой хрупкой, почти нереальной тишине, нарушаемой лишь прерывистыми вздохами и шепотом кожи о кожу, они услышали голоса. Сначала далекие, потом все ближе. Рон и Гермиона, в панике неслись в обратном направлении. — …должен быть где-то здесь! Гарри! ГАРРИ! Голос Гермионы, пронзительный и испуганный, прорезал завесу их забытья, как лезвие. И следом — Рон: — Может, он уже у машины? Черт возьми, ну не мог же он испариться. Ледяная волна реальности обрушилась на них. Они оторвались друг от друга так резко, будто их ударило током. И в новой, уже порядком гнетущей тишине, Драко прошептал всего одно слово. Голос его был чужим, разбитым, но в нём сквозил стальной стержень. — Выходи. Гарри чувствовал, как паника Драко сменилась сосредоточенной решимостью. Резким, отточенным движением он выхватил палочку и, не гляя, ткнул ею в замок. — Алохомора, — прошептал он, и щелчок прозвучал неестественно громко в тишине. Дверь подалась. Драко не отталкивал Гарри, а просто отступил на шаг вглубь кладовки, в тень, его лицо было скрыто. Голос его доносился бархатным шелестом. — Выходи к своим. Гарри, сердце которого всё ещё бешено колотилось, застыл в дверном проёме. Он обернулся, пытаясь разглядеть его в мраке. — я… — Завтра, — тихо, но чётко перебил его Драко. — После отбоя. В Заброшенном классе Астрономической башни . Он не сказал «приходи». Он не сказал «встретимся». Он просто констатировал факт, будто сообщал расписание занятий. Тем не менее, в этой нейтральности была такая напряжённость, что Гарри почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он вышел, и дверь медленно захлопнулась за его спиной, оставив Драко в темноте, а его — в худо освещённом коридоре, где спустя несколько минут его уже хватали за руки взволнованные Рон и Гермиона. Весь его мир теперь был сжат до тихого обещания, данного в темноте, и до названия места, где всё могло начаться. Или закончиться.

***

— Чёрт возьми, Гарри, где ты был?! Мы думали, тебя съел какой-нибудь магловский маньяк! — Мы обошли всё здание! Их голоса доносились до него как сквозь воду. — Ничего… Просто плохо стало. Заблудился, — бормотал он автоматически, чувствуя, как губы всё ещё горят. Теперь весь его мир был сжат до тихого обещания, данного в темноте. До названия места, которое звучало как заговор. Заброшенный класс в Астрономической башне. После отбоя. В сознании снова и снова повторял бархатный сорванный голос, кожа пылала от прикосновения прохладной кожи. Мысль об этом месте вызвала в памяти образы: узкая, пыльная винтовая лестница, ответвляющаяся от главной, ведущая не на самую вершину, а в небольшую круглую комнату с заколоченными окнами и забытыми астрономическими приборами, покрытыми паутиной. Он не знал, что ждёт его там. Но впервые за долгое время будущее перестало быть предопределённой схваткой. Оно стало загадкой. И он уже знал, что будет её разгадывать.

***

Возвращение сквозь толпу было похоже на движение против течения безумной, шумной реки. Гарри шёл, почти не видя пути, ведомый за локоть решительной Гермионой, в то время как Рон прокладывал им дорогу вперёд. Оглушительный гул музыки и криков постепенно оставался позади, сменяясь оглушительной тишиной в его собственной голове. Он машинально переставлял ноги, спотыкаясь, всё его существо было там, в душной темноте подсобки, заперто вместе с тем, что только что произошло. Этого не было. Этого не могло быть. Слова звучали в нём пустым,навязчивым заклинанием, но тело отказывалось верить. Губы всё горели, но не от грубого столкновения, а от того, что было после. От той дрожи, что пробежала по ним в ответ, от того сдавленного, беззвучного стона, от горячей слезы, которую он смахнул с чужой щеки. Он поднял руку, коснулся пальцами своих губ, пытаясь стереть это ощущение, но оно лишь впилось в кожу глубже, становясь частью него. — ...просто кусок булки и сосиска, а съел бы дюжину! — голос Рона, громкий и восторженный, прорвался сквозь его внутренний шторм. Они уже вышли на прохладный ночной воздух, и Рон, шагая рядом, сиял. — И эта горчица! Бьёт прямо в нос! Фред и Джордж просто лопнут от зависти, когда я им завтра... — Рональд, можешь ты хоть на секунду заткнуться о своей еде! — резко обрезала его Гермиона. Она шла, сутулясь от напряжения, её пальцы всё ещё впивались в рукав Гарри. — Мы опоздали к отбою, нас, скорее всего, уже хватились, мы нарушили сорок семь пунктов Статута, а ты думаешь о хот-догах! сорок восемь.. твою мать. — Но они здесь действительно вкуснее, — пробормотал Рон, но тут же съёжился под её взглядом. Гарри лишь кивнул, делая вид, что слушает. Его взгляд был устремлён внутрь себя, на повторяющийся кадр: блики света на серебряных волосах, тень ресниц на бледной коже, и губы, которые отвечали ему с такой же яростью, прежде чем смягчиться в чём-то бесконечно более хрупком и пугающем. Они пробирались через пустырь к тому месту, где был спрятан «Форд Англия». Ночь казалась удивительно тихой после оглушительного зала, и в этой тишине смятение Гарри росло, заполняя собой всё пространство. Он не просто поцеловал Драко Малфоя. Он прикоснулся к чему-то настоящему, скрытому под годами ненависти, и это настоящее ответило ему взаимностью.

***

Обратный путь в Хогвартс был похож на исполнение сложного и опасного задания. У самого края леса, дрожа от адреналина и ночного холода, они натянули на себя Мантию-невидимку. Тесно прижавшись друг к другу, они двинулись к замку, их шаги становились все осторожнее по мере приближения к освещенным окнам. Коридоры были пусты и холодны. Камень под ногами отдавал стуком в череп, хоть они и старались идти неслышно. Гермиона шла впереди, держа край плаща, Рон следовал за ней, спотыкаясь и бормоча проклятия себе под нос. Гарри шёл последним, затуманенное сознание вовсе не воспринимало реальность. Всё, что случилось, продолжало жечь изнутри. На стене дремали портреты рыцарей и дам, в воздухе висел запах свечного воска и чего-то едкого. Похоже, Невилл снова практиковался в зельеварении и что-то угробил. Портрет Толстой Дамы висел на своём месте с чуть перекошенной рамой, бокалом вина в руке. Она спала крепко. Голова её свесилась набок, розовый халат сбился. Сейчас она приветствовала тихим, размеренным храпом. Гермиона осторожно потянула за край рамы — портрет тихо отъехал в сторону. Дама лишь недовольно фыркнула во сне и перевернулась на бок, бормоча что-то вроде: — Ещё пять минуточек… Гермиона первой нырнула в проём, Рон — следом, волоча за собой друга. Они едва вошли в гостиную, стараясь ступать так тихо, будто каменный пол мог сдать их с потрохами, как с дивана донёсся сдавленный вскрик: — Мерлин, наконец-то! Невилл подскочил, уронил книгу, и, запутавшись в одеяле, чуть не свалился на пол. Лицо у него было взволнованное, глаза — огромные, как у совы. — Где вы были?! — зашипел он, подскакивая к ним. — Я думал, вас уже ищут по всему замку! Макгонегалл проходила внизу дважды! ДВАЖДЫ! Гермиона замерла на месте, виновато моргнув. — Мы… просто немного задержались, — начала она. — Немного? — Невилл почти задохнулся. — Уже почти три часа ночи! Вы хоть представляете, что бы было, если бы кто-то понял, что вас нет?! Я уже сочинил легенду, что вы у Хагрида! Но что если бы пришлось ее озвучить и они пошли к нему проверять! — Он обхватил голову руками и прошёлся по ковру. — Я же уже решил, что всё — вы, как обычно, встряли в неприятности. Или хуже. — Прости, Невилл, — тихо сказала Гермиона, поправляя непослушные локолны после мантии — Мы не собирались исчезать так надолго, просто… всё немного вышло из-под контроля. — Да уж, мягко сказано, — проворчал Невилл, всё ещё нервно потирая виски. Рон сразу кивнул, поспешно подыгрывая: — Мы Гарри потеряли. Серьёзно. Он куда-то слинял — а потом будто из воздуха появился! Мы его так долго искали, я уж думал, он в кустах уснул! Гарри, который всё это время стоял чуть в стороне, неловко почесал затылок. — Я… ну… не знаю, — пробормотал он. Его алиби было обеспечено теми самыми напитками — У меня всё поплыло перед глазами. Наверное, коктейли были… слишком мощные. — Коктейли?! — пискнул Невилл, Гермиона уже устало вздохнула. — Невилл, пожалуйста, — она говорила тихо, но в её голосе слышалась смертельная усталость. — Завтра всё объясним, хорошо? Сейчас мне просто нужно хотя бы пару часов сна, иначе я превращусь в зомби. Она слабо улыбнулась и направилась к лестнице в женское крыло. — Спокойной ночи, — бросила она через плечо, прежде чем скрыться за поворотом. Невилл посмотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на Рона и Гарри. — Вы точно ничего не натворили? Рон лишь пожал плечами, изображая полную невинность: — Кто, мы? Да ну, что ты. Просто… вечер удался. Невилл простонал что-то нечленораздельное и рухнул обратно в кресло, а Гарри, чувствуя, как усталость наконец накрывает, тихо пробормотал: — Пошли спать, пока нас не поймали. И трое тихо, на цыпочках, двинулись к лестнице. Темнота поглощала шорох их шагов и в какой-то момент показалась спасением. В комнате стоял тусклый свет — одинокая свеча на тумбочке трепетала от сквозняка, будто тоже засыпала на ходу. Рон заговорил снова, едква дверь за ними закрылась. — Ты бы видел, Невилл, — шептал он, возбуждённо размахивая руками. — Народу было — тьма! И все такие, знаешь, в костюмах, шум, запах жареного чего-то… Мы еле прошли! А потом этот тип с билетами… Я думал, всё, конец, нас спалят! Невилл слушал с тревогой и недоверием, всё время пытаясь вставить: — Рон, может, потише?.. — но тот только качал головой, увлечённо перескакивая с одной детали на другую. Гарри молчал. Он уже улегсяна свою кровать, отвернувшись к стене, делая вид, что уже почти спит. Плед был тяжёлый, воздух — неподвижный. Голоса друзей, приглушённые, неясные, постепенно сливались с пульсом в висках. Он чувствовал, как каждая минута этой ночи будто растягивается. Стоило закрыть глаза — и перед ним снова вспыхивали образы: огни, лица, запахи, отголоски смеха и страха. Всё возвращалось волной, и от этого в груди становилось тесно. Рон всё ещё говорил о чём-то, что уже переставало иметь значение. Невилл зевал и кивал, не зная, верить ли хоть половине сказанного. А Гарри все ещё лежал неподвижно, не в силах отключить мысли. Сон не приходил. Только луна двигалась по потолку, и где-то далеко, внизу, тихо скрипели старые камни замка, словно напоминали, что ночь ещё не закончилась. Он снова и снова возвращался к последним словам, которые услышал, прежде чем они разошлись. «После отбоя. В Заброшенном классе Астрономической башни.» Слова Драко снова прозвучали в голове. Тихо, отрывисто, будто вырезанные из тьмы. Он видел перед собой его лицо — холодное, сосредоточенное, но в уголках глаз было что-то другое. Не вызов. Не злость. Что-то непонятное, тревожащее. Что будет завтра? Что там, черт возьми, будет? После отбоя.. да, логично, чтобы никто не мешался. Зачем я это натворил.. Хотя если бы не это, я бы не знал.. Идиот, я просто кретин. Гарри сжал пальцы на простыне. Не мог объяснить, почему не отвернулся тогда, почему не послал, не отмахнулся, как следовало бы. Наверное, потому что за этим их противостоянемвсегда жило что-то еще. Сон не приходил. Он лежал, не мигая, глядя в темноту над собой, и тьма будто смотрела в ответ. Комната дышала ровно, спокойно и чуждо. За занавесками кроватей кто-то тихо посапывал, кто-то ворочался, а Гарри будто застрял в моменте между вдохом и выдохом, где все живое превращается в глухую, липкую тишину. Он не мог перестать думать о нём. О Малфое. О том, как всё вышло, как они оказались рядом, ближе, чем должны были, как эта чертова близость вырвала из него что-то, что он теперь не мог затолкнуть обратно. Зачем? Он не знал. Да и вообще выходит, что он не знал вообще ничего. То мгновение в подсобке — вкус слез на губах, чего-то колючего и острого, дыхание на губах, горячая кожа под пальцами. Все это вспыхивало в памяти, будто ожог. И чем сильнее он пытался забыть, тем ярче воспоминания терзали сознание. Он прижал кулаки к вискам, будто можно было выбить эти образы. Но они возвращались, навязчиво, как шепот. Что я натворил? Мысль глухо билось в голове. Что я, блять, сделал? Это ведь был Малфой. Его враг. Человек, с которым всё просто: ненависть, презрение, столкновение. Так почему сейчас от одной только мысли о нем сердце дергается, будто пытается вырваться наружу? Почему внутри этот страх, не похожий ни на что другое, и боль, и какое-то безумное ожидание, будто он сам не понимает, чего ждёт? Он вспомнил выражение лица Драко — растерянное, злое, живое. Без маски. Без привычной насмешки в голосе. И от этого стало только хуже. Он хотел убедить себя, что все это просто случайность. Ошибка. Вино, усталость, безумная ночь. Но эти оправдания звучали так фальшиво, что хотелось выть. Если бы это была просто ошибка - он бы не лежал сейчас с колотящимся сердцем, не ловил бы себя на том, что ждёт.. чего? Их встречи? Нового поцелуя? Мерлин, почему.. Стыд накатывал волнами, будто он совершил преступление, но за ним — что-то еще, хуже. Пустота. И тоска, такая глубокая, вязкая. Он сел на кровати, резко, будто его ударили током, и сжал волосы в кулаках. Тишина комнаты звенела в ушах. Ненавижу его. Ненавижу. Ненавижу. Но чем сильнее он повторял, тем меньше верил. Проклятье. Ему хотелось встать, выбежать, спрятаться где угодно, лишь бы не слышать этот внутренний шум, но он не мог. Он чувствовал, как внутри что-то трескается. не сердце, не разум, что-то ещё дальше. И из этой трещины вытекало все злость, вина, растерянность, что-то горячее и тихое, не имеющее имени. Если он придёт… если осмелится... Если не придёт — значит, всё кончено. Значит, это правда была ошибка. И я смогу забыть. Но в глубине души Гарри уже знал: он не сможет. Он сидел, почти не дыша, словно любое движение могло разорвать ту тонкую грань, что удерживала его от безумия. Все было слишком громко — дыхание, стук сердца, память. Все эти образы. Он видел ясно, будто это повторялось перед ним снова и снова. этот взгляд, чуть затуманенный, будто и сам не понимал, зачем все это. Он чувствовал вкус и проклинал себя за то, что помнил его. И вместе с тем за то, что не сможет выкинуть его из памяти. Он ведь ответил. Он не оттолкнул, не отдернулся, не сказал, что это ошибка. Ответил, будто ждал, будто хотел этого. Зачем? Он не знал. Все объяснения рушились, как карточные домики. Любопытство? Безумие момента? Или... нет, нет, он не имел права даже думать об этом. Драко — все, что он в себе ненавидел и что почему-то не мог до конца ненавидеть. Он был раздражающим напоминанием о самом себе: о страхах, об одиночестве, о боли, которую никто не должен был видеть. Они оба были слишком похожи, и, возможно, именно это вызывало такую ярость. Но ведь тонда все было иначе. Без привычной злости, без стены из слов и яда. Только это короткое касание, в котором было что-то неправильное, невозможное… настоящее. Гарри ведь слышал его дыхание, чувствовал, как у него дрожали пальцы, как он на миг, всего лишь на миг, перестал быть Малфоем. И теперь Гарри не знал, что страшнее: то, что это случилось, или то, что он хочет вспомнить это снова. Он зажал ладонями лицо, словно мог выдавить из себя этот образ. Но нет. чем сильнее пытался, тем яснее видел: светлые волосы, кожа почти прозрачная под тусклым светом, и глаза — лед, грозовой фронт, но, вопреки всему, тепло. Он хотел убедить себя, что это ошибка. Что он просто сорвался. Какой у черту срыв? Что хотел доказать… что-то. Себе? Ему? Что он может контролировать. Но ведь это ложь. Он это чувствовал слишком искренне, слишком отчаянно, чтобы было просто.. срывом. И с каждой мыслью становилось только хуже. Он понимал, что боится встречи. Не потому что не знал, что сказать, а потому что не знал, что почувствует. Он беззвучно поднялся, прошёлся по комнате, но воздуха не хватало. Казалось, стены сжимаются, давят, отрезают ему кислород. Он снова видел как Драко смотрел на него, как будто хотел сказать что-то, но не смог. И этот взгляд… Мерлин, он преследовал его, как проклятие. Он пытался отмахнуться — безуспешно. С каждым разом всё глубже, всё болезненнее. Он уже не мог сказать, где заканчивается злость и начинается жажда, где ненависть становится чем-то, от чего просто не вырваться. Он ведь должен был его ненавидеть. Он клялся себе, что ненавидит. Но почему тогда внутри всё горело при одной мысли о нём? Почему в груди стояло это мерзкое, сладкое, невыносимое чувство, от которого хотелось рвать себе кожу? Гарри направился к душевым. Вода. Только вода могла хоть немного привести его в чувство. Ледяная струя хлынула вниз, обрушилась на плечи, на затылок, по спине — как удар. Гарри втянул воздух сквозь зубы. Но этого было мало. С каждым вдохом в груди будто вспыхивал огонь, слишком живой, чтобы потушить его холодом. Он ударил кулаком в кафель. Звонко, с глухим отголоском, от которого по пальцам побежала тупая боль. Вода текла по лицу, смешиваясь с чем-то горячим — потом, может быть, или отчаянием. Боль не помогла. Только яснее стало, насколько далеко он зашел. Он не мог его выбросить из головы. Не мог не думать. И он сам, ведь это он потянулся первым. Что с ним не так? Он сжал волосы, будто хотел вырвать это наваждение вместе с корнями. В висках стучало рвано, гулко, будто оттуда тоже вырывалось что-то живое, что-то, что больше не поддавалось контролю. Он не знал, чего хочет — ударить Драко, закричать на него, поцеловать снова, чтобы убедиться, что тот настоящий? Он ненавидел себя за это. За слабость, за желание, за то, что внутри всё дрожит, когда он вспоминает этот голос, эту насмешку, эту чертову манеру смотреть прямо в душу. Он почти рассмеялся, сорвано, почти по-больному. Сошёл с ума? По-другому и быть не могло. Он, наверное, давно уже начал терять связь с реальностью, просто раньше не замечал. И, возможно, страшнее всего было то, что в глубине, под этим безумием, теплилось нечто похожее на надежду. *** Утро встретило их безжалостно. Большой зал звенел гулом голосов, стуком ложек и запахом подгоревшего тоста. В расписании на день красовались Зельеварение, Травология, Заклинания и История магии — череда испытаний для тех, кто не сомкнул глаз. Трио сидело за своим столом, помятые, словно после бессонного похода. Рон жевал что-то безвкусное, уставившись в пустоту. Гермиона держала чашку с кофе обеими руками, бледная, с тенью под глазами. Даже Невилл выглядел уставшим, обычно относительно быдрый, теперь он сидел пряча явно покрасневшие глаза. Гарри не притронулся к еде. Он сидел, опершись локтями о стол, и взгляд его снова и снова скользил по залу, поверх голов, поверх сотен лиц, зелёных галстуков. Он искал серебро. Но ни свет, ни шорохи, ни оживлённые разговоры не скрывали того факта, что за слизеринским столом место осталось пустым. Крэбб и Гойл переговариваясь между собой, суетливо набивали рты всем подряд, но там, где обычно сидел он, зияла пустота. И от этой пустоты Гарри вдруг стало холоднее, чем от любого сквозняка в замке. Гарри невольно нахмурился. Ну и где он? Голоса в зале становились всё громче, но он будто не слышал их. Он ведь должен был вернуться. После всего… Сердце неприятно кольнуло — воспоминание о холодном воздухе за окнами, о шёпоте в темноте: «После отбоя. В Заброшенном классе Астрономической башни.» Вернулся ли он вообще? — мелькнула мысль, обжигающая, будто ледяная вода по коже. Или, может, просто сбежал, оставив всё на полпути? Как всегда. Слишком труслив, чтобы довести начатое. Но чем дольше он глядел на пустое место, тем меньше верил в это. Не хотел верить. Гарри опустил взгляд в тарелку. Яйцо остыло, кофе выдохся. А в груди стояло ощущение, будто время остановилось — на миг до того, как произойдёт что-то, что изменит всё. Он снова поднял глаза — на пустое место за слизеринским столом. Пустота тянула взгляд, как воронка. Может, он вообще не придёт? Не только сейчас. И туда тоже. В груди неприятно сжалось. Сегодня, после отбоя, я буду сидеть в этой проклятой башне один, а он — нет. Даже не появится. Просто исчезнет, как будто ничего не было. Как будто я сам всё это придумал. Вдруг стало противно от всего вокруг. От этого зала, от этой толпы, от этой сотовой пустоты и от самого себя. Может, это уже намёк. Что не стоит ждать. Что я зря… Он запнулся на полмысли. Не хотелось признавать, «зря что?» — ведь это означало бы, что он всё это время ждал. Или он просто проспал? Конечно. Малфой. Чертов образец дисциплины, наверняка даже своё отражение в зеркале будит с угрозами. Он попытался ухмыльнуться, но губы дрогнули без звука. Так, возьми себя в руки, чёрт возьми,— мысленно приказал он себе, откидываясь на спинку лавки. Ему следовало бы найти способ вытеснить одно ощущение — странную пустоту где-то под рёбрами, настойчивую, как боль от раны, которую не видно. Но, очевидно, попытки будут тщетны. *** Аудитория подземелий встретила их тяжёлым запахом трав, металла и сырости. Воздух был густым, как будто сам Снейп хранил его под замком, чтобы в нём ни одна молекула не осмелилась колебаться без его разрешения. Гарри сел на своё место, машинально доставая флаконы и пергамент. Капли с потолка падали с равными промежутками — тик-так, тик-так, как часы, отмеряющие слишком мучительных ход времени. Снова поиск в толпе и снова сердце на миг сбилось с ритма. Слизеринский ряд был неполным. Пустое место. Всё то же. Ни знакомого силуэта, ни серебристой головы, склонённой над котлом. Только Гойл, зевая, лениво мешал что-то.. едва похожее на вообще зелье. Гарри невольно потупил взгляд. Опять нет. Снейп шагал между рядами, его мантия скользила по камню, как тень. Гарри ждал — ждал привычного сарказма, замечания, насмешки вроде «Кажется, один ваш ученик решил, что у него есть привилегии?» Но Снейп не сказал ничего. Он прошёл мимо пустого места, даже не посмотрев. Будто и не существовало там никого вовсе. Он что, не заметил? — пронеслось у Гарри. Или… Невилл рядом шепнул что-то про ингредиенты, но Гарри не слушал. Мысли снова захлестнули: Может, его отсутствие разрешено? Санкционировано? Может, он вообще не в замке? Он резко вдохнул, чувствуя, как запах отваров жжёт горло. Он уставился в бурлящую жидкость в котле, видя в её мутных отблесках отражение собственного лица. Возьми себя в руки,— снова подумал он, но руки всё равно предательски дрожали.

***

Следующее занятие пролетело в тумане — строки на доске сливались, слова преподавателя будто проходили мимо, не задевая слух. Гарри снова проверил Слизеринский ряд. Пусто. Он поймал себя на том, что считает время до перемены, до следующего урока, будто от этого зависело что-то большее, чем просто расписание. Потом был обед. Большой зал наполнялся гулом голосов, стуком ложек и запахом запечённого мяса. Рядом Рон с аппетитом набивал тарелку, Гермиона что-то тихо объясняла Невиллу про травологию, а Гарри снова и снова поднимал взгляд к другому концу зала. Пусто. Он уже знал, где именно искать глазами — на третьем месте от края слизеринского стола, рядом с Блейзом Забини. Даже привычный блеск серебристых волос в свете свечей не появлялся. Только неподвижный воздух и бесконечная суета вокруг. К ужину надежда превратилась в тяжесть. Он вошёл в зал последним, огляделся — и даже не удивился, увидев то же самое. Точнее, не увидев того самого. Он не придёт— подумал Гарри, и на этот раз не почувствовал ни раздражения, ни злости. Только тихое, липкое опустошение. Он сбежал. Мысль упала как камень, и Гарри замер. Неужели он думает, что всё просто исчезнет, если спрятаться на сутки? Что стоит лишь не появиться и всё забудется? Он уставился в свой бокал с тыквенным соком, не чувствуя вкуса. Или… может, он жалеет об этом? Эта мысль обожгла сильнее, чем всё остальное. Гарри вдруг стало по-настоящему не по себе. В груди что-то сжалось, будто сердце попыталось спрятаться от понимания, что жалеет, возможно, не только он. Но действительно ли об этом он жалел? Нет, нет. Он жалел, что поверил. Что позволил этому случиться. Его сердцу определенно было бы намного спокойнее, если бы он не узнал, что существует настоящий Малфой. Он отставил бокал и уставился на огонь в парящих над залом свечах. Огонь дрожал, как дыхание. И чем дольше он смотрел, тем сильнее ощущал, что ночь снова тянет его за собой туда, где всё началось. Он жалел, что понял. Что осознал, насколько всё зашло далеко. Насколько нелепо, глупо и, хуже всего, опасно. Как он оказался в этой точке —между тем, что нельзя было допустить, и тем, что уже случилось. И чем яснее становилось это осознание, тем сильнее сжималось в груди ощущение, будто земля под ногами уходит. Что теперь? Что будет дальше, когда всё уже нельзя вернуть? Он почувствовал, как холод пробежал по спине, несмотря на тепло зала. От ужина остался один звук — звон столовых приборов и далёкий смех. А внутри него разливалась пустота, сменяесая нетерпением и чем-то похожим на панику. После ужина Рон, наконец, нашёл повод исполнить своё давнее намерение — похвастаться братьям о том, как они с Гарри и Гермионой едва не попались на билете. Своим восторженным, слегка неуклюжим рассказом он развлекал Невилла, который слушал, смеясь сквозь усталость, пока Гарри сидел неподвижно, с опущенной головой, и пытался собрать мысли в кучу. Особых планов на вечер у них не было. Общая цель была проста и навязчива: сон. Но Гарри понимал, что сон сегодня — роскошь, которая может ему не достаться. Он наблюдал за тем, как вокруг постепенно опустевает зал, как ученики расходятся по коридорам, к своим комнатам, и всё это казалось странно тихим, будто замок тоже затаил дыхание перед чем-то важным. Дождаться отбоя оказалось нелегко. Каждый удар колокола звучал в ушах Гарри громче, чем должен был, каждый скрип дверей дрожал, словно сигнал тревоги. В его комнате уже давно царили сны, наполняя тёмное пространство сонным шепотом. Когда же часы пробили отбои, Гарри медленно поднялся с кровати, сопровождая движение тяжелым вздохом. Накинув на плечи мантию-невидимку, он почувствовал ее холод, но и знакомое ощущение скрытности, которое всегда немного успокаивало. Он стоял на пороге комнаты, и сомнения нахлынули с новой силой: А может, зря? Может, я ошибаюсь… Может, всё это глупость… И все же, несмотря на страх, несмотря на холодный комок тревоги в груди, он шагнул в коридор. Будто боясь потревожить саму ночь, Гарри продвигался к астрономической башне. Кажое сокращение в груди отдавалось эхом в голове, а мысли — о Драко, о прошлой ночи, о том, что будет дальше — спутались в один длинный, тяжёлый шепот. Меланхолия ночи, её ожидание, её таинственная тяжесть — всё это обволакивало Гарри, пока он шагал сквозь тьму, ведомый не уверенностью, а необходимостью узнать, что ждёт его там, в заброшенной аудитории. Почему я вообще так зациклился и вообще.. потому что я чувствую.. что я чувствую? Не., не так. Что я чувствую.. к нему.. Ступени астрономической башни были холодными и скрипучими, будто сами камни предупреждали о чужом присутствии. Гарри поднимался медленно, придерживаясь за перила, стараясь не допустить ни звука. Лестница, узкая и спиралевидная, казалась бесконечной; каждый виток под ногами отзывался глухим эхом, будто замок шептал о его сомнениях и страхах. Ветер просачивался сквозь старые щели, пробираясь под мантию и заставляя волосы лезть в глаза. Тёмнота вокруг была плотной, почти осязаемой, и Гарри казалось, что она сама наблюдает за ним, оценивает каждый шаг. Мысли снова возвращались к Драко Где он? Может, он и не придёт… А если все это.. Сердце сжималось от тревоги и растущей дрожи. Наконец, он достиг верхнего этажа башни. Аудитория была пустынной и гулкой. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, падал на пыльный пол и старые астрономические инструменты, отбрасывая длинные, холодные тени. Гарри замер на пороге, чувствуя, как тяжесть ночи давит на плечи. Он прислушивался. Ни одного шороха, ни одного намёка на присутствие другого человека. Только ветер тихо свистел, играя с обломками старых карт и линз. Гарри шагнул внутрь, осторожно, будто боясь разбудить саму пустоту. Каждая мысль о Драко теперь была острой и болезненной: он просто не пришел.. Дрожь в груди усиливалась, но он заставил себя стоять прямо, нащупывая взглядом любое движение в полумраке. Давление ночи сливалась с тревогой, и Гарри впервые почувствовал, насколько тяжела может быть тишина, когда ждешь того, кто, возможно, уже никогда .. Гарри замер на пороге, дыхание слегка перехватило. Тонкая, едва заметная фигура Драко, сидящий на подоконнике, опершись локтями о колени, скрытым в тени. Лунный свет пробивался сквозь высокие окна, серебристо выхватывая контуры его волос, но лишь слегка и Гарри пришлось напрячь взгляд, чтобы убедиться, что он не воображает. Гарри слышал собственный сердечный ритм, резкий и громкий. Ему хотелось что-то сказать, но слова застряли в горле, дыхание тоже казалось чужим, слишком заметным в этом холодном, пустом пространстве. Драко поднял голову, и на его лице мелькнуло что-то между удивлением и раздражением, словно Гарри нарушил его ночное уединение. Но больше всего Гарри поразила та хрупкая, почти неуловимая тревога в его глазах — та же, что чувствовал он сам, только замкнутую в себе, тщательно скрытую. Сердце билось так, что казалось, оно выдаст его местоположение даже в этой ночной глуши. Он сделал шаг вперёд, тихий, почти робкий, и услышал, как под ним скрипнула старая доска пола. Драко слегка вздрогнул, но не ушёл. Гарри понял: он не собирается убегать. И в тот момент тревога и меланхолия переплелись с ледяной, почти болезненной надеждой — что эта встреча, какая бы сложная она ни была, все же состоялась. Гарри, не скрывая напряжения, первым прервал тишину: — Где ты был весь день? Драко лениво оперся на подоконник, не поднимая глаз: — Составлял график своих передвижений с подробным описанием специально для тебя, Поттер. — Он наклонился, разводя руки,— Какая разница? — Вполне значущая, — настаивал Гарри. — Разница в том, что я думал ты не придешь. Драко усмехнулся, холодно, почти насмешливо: — Хм, а ты что, ждал? — губы изогнулись в саркастичный ухмылке, — Ещё скажи, что ты обо мне беспокоился, и я расплачусь. Гарри почувствовал, как напряжение в груди чуть отпускает. В колких словах Драко сквозило то, что он всё же здесь, жив и в порядке. И на мгновение это оказалось важнее всех недосказанностей и подозрений. Он скрестил руки на груди, стараясь не выдать раздражения. — Я просто пытаюсь понять, что это вообще было. Ты исчез с утра, а теперь ведёшь себя так, будто ничего не случилось. — А что, должно было? — спокойно бросил Драко. — Я пытаюсь понять, что это было! — выпалил Гарри, уже не скрывая раздражения. — Ты исчез, а теперь сидишь тут, будто мы просто мимо друг друга прошли в коридоре! Драко медленно, с преувеличенной небрежностью, спустил ноги с подоконника. Его ботинки глухо стукнули о пол. — О, прости, я не знал, что обязан тебе отчётом. Может, у меня просто треснула голова, а может, я осознал,— Малфой запнулся на полуслове,— Ошибку. Проснулся тот самый здравый смысл, который ты обычно игнорируешь с таким размахом. На секунду между ними повисла тишина. Тонкая, опасная, как натянутая струна. Драко медленно поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку. Гарри почувствовал, как по телу разливается ледяная волна. Так оно и было. Жалеет. — Значит, ты всё-таки прятался, потому что жалеешь, — его собственный голос прозвучал глухо и обвиняюще. — Так зачем ты тогда пришел? Чтобы лично сообщить мне о своем промахе? Драко резко выпрямился. Его тень на стене стала острой и угрожающей. — Я не говорил, что жалею, — отрезал он, и в его голосе впервые проскользнул стальной лязг. — Я сказал, что считаю это ошибкой,— слова давались с трудом, будто ложь была настолько тяжёлой, что даже мышцы противились,— Между этими понятиями есть разница. Или в Гриффиндоре не изучают такую сложную материю? Гарри шагнул ближе. — Правда? А как же всё это «проснулся здравый смысл»? Звучало так, будто ты жалеешь. — Здравый смысл,— Драко тихо усмехнулся,— вещь переоцененная. Гарри понемногу закипал, глядя на это невозмутимое бледное лицо, сверкающее в лунном свете. — Прекрасно, — выдохнул Гарри, в голосе звенел металл. — Значит ты пришел убедиться, что я соглашусь? — Не льсти себе, Поттер, я не нуждаюсь в твоём одобрении. — Ты не ответил на мой вопрос,— понемногу его пробирала мелкая дрожь. Малфой жалеет, это очевидно. Только.. почему же ему хотелось, чтобы было наоборот? — Как и ты не ответил на мой вчерашний вопрос, — Драко изменился в лице. Теперь в глазах мелькало что-то уязвимое. Гарри замер, нахмурившись, — он не сразу вспомнил, о чём шла речь. — Я… твой вопрос? — растерянно проговорил он, ощущая, как сердцебиение ускоряется снова. — Ты… — Для особо одарённых повторю, Поттер, — его слова падали, как ледяные осколки. — Я спросил, разве ты недостаточно меня ненавидишь? Для всего этого? Гарри отшатнулся, словно от пощечины. Всё смешалось: злость, боль, та ночь, все их драки. Воцарилось молчание. Земля уходила из-под ног. Это точно происходит? Это реально? Нет, это сон или галлюцинация. Точно, ведь двое суток без сна не проходят просто так. Откуда-то взялись силы на слова. — Ты… ты правда думаешь, что я тебя ненавижу? — это прозвучало не как возражение, а как открытие, вырвавшееся против его воли. Драко рассмеялся — коротко, горько и беззвучно. — А есть другой вариант? Все эти годы… это что, по-твоему, знак особой дружбы? — Я не знаю! — выкрикнул Гарри, и это была чистая правда. Он запутал сам себя. — Но я же.. не ненавижу.. — Прекрасная новость, — Драко снова сделал шаг, сокращая дистанцию до опасной. Его дыхание почти касалось лица Гарри. — Тогда, может, ты, наконец, ответишь, что это было? И сделаешь это до того, как в очередной раз решишь перейти к… действиям. Между ними опять повисла пауза, тяжелая и вязкая, словно воздух вокруг сгущался от невысказанных слов. Гарри чувствовал, как у него внутри всё дрожит: от злости, от обиды, от желания понять, что же на самом деле чувствует Драко. — Ты должен был ответить мне до того, как целовал меня в пьяном угаре. Теперь Малфой отдалился. Гарри почувствовал, будто земля все же ушла из-под ног. Эти слова — «до того, как целовал», прозвучали как приговор. Они висели, гулкие и неоспоримые, лишая его любой возможности отступить, сделать вид, что ничего не было. Вся его ярость, все оправдания рухнули под тяжестью этого простого, беспощадного факта. Он стоял, не в силах вымолвить слово, глядя в бледное, искаженное напряжением лицо Драко. Тот видел его панику, его ужас перед необходимостью дать определение тому, что он сделал, не прячась за алкоголем и темнотой. И в глазах его вспыхнуло что-то опасное и оскорбленное. — Что, Поттер? — его голос дрогнул, но не от слабости, а от сдерживаемой ярости. Он снова шагнул вперёд, заставляя Гарри интуитивно отступить назад — Слова закончились? Или, может, твоя «не-ненависть» работает только тогда, когда ты пьян в стельку и тебе кажется, что это сон, за который не придётся отвечать? Гарри попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый, беспомощный звук. Это был не просто страх. Это был стыд, жгучий и унизительный, потому что в этой насмешке была доля ужасающей правды. — Я… — начал он, но Драко не дал ему договорить. — Нет, я серьёзно! — его голос сорвался на высокой, почти истерической ноте, и это был тот самый срыв, трещина в идеальном фасаде. Он резко взмахнул рукой, указывая на пространство между ними. — Объясни мне это! Объясни, что это было? Потому что я не понимаю! Для меня это было… — он замолчал, сглотнув, его горло содрогнулось. — А для тебя? Чем это было для тебя? Ещё одна победа над Малфоем, кого ты, по твоим же словам, «не ненавидишь»? Или просто…что это было? Случайность? Скажи мне что это, я хочу знать! Он почти кричал теперь, его дыхание сбилось, а в серых глазах стояла такая острая боль, что Гарри стало физически плохо. Это был не тот Драко, который холодно и язвительно издевался над ним в коридорах. Это был кто-то сломленный и загнанный в угол, и Гарри понимал, что именно он, своим поступком и своим молчанием, довел его до этого. Гарри стоял, не в силах выдержать этот взгляд. Весь его мир сузился до этого тихого, разбитого крика в лунном свете. И он понял, что никакие слова, оправдания, сейчас не помогут. Есть только один вопрос, на который он должен ответить. Самому себе. И ему. И этот ответ, который он боялся признать даже в самых поталенных уголках своего сознания, медленно и неумолимо поднимался из глубин, готовый наконец сорваться с губ. Молчание длилось вечность. Гарри видел, как дрожит рука Драко, сжатая в кулак у бедра. Видел, как его грудь тяжело вздымается, пытаясь поймать воздух, отравленный горечью и обидой. И в этом безмолвном отчаянии он наконец нашёл в себе силы не отворачиться. — Нет, — прошептал Гарри. Его голос был тихим, но в оглушительной тишине комнаты он прозвучал как взрыв. — Это не была случайность.. Драко замер, его глаза излучали уязвимую, испуганную надежду, которую он тут же попытался скрыть за новым шквалом ярости. — О, действительно? — язвительно выдохнул он, отводя взгляд. — И что же это было, по-твоему? Жалость? Скука? — НЕТ! — это вырвалось у Гарри громче, чем он планировал. Он шагнул вперёд, больше не позволяя Драко отступать, заставляя его встретиться взглядом. — Это не было скукой.. И уж точно не жалостью. Это было… это было… Он сглотнул, подбирая слова, которые жгли его изнутри. — Я видел тебя. Внизу, на концерте. Ты был… настоящим. Таким, каким я никогда не видел. И это свело меня с ума. Потому что я… — он закрыл глаза на секунду, собираясь с духом, прежде чем выдохнуть: — …я ненавидел, что не знал как ты можешь чувствовать что-то настолько… живое. И я ненавидел, что хочу это понять. И я понял, что я не хочу тебя ненавидеть.. больше никогда. Драко смотрел на него широко раскрытыми глазами, его саркастическая ухмылка полностью исчезла. Он выглядел ошеломлённым. — Ты… что? — его голос снова дрогнул, но на этот раз без злости. — Я не знаю, что это было! — отчаяние зазвучало в голосе Гарри. — Но это не ненависть. Ненависть — это просто. А то, что я чувствую… — он провёл рукой по волосам, срывая с себя невидимые оковы. — Это сложно. Это больно. Это как постоянно находиться на краю пропасти и знать, что рано или поздно ты в неё упадёшь и ты жаждешь этого падения. И я упал. Вчера. И я не жалею об этом. Драко отступил на шаг, его спина упёрлась в подоконник. Он смотрел на Гарри, словно видел его впервые. — Ты не жалеешь, — медленно повторил он, не как вопрос, а как констатацию невероятного факта. — Нет, — твёрдо сказал Гарри. Его сердце бешено колотилось, но вместе со страхом пришло и странное облегчение. — Я жалею только о том, что заставил тебя сомневаться. И что… что мне потребовалось так много времени, чтобы понять это самому. Он сделал ещё один шаг, сокращая дистанцию до минимума. Теперь их разделяли сантиметры. — Ты спросил, что это было, — прошептал Гарри, глядя в его поразительно серые глаза, в которых смешались шок, недоверие и та самая хрупкая надежда. — Это было… начало чего-то, чего я боюсь больше, чем Волан-де-Морта. И чего я хочу больше, чем чего-либо ещё. Малфоя снова пронзил ток. И снова предательская слеза прокатилась по бледной коже. — Я.. люблю тебя, Драко. Как же пьяняще было чувство, когда он назвал его не просто Малфой, а по имени. Мерлин, ему хотелось, чтобы его собственное имя слетало с губ Драко теплым шепотом. Он медленно, давая Малфою время оттолкнуть его, поднял руку и коснулся его щеки. Кожа под его пальцами была холодна и манящая. Драко замер, его взгляд метался по лицу Гарри, ища подвох, ложь, насмешку. Но находил только нагую пугающую искренность. Его собственное дыхание вырвалось сдавленным всхлипом. — Чёрт тебя побери, Поттер, — прошептал он, и в его голосе не было ни злобы, ни насмешки. Только сокрушительное, всепоглощающее смятение. — Чёрт тебя побери… И он не оттолкнул его. — Я… — Гарри вдохнул, крепко сжимая кулак у груди, — я не могу ненавидеть тебя. Даже когда хочу. Даже когда злюсь. И вчера… я понял, что ненавижу не тебя. Я ненавижу то, что могу потерять себя, если отпущу это. Драко сделал слабый вдох, его глаза блестели в лунном свете. Глаза Драко расширились, и в них вспыхнул огонь — не ярости, а чего-то дикого, беззащитного и требовательного одновременно. Слеза, скатившаяся по его щеке, была не признаком слабости, а свидетельством той внутренней бури, что разрывала его изнутри. — Докажи, — выдохнул он, и его голос был хриплым, сорванным, полным отчаянного вызова. — Не словами, Поттер. Слова — ложь. Они всегда были ложью между нами. Докажи это. И Гарри понял. Понял, что никакие речи, никакие объяснения не сотрут годы вражды и не растворят этот ядовитый скепсис. Оставался только один язык, правдивый и опасный. Его рука, все еще лежавшая на щеке Драко, медленно, почти благоговейно скользнула вверх, погружаясь в мягкие, прохладные пряди его волос. Его пальцы встретили легкое сопротивление, затем уткнулись в теплоту кожи у виска. Он чувствовал каждую тонкую нить, каждый нерв, напряженный под его прикосновением. Драко всё ещё искал подвох в зелёных глазах, собственное сердцебиение отдавало шумом в ушах и ощутимыми рывками сонных артерий. Губы слегка открылись на прерывистом вдохе. И тогда Гарри наклонился. Сначала это было не поцелуем, а вопросом. Всего лишь прикосновение, легкое, как дуновение, к уголку его рта. Он почувствовал, как кожа Драко затрепетала под его губами, почувствовал соленый вкус слезы, смешавшийся с его собственным страхом. Это был вкус их общей боли. Он услышал сдавленный, оборванный вздох, и его сердце сжалось. Он отстранился на сантиметр, давая ему последний шанс оттолкнуть, убежать, сохранить остатки своей гордыни. Но Драко не двинулся с места. Его ресницы, тяжелые и мокрые, дрогнули, и из-под них выкатилась еще одна слеза, горячая и быстрая. Это была его капитуляция. И Гарри снова прикоснулся к его губам. Уже не как вопрос, а как утверждение. Медленно, нежно, но с неотвратимой решимостью. Его губы скользнули по его губам, ощущая их сухость, их легкую дрожь. Он чувствовал, как дыхание Драко перехватило, как его тело на мгновение окаменело в последнем интуитивном сопротивлении, а затем обмякло, сдавшись под тяжестью облегчения. Губы Драко разомкнулись с тихим, сдавленным стоном, который был похож на звук ломающегося льда. Это не было страстным ответом. Это было падением. Падением с высокой стены, которую он строил годами. И тогда поцелуй изменился. Он стал глубже, отчаяннее. Рука Гарри в волосах Драко сжалась сильнее, не удерживая, а просто пытаясь ощутить реальность происходящего. Его другая рука нашла его талию, притягивая его ближе, стирая последние миллиметры пустоты между ними. Драко не сопротивлялся. Его собственные руки, до этого беспомощно висевшие вдоль тела, медленно поднялись и впились пальцами в ткань мантии Гарри на его спине, цепко, почти болезненно, как будто он был единственной опорой в рушащемся мире. Они дышали друг другом, их дыхание смешалось — горячее, прерывистое, влажное от слез. Гарри чувствовал на своих щеках влажные дорожки — он не мог сказать, чьи это слезы, его или Драко. Они стали одним целым в этом море боли и облегчения. Гарри осторожно коснулся его языка, и Драко вздрогнул, издав еще один тихий, сломленный звук где-то глубоко в горле. Это был звук полного саморазрушения и одновременно — освобождения. Его ответ стал смелее, его губы стали двигаться в унисон с губами Гарри, уже не пассивно принимая, а жадно отдавая. Это был не просто поцелуй. Это было признание. Признание в том, что эта война окончена, что все баррикады пали, что под обломками высокомерия и ненависти они нашли друг друга — израненных, испуганных, но живых. Они стояли так, казалось, целую вечность, в лунном свете заброшенной башни, два бывших врага, нашедшие в объятиях другого свое единственное спасение. Поцелуй постепенно замедлился, стал менее отчаянным, более глубоким и осознанным. Он стал говорить о чем-то большем, чем боль и страх. Он говорил о прощении. О начале. Когда их губы наконец разомкнулись, это было не резким разрывом, а медленным, неохотным расставанием. Они стояли, лоб касаясь лба, их дыхание по-прежнему было одним целым. Глаза Драко были закрыты, его длинные ресницы, слипшиеся от слез, отбрасывали тени на бледную кожу. По его щеке скатилась последняя, медленная слеза. Гарри не смахнул ее. Он просто смотрел на него, чувствуя, как его собственное сердце постепенно успокаивается, наполняясь странным, хрупким миром. Драко медленно открыл глаза. Серые, бездонные, сияющие влажным блеском. — Черт тебя побери, Поттер, — прошептал он снова, но на этот раз это звучало как молитва.