not meant to be seen

      Это происходит снова — Гвен открывает глаза, ощущая тело невесомым, чужим, и бредёт по лагерю, ступая по снегу в одних лишь носках.       Совсем не холодно.       Мёртвые дети стоят в стороне, прячась в тени деревьев, и почему-то не подходят ближе — словно чуют угрозу, словно перед ними невидимый барьер, словно ещё один шаг ближе и их заметит чудовище.       Дурное предчувствие скручивает желудок, Гвен оглядывает домики и решительно направляется к тому, где спит её брат, измученный звонком Похитителя, напуганный и пытающийся спрятать страх за гневом. Чёртов сукин сын, так надломивший Финни, поранивший нечто глубоко внутри, оставивший свои грязные следы глубоко внутри, вернулся и снова истязает, снова играет, снова причиняет боль — и Финни снова беспомощен.       Как бы она хотела лично снести тупому ублюдку башку.       Дверь открывается бесшумно и закрывается за её спиной — комнату освещает лишь лунный свет из окна, кажущийся гораздо ярче из-за огромного количества снега, и ей отлично видно все кровати.       Гвен замирает, сделав лишь пару шагов, и открывает рот, чтобы вскрикнуть, но не издаёт ни звука.       Над её спящим братом нависает Похититель.       Уродливая отрыжка преисподней, проклятый маньяк, которому положено жариться на адской сковородке, забрался на постель Финни, и его руки нагло скользят под пижамную кофту, оглаживая бока.       Боже, она сейчас блеванёт — или рухнет в обморок.       Она знала, что было в подвале, что делал Похититель и для чего похищал детей, но никогда не позволяла себе думать об этом слишком много, а теперь это прямо перед ней, теперь прямо перед ней беззащитный, спящий и ни о чём не знающий Финни лежит на кровати, всё ещё в наушниках, а Похититель лапает его под одеждой, шумно дышит и наверняка упивается моментом. — Любишь смотреть, Гвен?       Вопрос выдёргивает её из оцепенения, а издевательские глаза в прорезях маски так и просят проехаться по роже табуреткой. — Убери от него свои руки, ублюдок.       Похититель хмыкает, наклоняется и намеренно громко втягивает воздух, нюхает волосы, зарывается в них пальцами и играет с кудряшками. — Он изумительно пахнет. Знаешь, во время сна человек источает совершенно особенный запах, такой нежный, такой мягкий, так и хочется попробовать на вкус.       Ему всего семнадцать, он по-прежнему ребёнок, он не заслуживает переживать подобное дерьмо во второй раз от того же человека, и Гвен рвёт на части от собственного бессилия — топор предупреждающе прислонён к бортику, и рана на руке фантомно ноет.       Финни никогда себя не простит, если с ней что-то случится из-за того, что она защищала его.       Но стоять в стороне, наблюдая, позволяя Похитителю провести ладонью по бедру и подхватить под коленом — Гвен срывается, кричит и бросается вперёд, и плевать, что дальше, но незримая сила парализует ноги под тихий смешок. — Ты ничего не сможешь сделать, девочка. Смирись.       Он закидывает ногу на себя, просунув ладонь и сжав ягодицу, и Финни всё ещё не просыпается, только коротко бормочет что-то неразборчивое. — Не волнуйся, я не собираюсь причинять ему боль. Я позабочусь о нём.       Хочется спросить, с каких пор изнасилование стало заботой, но произносить это слово вслух кажется омерзительным, неправильным, кощунственным, и она молчит, кусая губу и проклиная свою слабость. Брат нуждается в ней как никогда, она должна что-то предпринять, должна ему помочь, должна его спасти — ведь в прошлый раз не смогла, ведь в прошлый раз разбиралась слишком долго, ведь в прошлый раз ему пришлось спасать себя самостоятельно и стать убийцей.       Но она не научилась управлять своими силами, и сейчас, когда мысли носятся растревоженным ульем, а голос брата не зовёт её, никак не получается собраться и откинуть Похитителя подальше, желательно проломив им пару стен. — Он всегда был особенным, мой Финни. — Он не твой, сукин ты сын, слышишь меня! Не твой и твоим никогда не будет!       Слёзы жгут глаза, а Похитителю всё равно, что она говорит — он задирает кофту до шеи, срывает с мерзким хлюпаньем нижнюю часть маски и жадно лижет соски, плавно опускаясь ниже, и на коже остаётся кровавый след.       Потому что вместе с маской он вырвал себе плоть с лица.       Желчь давит на пищевод, она в ужасе закрывает рот ладонью, но не может перестать смотреть, не может заставить себя отвернуться, пряча взгляд, отгораживаясь от происходящего, оставляя Финни наедине с этим — она не была рядом в том подвале, но она рядом сейчас, но сейчас она знает, что случилось, но после она сможет помочь, подобрать верные слова.       Похититель, превратившийся в жуткого ледяного зомби-призрака, кажется ожившей картинкой с постера к ужастику, но не реальностью, и какая-то часть, глупая часть неё воспринимает это дурным сном, горячечным бредом, а не реальностью.       Насколько же плохо и страшно было Финни, когда подобное творил живой человек, обычный взрослый мужчина, ничем не выделяющийся из толпы?       Наверное, поэтому он и не смог завести друзей, подпустить к себе кого-то — ведь как угадать маньяка, когда он не похож на маньяка? Ведь тогда, остановившись и решив помочь мужчине, уронившему продукты, Финни не мог и представить, что последует — потому что извращенцы не носят табличку «я извращенец», они не кажутся опасными, у них опрятная одежда, приличная работа, чистая машина, ухоженный дом, собака и семья, и как можно узнать, кто есть кто?       Финни так боится снова оказаться раненным, снова оказаться в руках плохого человека, что отталкивает вообще все протянутые руки — даже её.       Почему она не думала об этом больше, почему она тогда не подумала об этом, почему тогда позволила ему отдалиться, почему не попыталась свести его с Донной, почему не таскала его с собой на вечеринки, почему, почему, почему —       Гвен рыдает, и ей так ужасно жаль.       Потому что она знает, что будет потом, что Финни, не оправившийся после плена, увязнет в этом болоте ещё глубже, ещё прочнее, и вытащить его станет ещё труднее — вернулся с того света один раз, что помешает вернуться второй, третий, четвёртый? Что помешает ему возвращаться каждую ночь, едва Финни закроет глаза, и забирать назад, на старый матрас среди голых бетонных стен?       Ничего. — Прекрати, просто прекрати, господи, почему ты мучаешь его?..       Похититель открывается от вылизывания живота её брата и поднимает голову, являя целиком своё уродство, и она блюёт на пол — вот эта мерзость касается Финни. — Мучаю? Разве похоже, что ему больно? К тому же, он мой особенный мальчик, и что бы ты ни вопила, всегда им будет. Я никогда не отпущу его, Гвен — как и он никогда не отпустит меня.       Впервые Гвен ненавидит свои способности настолько сильно, всей душой — если бы не тот блядский звонок, то этого бы не случилось, они остались бы дома, и Похититель не добрался бы до Финни, запертый в лагере. Она сама, своими руками привела брата сюда, привела к одержимому им маньяку, привела и отдала на растерзание, привела и не способна уберечь.       Это её вина.       А Похититель, подмигнув, будто они старые друзья или хорошие знакомые, возвращается к Финни — стягивая одним движением штаны с трусами и носками, отбрасывая на пол, и устраивает кажущиеся невообразимо хрупкими ноги на предплечьях.       Гвен ударяет бейсбольной битой осознание — любуется, мудак разглядывает и наслаждается, а Финни спит, не выказывая недовольства, не сопротивляясь, молчаливый, податливый, послушный. — Прекрасный вид. За эти три года он стал ещё прелестнее, разве нет?       Она никогда не хотела видеть своего брата без одежды, никогда не хотела застать его в таком положении, но она не может проснуться, не может помешать, не может ничего — потому что Похититель не хочет, потому что ему нужно сломать Финни, ранить побольнее, и что может быть хуже, унизительнее, чем заставить её смотреть на это?       Ублюдок точно позвонит и в подробностях расскажет о случившемся, и когда Финни спросит у неё, правда ли это, она не сумеет солгать — и Финни окончательно и, быть может, необратимо закроется от неё, не в силах справиться со стыдом и виной. — Ты заплатишь за это. — Неужели? И что ты сделаешь — убьёшь меня?       Он смеётся, ощущая себя абсолютным победителем, ощущая себя хозяином ситуации, упиваясь властью, а Гвен клянётся себе, что чего бы ни стоило — она обязательно отправит Похитителя обратно в ад.       Финни ёрзает, слегка хмурится, Гвен молится, чтобы он проснулся, но молитвы остаются без ответа — Финни спит и видит сны, кажется, не очень хорошие, а Похититель накрывает ладонью его член и дрочит, склоняется и засовывает язык в рот в уродской пародии на поцелуй, и Гвен знает, знает, чёрт подери, что происходит с парнями в таком возрасте, что это нормально, но когда Финни низко, тихо стонет, всё становится совсем кошмарно.       А Похититель посмеивается, довольный, и расстёгивает свои брюки, и Гвен в отвращении опускает глаза, потому что это выше её сил, потому что ту мерзость, которую он достал, едва ли можно назвать членом — и потому что поза не оставляет вариантов, потому что она понимает, что он делает, и дурацкое воображение против воли рисует образ того, как ладонь без кожи обхватывает оба члена, соединяя, и двигается, доставляя синхронное удовольствие.       Даже сквозь заткнутые уши она слышит постанывания — их обоих.       Грёбанный мерзкий, подлый, паскудный, эгоистичный, жадный, тупой, жалкий ублюдок, как же Гвен ненавидит его — она рыдает навзрыд, она плачет заранее, потому что потом плакать будет нельзя, потому что потом будет не до её боли, потому что потом ей придётся держать Финни так крепко, как только возможно, чтобы он не рухнул, разбиваясь в пыль.       Всё должно было быть иначе, когда она собиралась сюда, то даже представить не могла, кого они встретят — если бы только она знала, если бы только знала тогда, то ни за что не сделала бы и шагу в сторону лагеря, молчала и терпела, только бы уберечь Финни от Похитителя, только бы не доломать то, что сохранилось, то, что он осторожно чинил эти три года, восстанавливая по крупице.       И теперь всё насмарку, полный регресс, начинать с начала, всё по новой, и она уже слышит его крики из спальни по ночам. — Посмотри, Гвен, посмотри, как твоему брату хорошо со мной — думаешь, кто-то другой сможет доставить ему такое удовольствие? Думаешь, он позволит кому-то другому доставить ему удовольствие?       Гвен поднимает глаза и плюёт в его сторону, а он хохочет и кончает, смешивая свою сперму и сперму Финни, растёкшуюся на животе — пачкая его, помечая, присваивая, шрамируя, и Гвен мечтает впиться зубами в глотку и вырвать нахер кадык. — В следующую нашу встречу я убью тебя — ничего личного, прости. Он отнял у меня брата, я отниму у него сестру.       И всё прекращается, она подрывается на своей кровати, загнанно дыша, и торопливо утирает слёзы с лица, вставая и хватая со стула свою футболку — остальные спят, и она на цыпочках подходит к Финни, прикусывая щеку, чтобы сдержать рвущиеся всхлипы.       Его одежда валяется на полу, а живот испачкан.       Ей так жаль, она мысленно просит у него прощения, беззвучно плачет и осторожно вытирает его — потому что она должна хранить этот секрет так долго, как сможет, потому что он заслуживает ещё чуть-чуть пожить без знания о том, что произошло.