Again

Чей-то голос раздался из-за спины: — Давай, ещё немного, ты сможешь! Но эти слова потерялись в грохоте его собственного сердца, гулко стучавшего в ушах, и металлическом скрипе, что издавала скакалка, взвивавшаяся и опускавшаяся между двух неподвижных кукол. Мир сузился до тонкой ленты моста, где он, шатаясь, нёс на руках чужого младенца, хрупкого и беззащитного, и боялся его уронить. Каждый прыжок отзывался острой, пронизывающей болью в раненом плече, а ноги, казалось, вот-вот соскользнут с моста. Младенец, словно поняв, заплакал, когда Ки-хун, чудом удержавшись, пошатнулся, едва не упав вниз. Скакалка стала вращаться быстрее, и каждое движение вперёд стоило неимоверных усилий. Перепрыгнув через провал, он поспешил, насколько позволяли силы, преодолеть оставшуюся часть моста. Финиш был совсем близко, когда, словно призрак, на той стороне возник Игрок 096. Мужчина шагнул ближе к краю, ожидая Ки-хуна там, где кончался мост. И вот, из последних сил, едва ступив на твёрдую площадку, Ки-хун ощутил мощный толчок. Младенец вновь истошно заплакал. Ки-хун отчаянно попытался удержаться, но рука ухватила лишь воздух, и он полетел назад, в пустоту, не чувствуя под собой земли. Ки-хун резко вздрогнул и распахнул глаза. Сердце забилось в бешеном ритме. Мир принял очертания комнаты, а сам Ки-хун лежал на своей постели. Это был всего лишь кошмар, а недалеко от него действительно плакал ребёнок. Укутанный в ту же спортивную кофту, что принадлежала его матери, он теперь находился в руках госпожи Гым-джы. Она, со знанием дела, плавно покачивала малыша, в то время как его мать сидела на краю кровати и смотрела на них с тревогой в глазах. Её лицо было бледным и измождённым, выдавая недавние роды и, несомненно, ужасы пережитой игры. Ки-хун приподнялся, и движение это отозвалось в плече. Резкая боль, словно огненная стрела, пронзила спину и руку. Он сел, решив ещё раз взглянуть на свою рану. Осторожно оттянув край рукава футболки и немного изогнувшись, уставился на плечо. Ки-хун, конечно, знал, что рана была не самой приятной, но сейчас её вид заставил желудок сжаться. Дело было не в том, что она выглядела совсем уж скверно, но подсознательная мысль о том, что эта рана принадлежала ему, делала её куда более ужасной, чем она была. Кровь застыла густой коркой посередине, а рука и одежда были покрыты засохшими пятнами его собственной крови и немного чужой. Сразу после завершения игры Ки-хун хотел пойти промыть полученную рану и хотя бы попытаться отстирать окровавленную футболку, но как только они вернулись в комнату, он подумал, что сейчас отдохнёт несколько минут и уже потом пойдёт к умывальникам. К его удивлению, наручников не надели — Ки-хун сперва списал это на ранение в руку, но затем, поразмыслив, пришёл к выводу, что его последняя выходка была куда менее значительной, нежели та, прошлая, когда он впервые, во всей полноте, ощутил отчаяние своего поражения. Войдя в комнату после игры, он опустился на край своей кровати, и взгляд его заскользил по фигурам входящих игроков. Среди выживших, он заметил, была и шаманка. Она окинула его изучающим взглядом, задержавшись на мгновение на ране, а затем, отвернувшись, безмолвно проследовала дальше. Но никто из её спутников не шёл следом за ней. Ки-хуну хотелось пересчитать, сколько же игроков, в конце концов, пережили это испытание, но в голове всё плыло и кружилось, и он лишь слегка прилёг, и не заметил, как задремал. И вот этот кошмар вытащил разум из объятий сна. Ки-хун поднялся и, слегка качаясь, побрёл к дверям. Сейчас ему необходима была вода, чтобы смыть с себя засохшую корку крови и липкий пот, покрывавший кожу. Охранник, к его облегчению, пропустил его без единого слова. Отражение в зеркале показалось ему довольно пугающим, лицо походило на маску мертвеца. Лицо и губы его побледнели, а под глазами залегли глубокие тёмные тени. Он всё никак не решался коснуться раны. Ки-хун вновь оглядел себя, и ему показалось, что в зеркале отразился призрак — он так похудел за все эти дни, что с трудом узнавал в отражении того человека, каким он когда-то был. «Возможно, я и правда всего лишь тень». Ки-хун осторожно провёл мокрой тканью по испачканной кровью руке. Кожа вокруг раны отозвалась новой порцией боли, а вниз побежали алые капли воды. Когда он, наконец, очистил рану и тело, то намочил всю футболку под краном и попытался её отстирать. К виду крови он давно уже привык, особенно после первых игр, но даже так, надевать эту грязную ткань ему совсем не хотелось. Очень не хватало какого-нибудь мыла или порошка, но даже без них большая часть крови ушла в умывальник, хотя пятна, конечно, остались на месте. Впрочем, это была наименьшая из его проблем. Он отжал футболку от лишней воды и снова её надел. Влажная ткань облепила усталое тело, и холод её вызвал лёгкую дрожь, пробежавшую по коже. Ки-хун поспешил вернуться в комнату, спасаясь от этого пронизывающего ощущения. Он сразу заметил, что ребёнок всё ещё плачет. Ки-хун мало что смыслил в младенцах, но, конечно же, знал, что они иногда плачут. Он помнил, как его собственная дочь, когда была совсем ещё крохой, часто плакала по ночам, изматывая обоих родителей. Это время он вспоминал с теплотой, несмотря на все тяготы молодой семьи. Плач напомнил ему то время, когда он был счастлив, а его жизнь была простой и хорошей — красивая жена, любимый ребёнок, работа и друзья. Из размышлений выдернул чей-то голос: — Ваш младенец мешает мне отдохнуть! Не могли бы вы его как-нибудь… — один из игроков, мужчина со знаком кружка, неопределённо махнул рукой в воздухе, подбирая слова, — заткнуть. — Верно, — поддержал другой игрок, — мы и так все вымотаны играми, а тут ещё этот ребёнок. — Простите… — Чун-хи слегка склонила голову в их сторону. — Она скоро успокоится, извините. Ки-хун подошёл к Чун-хи и Гым-дже с ребёнком: — Как малышка? Она в порядке? — Что-то её беспокоит. Может быть, у неё заболел живот, — Гым-джа, покачивая ребёнка на руках, нежно провела ладонью, утешая её, — Её стоит показать врачу, когда выберемся. Но всё будет хорошо. Она улыбнулась и посмотрела на Чун-хи: — Ложись, отдохни, тебе надо набраться сил. Мы ведь не знаем, какая будет дальше игра. Ты должна выжить ради малышки. Не беспокойся, я пока за ней присмотрю. Чун-хи слабо улыбнулась в ответ. Зато Ки-хун знал, какая дальше будет игра. И что было ещё страшнее, он знал, что малышку заставят играть. Сердце его сжалось от внезапно нахлынувшего беспокойства — а что, если на этот раз ему не удастся её защитить? Он окинул комнату беглым взглядом, и в его глазах отразился страх: в этот раз выжили совсем другие игроки, и кто знает, как поведут себя эти люди в следующих испытаниях? Он, конечно, знал, какая завтра будет игра, но вот чего ожидать от них, знать он не мог. Уже нашлось несколько недовольных, и что будет, если они решат избавиться от младенца, просто чтобы он не мешал? Руки невольно сжались в кулаки, когда в памяти всплыл кошмарный финал этих игр, где все сговорились убить дитя. Другим тоже, скорее всего, может прийти в голову подобное решение. Воспоминание о недавнем сне, где он падал с моста вместе с младенцем, лишь усилило тревогу, и она разлилась по венам, словно яд. Он поискал глазами того игрока, что толкал остальных на мосту. Тот выжил, он сидел на своей кровати и о чём-то шептался с другим, и Ки-хун, глядя на него, вновь ощутил ту панику и леденящий ужас, что охватили его во сне. А ещё смутная догадка заскреблась где-то на краю сознания: «Я не справлюсь с младенцем с этой раной». Нужно было придумать хоть что-то, какой-то план, чтобы спасти ребёнка от той же участи, что и в прошлом, особенно теперь, когда рана в руке сильно уменьшала даже его собственные шансы на выживание. И хотя Чун-хи на этот раз не хромала на ногу, как в прошлом, и была относительно здорова, её состояние после недавних родов вряд ли позволило бы ей безопасно перенести малыша через мост. Ки-хун, с тяжестью в груди, обратился к женщинам, и голос его прозвучал немного глухо: — Они… они могут заставить малышку участвовать в следующей игре. Как игрока. Я хочу… попробовать остановить их. — Что? — вырвалось у одной. — Это же нелепо… — Ён-сик высунулся с верхней койки, и в его голосе слышалось недоверие. — Зачем им так поступать? Мне кажется, этого не произойдёт. — Верно, — поддержала Гым-джа, переводя взгляд с Ён-сика на Ки-хуна, словно ища подтверждения своим словам. — Разве они могут заставить малышку играть? Она ведь даже ходить не умеет. — Мама права. Она не сможет играть. Кто додумается до такого? Кажется, вы немного драматизируете. — Но ведь в прошлый раз они так и поступили! — выпалил Ки-хун и тут же удивился собственной вспышке, особенно голосу с нотой обиды. «В прошлый раз так поступили? Вот идиот, как можно было такое сказать». — На вашей прошлой игре кто-то тоже родил младенца? — тихо спросила Чун-хи. — Да… Да, — Ки-хун ощутил странное облегчение оттого, что его слова не вызвали недоумения и вопросов. — И они заставили их играть. — И… что с ними случилось потом? Ки-хун не нашёл на это ответа, он просто не знал, что сказать. Что он спас малыша ценой собственной жизни? Так и остался молча стоять, чувствуя себя, словно немой. Другие расценили его молчание иначе. — Ну-ну, — Гым-джа присела рядом с Чун-хи и мягко, ободряюще положила руку ей на плечо. — Мы не дадим малышку в обиду и сделаем всё, чтобы вас спасти, верно? — Она обвела взглядом команду, и каждый кивнул в ответ. — Вы не должны из-за меня страдать… Простите меня… — на глазах Чун-хи выступили слёзы, и она потупила взгляд. — Я не хочу быть для вас обузой. — Ты не обуза для нас. Мы все хотим защитить малышку. Не волнуйся, ладно? Хи-Сон тоже начнёт беспокоиться, когда её мама плачет. — Гым-джа повернула младенца к Чун-хи. Девочка, казалось, наконец-то спала. Чун-хи осторожно взяла ребёнка на руки и прижала к груди. Глядя на её маленькое лицо, она слегка улыбнулась, обратившись к другим: — Спасибо. Что-то сдавило грудь Ки-хуна. Он просто обязан спасти малыша любой ценой. Почему эти твари могут поступать так жестоко? В нём вспыхнула искра гнева. Поднявшись, он сжал кулаки. — Эй! — Ки-хун нашёл взглядом камеру. Пытаясь придать решимости голосу, он нахмурил брови, повторил громче, и голос почти не дрожал: — Эй, ублюдок! Надеюсь, ты хорошо проводишь время, глядя, как по твоей вине страдает невинный ребёнок? Он перевёл дыхание. Почувствовал чей-то взгляд за своей спиной. Чун-хи покачала головой, мол, не стоит этого делать. Но её красные от слёз глаза, измождённый вид и младенец в руках лишь подхлестнули его продолжить: — Если бы это были твоя жена и ребёнок, ты бы так же с ними обошёлся? Позволил бы им умереть, отправил играть в смертельные игры? Ки-хун посмотрел на пару солдат у дверей, направился к ним: — Разве ребёнок подписывал соглашение на участие в играх, как все остальные? А как же ваше равенство и демократия? Ки-хун не стал подходить к ним слишком близко, так как знал, с кем имеет дело. Снова взглянул на камеру: — Вы, ублюдки, способны на всё — заставить младенца играть наравне со взрослыми мужчинами, убить любого из нас, натравить друг против друга, словно собак. Вы не способны лишь на одно… быть людьми. Солдат поднял автомат, направив Ки-хуну в грудь. Молчаливый приказ заставил остановиться и отступить. Ки-хун снова бросил сердитый взгляд на камеру и вернулся назад.

***

Ин-хо, не отрываясь, следил за экраном, и каждое слово Ки-хуна словно впивалось в него. Незаметно для тех, кто сидел вокруг, он до боли сжал подлокотники кресла, зная, что перчатки скроют побелевшие костяшки пальцев и едва уловимую дрожь в руках. Он не мог обернуться на ВИПов и рассмотреть их реакцию, но чувствовал кожей их возбуждение и интерес к развернувшейся в зале сцене. Хоть они и молчали, но лишь оттого, что внимательно смотрели на зрелище, устроенное Ки-хуном, и наслаждались им. С жадным предвкушением ловили слова, которые Ки-хун, несомненно, адресовал ему, и даже не догадывались, какую бурю эмоций они вызывали в Ведущем. Маска отлично скрывала то, что не предназначалось для посторонних глаз. Первой пришла вспышка гнева, и ощущалась она фальшиво и слабо, поэтому быстро сменилась какой-то ноющей болью в груди. Словно что-то такое заскреблось на краю души, как фантомная боль, которую нечем унять. В последние дни эта боль была с ним постоянно, немного теряясь на фоне других мыслей и дел. Это сбивало с толку и злило, потому что Ин-хо не мог её разобрать и понять. И вот теперь она снова поднялась с глубины груди. Но за ней пришло нечто куда более пугающее: холодное прикосновение страха. Неясная тревога вспыхнула рядом с той же болью в груди и, сжав подлокотники кресла и расправив напряжённые плечи, Ин-хо усилием воли, как обычно он делал по жизни, постарался эти чувства заткнуть. И вот, в комнате, утопающей в изысканной роскоши, где находились Ин-хо и ВИП-гости, собравшиеся поглазеть на игру, раздался довольный смех. Мужчина в золотой маске Птицы, что скрывала половину лица, был в стельку пьян, и, хуже того, запах его алкоголя ощущался даже сквозь маску Ин-хо. Нижнюю часть лица мужчины исказила хмельная улыбка, когда он обернулся к другим гостям, чтобы поделиться восторгом и обсудить то, что произошло. — Эй, вы слышали? Спрашивает, отправил бы я жену! Я бы вот посмотрел, как она борется с ними за жизнь. Она только и делает, что тратит деньги, — и снова зашёлся смехом, — было бы на что посмотреть! Остальные с радостью подхватили его диалог: — Точно, а про младенца. Заставить его играть? О чём это он говорит? — А этот мужик всё не сдаётся. Откуда в нём столько энтузиазма? Он просто вишня на этом кровавом торте, — в голосе ВИПа послышались ноты довольства и восхищения. — Согласитесь, взять его в эту игру было лучшим решением, да? Женщина в Кошачьей маске потянулась на диване с грацией хищницы, словно сама была из семейства кошачьих. Поднесла бокал к губам и лениво покрутила в нём вино, но не стала пить. Лицо её было скрыто под маской и не выдавало почти ничего. Но тонкие губы едва заметно изогнулись вверх. — Так, может, нам и впрямь сделать младенца игроком? Ин-хо ощутил, как воздух вокруг наполнился хищным предвкушением, как идея об этом взбудоражила их сердца. Сам же Ин-хо ощутил злость. — Мы просто обязаны так поступить! Вы только представьте, какая ирония! — ВИП в маске Медведя пришёл в восторг, взмахнув руками перед собой. — Он же, видимо, хотел это предотвратить, но сам станет тому причиной. — И всё-таки, как и сказал 456-й, ребёнок действительно не подписывал соглашение на участие в играх, — послышался голос ВИП-гостя в Буйволиной маске с рогами. — К тому же, — он сделал многозначительную паузу, — он не способен играть. Какой от него будет толк в игре? — Верно, он не способен принимать такие решения, но! — ещё один ВИП поднял указательный палец вверх. — Его мать уже сделала это за него. Она автоматически дала согласие на участие ребёнка в играх, приняв решение участвовать беременной. — И вы думаете, это будет интересно? — А что скажет на этот счёт наш Ведущий? — лениво покачивая бокал в руках, женщина в Кошачьей маске обратила свой взгляд на Ин-хо. Ин-хо не знал, что он скажет на этот счёт, поэтому ответил не сразу. Он думал про ситуацию и не мог понять, как всё повернуло в такое русло и представить не мог, с чего вдруг Ки-хун сказал такие слова. «Разве что он…» — Ин-хо не позволил мысли развиться дальше. Вместо этого стал обдумывать способ, как предотвратить ужасный исход. Он, наверное, мог бы себе признаться в том, что просто хочет защитить ребёнка и мать, но вместо этого выбрал для чувств привычный маршрут. Он подумал о том, что не даст этим людям ничего предпринять. Ему по какой-то причине стало тошно от ВИП-гостей — от их слов, от их пьяного смеха, от образа мыслей — всё это его раздражало, и он признался себе, что просто не даст этим людям здесь что-то решать. После того как он снова их встретил, то подумал о том, что настоящий мусор здесь — это они. — Господин Ведущий? — У меня есть идея получше, — прозвучал изменённый маской голос Ин-хо, и ничто в нём не выдало истинных чувств. — Мы можем предложить игрокам самим решить судьбу младенца. — Вау! А наш Ведущий никогда нас не разочаровывает! — один из ВИПов явно был впечатлён, но другой решил уточнить: — Что вы предлагаете? — Я предлагаю предоставить игрокам выбор — либо ввести ребёнка в игру, либо отпустить его домой вместе с матерью и деньгами, которые она успела выиграть. И, разумеется, в первом случае призовой фонд останется тем же, только количество игроков возрастёт. Послышалось несколько удивлённо-одобрительных возгласов, но напившийся ВИП словно бы протрезвел и поспешил перебить других: — Но я же поставил на 222-ю, и что это будет значить? Медвежья маска так сильно проникся идеей, что сразу начал его убеждать: — Да брось, только представь, какое это будет зрелище! Я уже предвкушаю это голосование. Она всё равно проиграет, посмотри на неё. Она же только родила, я бы на твоём месте не рассчитывал на эту ставку всерьёз. — Ладно, ладно, — ВИП махнул рукой, — пожертвую собой ради вашего веселья! Мне и самому кажется это довольно интересным, но у меня есть одно условие. — И какое же? — Пусть голосование состоится утром. Когда наступил вечер, в общую комнату вошли солдаты. Ин-хо наблюдал за происходящим, сидя уже в собственном кабинете. Он снял маску и привычно налил себе виски в бокал. Эта дурная привычка прямо сейчас была единственной вещью, что помогала заглушить непонятный гул мыслей и чувств, преследовавший его в последние дни без конца. Ин-хо отметил, как оживились игроки, готовясь голосовать. Но вместо этого им предложили другое. — Просим всех игроков выслушать наше объявление, — солдат в маске с квадратом сделал паузу, дожидаясь, пока все обратят на него внимание. — В этот раз голосования за продолжение игр не будет. В зале поднялся шум, озадаченные люди стали переговариваться между собой. Кто-то спросил: — Почему? Ему сразу ответил другой игрок: — А ты разве не видишь, что нас, кружочков, больше, чем вас? Зачем тратить время зря, мы всё равно продолжим, я прав? — игрок посмотрел на солдат. — Вместо вопроса о продолжении игр, мы предлагаем каждому из вас равную возможность высказать своё мнение в открытом демократическом голосовании по вопросу присоединения к играм нового участника. Как вы знаете, основа наших игр — честность, равенство и уважение к выбору каждого. — О ком это вы говорите? — Хён-джу вышла вперёд, обращаясь к солдатам. Она стала чуть впереди Чун-хи, как бы прикрывая её и младенца от них. — Мы предлагаем проголосовать за присоединение к играм ребёнка Игрока 222. Несколько секунд изумлённой тишины, и комната взорвалась голосами. Ин-хо наблюдал, как менялось лицо Ки-хуна. Как округлялись его глаза, как в изумлении он приоткрыл рот. Меж сведённых бровей пролегла глубокая складка, а во взгляде едва заметно промелькнуло отчаяние, но затем — надежда. Чун-хи съёжилась под десятками взглядов, обращённых к ней и ребёнку. Малышка, словно почувствовав что-то, заплакала на руках. Рядом с ними была вся их команда: Гым-хжа вместе с Ён-сиком, Хён-джу, Ки-хун и Дэ-хо. Они стали как бы вокруг, прикрывая от взглядов других. — Не волнуйся, — Дэ-хо неловко протянул руку, словно собираясь утешить малышку либо Чун-хи, но потом передумал и опустил, — Мы все проголосуем против того, чтобы малышка участвовала в играх, да? Кто-то из игроков снова обратился к солдатам: — И зачем нам это делать? Зачем за это голосовать? — Да, верно. Присоединить ребёнка к играм? Ну и бред! — Нам что, придётся делить выигрыш с этим младенцем? Солдаты продолжили говорить: — Всё верно. Если вы проголосуете за присоединение ребёнка к играм, то станет на одного участника больше, но призовой фонд останется неизменным. — И кто за это проголосует? Мы что тут, по-вашему, совсем дураки? — Если большинство голосов будет против, ребёнок покинет это место. Однако его мать тоже будет вынуждена прекратить игру и, в таком случае, она получит свою долю выигранных денег и отправится с ребёнком домой. Ин-хо снова услышал с экрана возбуждённый гул голосов. Он был почти уверен в том, что игроки всё же выберут второй вариант. Ему хотелось, чтобы это произошло. Голосование было единственным вариантом устроить всё так, чтобы ВИП-гости остались ни с чем, а ребёнок и мать безопасно покинули игры. Но им предстояло пережить эту ночь. Именно на это ВИПы и рассчитывали, с жадностью представляя, как начнётся резня и хаос — одной такой ночи им, видимо, было мало. Всё что он мог сделать — это лишь предложить свою личную помощь.

***

Несколько игроков, проходя мимо, окинули команду Ки-хуна взглядом, и, чуть приостановившись, завели разговор: — Вам не кажется, что этот мужик слишком уж подозрительный? Вы только посмотрите, как он старается. Сначала перебил половину «крестиков», а затем вообще придумал идею ввести младенца в игру. — Точно, точно! Вы видели эту его сцену? «Как же ваше равенство? Где ваши порядки?» И вот теперь нас заставили голосовать, но я ни одного из их вариантов выбирать не хочу. — А может, это был его план изначально? Прикинулся добреньким, а потом раз — и половины «крестиков» нету, а теперь и вовсе отменили голосование за продолжение игр. Я уверен, он замышляет снова забрать выигрыш сам. — Ха-ха, точно. Я бы на их месте, — игрок кивнул в сторону команды Ки-хуна, — не доверял бы этому парню. Как будто случайно, их голос звучал чуть более громко, чем обычно бывает при разговорах вблизи. Ровно настолько, чтобы Ки-хун смог это услышать. И, разумеется, он их услышал. Ки-хун ощутил мимолётный укол обиды от этих безжалостных слов, но сейчас подобные пустяки не имели никакого значения. Он и не ждал, что кто-то из этих людей поймёт его мотивы, ему хотелось лишь не допустить той страшной участи для младенца. Он, бывало, размышлял о том, что случилось с малышкой после игры. «Бедный ребёнок стал сиротой, что с ней случилось в том прошлом? Она действительно стала победителем? Как сложилась в дальнейшем её судьба? Её сдали в приют или на удочерение? Либо же… просто убили..?». Теперь появился призрачный шанс на то, чтобы в самом деле позволить ребёнку и его матери выжить. Неужели руководство этой игры действительно прислушалось к его словам? Но с чего вдруг? Неужели Чун-хи и правда позволят уйти? Тревога внезапно кольнула в сердце: «Если голосование вообще состоится». С ужасающей ясностью стало понятно, что эта ночь для ребёнка станет опасной. В прошлый раз, после игры в скакалку, игроки, не колеблясь, решили малышку убить. Да, в тот раз вмешались солдаты и не дали им этого сделать, но теперь… Теперь ситуация была другой — Ки-хун уже знал, что голосование неспроста назначили утром. «Как в тот раз, перед ночью нашего бунта…». А значит, и в этот раз начнётся кошмар. Он обратился к команде: — Я думаю, этой ночью нам стоит снова дежурить по очереди. — Ки-хун пробежался взглядом по другим игрокам. Те разбились на группки и о чём-то шептались. — Они могут сговориться и… — Да, я думаю, нам так и следует поступить, — поддержала Хён-джу. — Нас ведь четверо, мы можем дежурить по двое. Будем меняться каждые несколько часов. — А что мы будем делать с голосованием? — Ён-сик нервно поправил очки. — Что если они проголосуют за то, чтобы ребёнка оставить? Гым-джа, крепко сжав руку Чун-хи, посмотрела на других игроков. — Мы будем голосовать против. Все проголосуем против. — произнесла она твёрдо, словно хотела убедить в этом не только других, но и саму себя. — Малышка и её мама завтра отправятся домой. — Но сколько нас? И сколько тех, кому всё равно? — Ён-сик кивнул в сторону группы, которая незадолго до этого обсуждала Ки-хуна. — Вы слышали, что они говорят? Они видят в ребёнке только обузу и думают, будто мы специально это подстроили всё. Они не проголосуют за то, чтобы отпустить ребёнка домой. Они могут дождаться игры и там… Ребёнок снова заплакал, и Гым-джа приложила палец к губам: — Хватит, ты пугаешь Хи-сон. — Чун-хи, — Дэ-хо пододвинулся ближе к ней, — Вам не стоит волноваться на этот счёт. Мы не дадим вас и малышку в обиду. — Он перевёл взгляд на Ки-хуна: — Я могу подежурить первым. — Мы также можем использовать пустые кровати как баррикады, — предложила Хён-джу. — Давайте подготовим их до отбоя, это даст нам шанс лучше защититься от них. Близилась ночь, а вместе с ней и время отбоя, и когда всё уже, казалось, было готово, в груди снова проснулась тревога. Ки-хун почувствовал, как рана в плече пульсирует и болит. Словно этого было мало — кости стало ломить, а глаза жгло, будто в них насыпали горсть песка. «У меня началась лихорадка… И как я справлюсь сегодняшней ночью?». Ки-хун решил выйти умыться и ещё раз осмотреть рану. Возможно, её стоило промыть сразу — тогда, глядишь, и всё было бы в порядке. Он открыл холодную воду и подставил ладонь под струю. По телу прошла волна мурашек, а чувствительная к холоду кожа стала болеть. Ки-хун отдёрнул руку, но заставил себя попытаться ещё. Нужно было хоть как-то сбить температуру. Ночь обещала быть долгой, и он не хотел становиться обузой для команды — напротив, он должен был сделать всё, чтобы им помочь. Он зачерпнул немного воды и слегка плеснул её на лицо. Тело свело судорогой, и его охватила дрожь. Было жутко холодно. Ки-хун стоял, опираясь на умывальник, с опущенной головой, и старался прийти в себя. Поднял взгляд в зеркало — и едва не подпрыгнул: за его спиной стоял солдат в чёрной маске. Ки-хун резко развернулся к нему лицом. Солдат, дождавшись этого, тихо произнёс: — Он желает вас видеть.