Связаны

Ким Чонин родился с золотой ложкой во рту. С самого начала — элитный детский сад, теннис по выходным, плавание, английский с носителем, обязательный фортепиано. Он был не просто любимым сыном — он был гордостью. И отец, Ким Ёнсок, не скрывал этого. Каждое увлечение сына встречалось поддержкой — ровно до того момента, пока это оставалось "для общего развития". Но стоило Чонину начать проявлять успех — приходила нагрузка. Секции превращались в тренировки, интерес — в обязанность, игры — в подготовку к соревнованиям. Он выгорал. Раз за разом. Он любил плавать — до первых медалей. Любил рисовать — до первой выставки в детской галерее. Любил биологию — до победы на олимпиаде. В семь лет он выиграл детский теннисный турнир. Едва снял кепку — отец сказал: “Хорошо. Теперь тренируй подачу, у тебя провал на второй.” С тех пор победы перестали приносить радость. Они были просто этапом до следующего требования. С каждым разом он учился не говорить "не хочу". Он просто бросал и шёл дальше. Слишком рано он понял: хочешь внимания — соответствуй. Хочешь признания — дотяни до результата. Хочешь пользоваться папиными деньгами — играй по папиным правилам. Так он стал идеальным сыном, наследником. И, в какой-то момент, его целью стало — не просто владеть отелем, а быть достойным этого владения. В 15–16 лет в семье пошёл разлад. Ссоры родителей становились громче, реже прекращались. Чонин начал подозревать мать в измене. Мужчина из Пекина, партнёр отца по проекту. Слишком частые визиты. Слишком вежливые улыбки. Он поделился с Кёнсу. Тот, несмотря на собственные проблемы, предложил: давай проследим. Просто узнаем. Они следили. И подтвердили. Чонин не закатил сцену. Не устроил истерику. Он просто... замолчал. Стал отвечать вниманием девочкам. Стал флиртовать чаще. Громче. Появлялся с ними в номерах отелей их сети, объясняя отцу: — Мне проще делать домашку не под ваши с мамой скандалы. Отец ничего не говорил. Был занят. Бракоразводный процесс, падение акций, борьба за сеть. Чонин наблюдал: ссоры, подарки, новые ссоры, колье, примирения. До тех пор, пока не наступил финал. Мать уехала. К любовнику. В Пекин. После того как мать уехала, он впервые вернулся в дом, где пахло дорогим вином и пустотой. Снял пиджак, прошёл в гостиную, где ещё стоял её бокал, и понял — даже стены звучат иначе, когда никто не ждёт. Он остался с отцом. Не потому что выбрал. Потому что "так надо". С тех пор он перестал ассоциировать дом с безопасностью, а представления об идеальном институте семьи рухнули как биржа при экономическом кризисе. Кёнсу стал для него «нестабильным островком стабильности» — тем, рядом с кем не нужно было быть идеальным. Иногда достаточно было просто молчать рядом.

****

Запах пота и кондиционированного воздуха был странно успокаивающим. Зал почти пустой. Только ритмичный лязг блинов, глухие удары по груше, и отражение тела в зеркале. Чонин стоял у стойки со штангой. Майка прилипала к спине. Дыхание — ровное. Лицо — собранное. Не было ни следа от бокалов, которые он держал вчера. Ни одной чужой вещи в номере. Ни одного смазанного следа на постели. Он не напился. Не сорвался. Он — выстоял. И пока стоит — будет качать корпус. Дисциплина была его новой формой злости. Если уж не может контролировать Кёнсу — будет контролировать хотя бы вес. Он зафиксировал гриф, вытер руки полотенцем и подошёл к турнику. Потянулся. В airpods играл ритмичный плейлист, телефон лежал на скамейке. В такую рань зал был почти безжизненным — кроме редких фигур, что двигались как призраки из зеркал. Но были исключения. — Ты выглядишь так, будто тебя сожгли, но ты выжил, — раздался голос. Он скользнул взглядом вправо. У беговой дорожки стояла девушка — из тех, что появлялись в клубе чаще, чем преподаватели на парах. Высокая, с волнистыми волосами, собранными в хвост, в спортивном комбинезоне, где молния на груди была расстёгнута чуть больше, чем следует. Кошачий разрез глаз, уверенный изгиб губ, и тембр — чуть ниже девичьего, с хищным оттенком. Имя всплыло в памяти: Чон Миджин. Дочка рекламного магната. Прекрасно знала, как продавать обложку. — Спасибо за поэзию. Ты всегда так начинаешь флирт? — лениво произнёс он, хватаясь за перекладину. — Только когда вижу, как альфа-хищник страдает молча. Это возбуждает, — она усмехнулась, делая пару шагов ближе. Он подтянулся. Опустился. Снова. Без спешки. Плечи двигались под кожей, как живая механика, мышцы тянулись и перекатывались, отражаясь в зеркале по обе стороны. — Шесть утра, Миджин. Страдать будут все. Как минимум до обеда. Она остановилась у соседнего ряда дорожек, включила режим бега — ритм мягкий, ровный. Тело двигалось в такт басу в её наушниках, но время от времени взгляд скользил по зеркалу — туда, где Чонин снова поднимался на турнике. Не впритык — но достаточно близко, чтобы запах её парфюма — сладкий, с едва уловимой пудровой нотой — вплёлся в воздух между ними. Он чувствовал, как этот запах перемешивается с потом и металлом, создавая аромат живого тела. — С тобой интересно, Ким. Ты весь такой... латентно разбитый. Он опустился с турника. Медленно. Встал прямо. Пот потёк по шее, затерялся под воротом майки. Подошёл ближе, на полшага. — Вы, женщины, такие удивительные и милые в своём синдроме спасателя. Но у тебя он подаётся с каким-то токсичным флёром, — сказал он, опуская голос, почти касаясь им её кожи. — Это... тоже возбуждает. Минджин фыркнула, будто принимая вызов. — Я после тренировки в Starbucks, не хочешь со мной? — она провела пальцем от его груди до пупка, не прикасаясь полностью, только обозначая траекторию. Он проследил за этим жестом, ощутив не столько прикосновение, сколько его обещание. Вздохнул. Усмехнулся. — Извини, малыш, но... — начал он, прежде чем услышал звонок в ухе. Взгляд на телефон. На экране — “До Кёнсу”. Без эмодзи. Без лишних слов. Только имя. Триггер, от которого внутри всё щёлкнуло. Чонин коротко хмыкнул, вытер шею полотенцем и нажал приём, пожав плечами перед Миджин в жесте: «извини, не сейчас». — Что-то случилось, До? — голос ленивый, ровный. Но взгляд — уже не на Миджин. — Почему сразу что-то случилось? — фыркнул Кёнсу. — Соскучился? — усмехнулся Ким, снова хватаясь за перекладину. — Ага, как мой отец по девяностым, — ответил тот. Чонин ухмыльнулся, поднимая тело вверх. Каждое движение отзывалось натяжением сухожилий и глухим дыханием в микрофон. — Ты там ебёшься, что ли? — Ага, с железным человеком, — хмыкнул Ким. — Я в тренажёрке, забыл? — Я помню, но подъебнуть — святое дело. У меня кардио, мне скучно. — У тебя просто не те кардио, — усмехнулся Чонин, — Или ты решил побегать под мои стоны, пока я тягаю штангу? Фетиш, хён? Пауза. На другом конце провода — тишина. Та самая, густая, где слышно дыхание. Миджин краем глаза бросила взгляд через зеркальную стену. Она бежала ровно, но губы чуть приоткрылись, будто слушала не музыку, а их дыхание — синхронное, совпадающее. "Ещё и губу наверно прикусил", — пронеслось у Чонина в голове. Он усмехнулся сам себе. — По такой логике от моей задышки тебя должно приложить штангой. Оно того стоит, — сказал Кёнсу, и чуть помедлив, добавил, — у наших отцов деловая встреча сегодня, ты в курсе? — Пока нет, — Чонин нахмурился, подхватывая телефон и направляясь к беговым дорожкам. Миджин уже перешла на шаг, делая вид, что смотрит в сторону. Он выбрал дорожку у самой стены, но ощущал её присутствие кожей. — Что будут обсуждать? — Слияние, — ответил Кёнсу. Голос был странно глухим. — Рестораны плюс отели. "Гастро-резиденции" для випов. Доли. Названия. Презентация для инвесторов в Дубае. Ким установил телефон на панель, включил бег. Миджин, не выдержав, снова бросила короткий взгляд через зеркало — взгляд на пот, движение, на то, как мышцы его спины двигаются под тканью. — Они серьёзно? — бросил он. — Вижу этому логическое объяснение, только если твоя мать залетела, и у тебя будет сестрёнка на выданье. Кёнсу фыркнул, почти брезгливо. — Какой ты мерзкий, Ким. Он чуть ускорился. Ритм — одинаковый с ритмом дыхания Кёнсу. Воздух между словами стал плотнее. — Не мерзкий, а дальновидный. Этот план избавляет меня от возможной женитьбы лет на восемнадцать. А я, хён, как вино, чем старше тем лучше. — Ты как prosecco: доступный, везде маячишь, и побывал во рту у всех инста-инфлюенсерок, — проговорил тот почти ровно, удерживая дыхание, — но я терпеть не могу когда "слияние" и чужая фамилия звучат в одном предложении. — Не бойся, нас не заставят жениться, — Он переключает скорость дорожки, будто синхронизируется с его дыханием. Слушает, как хрип у Кёнсу через гарнитуру звучит ближе, чем стоны тех, с кем он спал. — их сдерживает консервативная мораль и запрет однополых браков.. — Ну вот, а я уже запланировал нарожать нам троих детишек и встретить с тобой старость, — его голос прозвучал на грани сарказма и раздражения, а дыхание едва заметно сбилось. — Вставишь это в драфт по плану слияния, — хмыкнул Ким, — так что, нам тоже надо идти? Или сделаем вид что нас это не касается? Пауза повисла между ними, затянувшаяся ровно настолько, чтобы в ней проступил подтекст. На беговой дорожке Чонин синхронизировался с дыханием. Ловил ритм в ушах и в груди. На другом конце провода Кёнсу будто на секунду забыл, что сказать. — Мы — часть бизнеса, хочешь ты того или нет, — наконец отозвался он. — Ты — лицо отеля. Я — кухня. Они не будут спрашивать, согласны ли мы на партнёрство. Они просто поставят нас в меню. — Надеюсь, хоть в разделе с дегустационным сетом, — усмехнулся Чонин, стирая пот с шеи. — Ага. “Пряный Чонин с гарниром из похоти под соусом "Pute Salop"” — Кёнсу усмехнулся. Первый раз за утро. Настояще. Не в голос, а будто где-то под рёбрами. — Не забудь указать аллерген: “эмоциональная недоступность”. Чонин прикусил уголок губ. Пауза снова затянулась. Но теперь в ней было что-то… мягче. — Всё же… если они подпишут это, — начал он. — Если создадут холдинг. Мы тогда — что? Семья? — Ты хочешь, чтобы я называл тебя братом? — голос Кёнсу стал ниже, почти шепотом. — Они — может и хотят. — он бежал по дорожке в спокойном ритме, глядя в панорамное окно перед собой, на утренний Сеул, Каннамские небоскребы, рассекающих утренний туман, — Если смотреть с рациональной точки зрения, они не просто продолжают династию, а монополизируют сразу две ниши, с перспективой сделать из нашей дружбы неплохую пиар кампанию, а-ля гарант стабильности с сценарием где мы женимся на наследницах недвижек и туризма, а потом мой сын женится на твоей дочери. И всё это будет начинаться со слов "однажды в январе 2003-го на свет появились наши лучшиие инвестици в будущее отельно-ресторанной империи" В ответ — тишина, и лишь ритмичный топот на фоне. Кёнсу прочистил пересохшее горло, то ли от бега то ли от мыслей, прежде чем ответить: — Ты там в спортзале между подходами на саджу гадаешь? — Конечно, хён, — улыбнулся Чонин, поправляя наушник, — прокачиваю не только мышцы, но и стратегическое мышление путём углубления в бессознательное через сигналы во вселенную. — Ащщ! — протянул тот, — Ты можешь не выдавать мне такое в семь утра, а? — Не могу, хён, ты уже завелся. Кто я такой чтобы заниматься депривацией твоего эмоционального оргазма? — Мудила. — Ну извини. Всё что касается разрядки, я привык доводить до конца. Кёнсу ничего не ответил, лишь шумно выдохнул, прежде чем экран потух и звонок закончился. Чонин фыркнул. Миджин встала на край дорожки. Подобрала волосы. Но не ушла. Сняла один наушник. Постояла так — несколько секунд, прежде чем выдать: — Я слышала, что дружба у парней всегда на грани гейских шуток, но ваши диалоги напоминают личностный кризис. Чонин сбавил скорость до шага. Повернулся к ней, не торопясь. Скользнул взглядом — от шеи до взгляда. — Подслушивала? — Чуть-чуть, — усмехнулась она, шагая рядом, синхронно. — У тебя флирт — это манера общения или коммуникативная адаптация? Он пожал плечами. Голос — спокойный, почти отрешённый: — Подслушивала? — Чуть-чуть, — невинно, с полуулыбкой. — У тебя флирт — это манера общения или коммуникативная адаптация? Пытаюсь понять, как реагировать. Он пожал плечами, продолжая идти по дорожке. Волосы прилипли ко лбу, а в голосе — усталость, которую он прятал от других, но не от себя. — Иногда — форма защиты, — отозвался. — От его сарказма. И пассивной агрессии. Миджин закусила губу, наблюдая. — С девушками у тебя так же? Он усмехнулся. Повернул голову в её сторону, наконец поймав взгляд. — Вам достаточно просто быть красивыми. Она закатила глаза, но без раздражения. Так делают, когда человек предсказуем, но в этом есть комфорт. — Я так понимаю, кофе после тренировки отменяется… в угоду деловой встречи? Он сделал глубокий вдох, будто снова хотел услышать голос из наушников, которого больше не было. Потом кивнул. — Угу. Слияние корпораций. А слияния — они, знаешь ли, не терпят запазданий. — Жаль. Я как раз хотела предложить тебе себя в качестве десерта к латте, — проговорила она уже на выходе, перекидывая полотенце через плечо. И пошла. Легко, быстро, в запахе дорогого пота и ревности, которую она не могла себе позволить.

****

​VIP-зал ресторана в верхнем крыле отеля. Круглый стол. Белая скатерть. Сервировка — безупречна. Солнце льётся сквозь полупрозрачные шторы, но оно здесь не греет. До Гванхун — в темно-синем костюме, безупречно выбрит, запонки в тон галстуку. Ким Ёнсок — чуть раскованнее, но так же прям, как строка в контракте. Оба сидят. Кофе остывает. Перед ними — тарелки с яичницей пашот, тостами, лососем. С едой никто не торопится. До Кёнсу — на месте. Появился вовремя, в графитовом костюме и рубашке цвета стали. Ничего лишнего. Даже взгляд. Он молчит. Смотрит на время. Пальцы сцеплены на коленях — под скатертью. — Он всегда так? — спросил До Гванхун, не глядя, будто уточнял погоду. — В смысле? — сухо отозвался Кёнсу. — Семь минут — это почти вызов. Ким Ёнсок хмыкнул. — Для него вызов — это форма приветствия. На его языке “извините за опоздание” переводится как “всё равно вы меня дождётесь”. И ровно в этот момент — открывается дверь. Чонин входит, в идеальном кремовом костюме, с рубашкой расстёгнутой на одну пуговицу больше, чем уместно для делового завтрака. Часы — Cartier. Волосы — слегка растрёпаны. Он будто бы только что сошёл с обложки журнала, где статья называется: “Наследник, которого вы не контролируете, но которому всё равно достанется всё”. — Простите, пробка, — лениво бросает он, подходя. — И кофемашина решила саботировать мой день с утра. Думаю, это знак. Он кивает — отцу, Гванхуну, и наконец — Кёнсу. Тот не двигается. Только поднимает бровь. “Саботаж?” — читается в его взгляде. “Ты в этом эксперт.” — Рад, что вы оба всё-таки пришли, — говорит Ким Ёнсок, отпивая кофе. — Нам есть о чём поговорить. Чонин садится рядом с Кёнсу. Они не касаются друг друга, но ощущение тела рядом — как ток под столом. Чонин кладёт салфетку на колени. Медленно. Слишком. Кёнсу всё ещё не притронулся к еде. — Мы с Гванхуном пришли к выводу, — начинает Ким Ёнсок, — что рынок требует гибридного подхода. Гостиничный сектор и гастро-направление — это естественное слияние. — Мы уже начали собирать инвестиционное портфолио, — добавляет До Гванхун, — и если всё пройдёт по плану, к началу следующего года холдинг будет зарегистрирован. — Вы называете это холдингом, — спокойно говорит Кёнсу, не глядя ни на одного, — а звучит как договор о ненападении. Ёнсок слегка приподнимает бровь. Гванхун смотрит на сына дольше, чем хотелось бы. — Мы даём вам возможность возглавить новый рынок, — говорит он. — Это не переговоры. Это — позиция. И в этот момент — колено Чонина касается колена Кёнсу под столом. Случайно? Нет. Слишком плотно. Кёнсу чуть меняет положение. Не отдёргивает. Но взгляд — становится жёстче. Он слышит не только отцов. Он чувствует тело рядом. И в этих двух сантиметрах контакта — немное напоминание присутствия. — Если вы беспокоитесь, что мы не справимся, — говорит Кёнсу ровно, — то зря. — Мы выросли внутри этих систем, — добавляет Чонин, откидываясь на спинку стула. — Идея холдинга логична. — И звучит как приговор, в котором дружба — это обязанность с принудительным партнёрством. — спокойно произнёс Кёнсу, перекидывая ногу на ногу, — Не рисковано? Гванхун качнул головой, откинулся чуть назад. — Ваша дружба — это актив. Она транслирует доверие. А в условиях современной экономики доверие — такая же валюта, как капитал. — А еще дружба, как правило, крепче брака, — подхватил Ёнсок, — никто не захочет развестись на восемнадцатом году партнёрства и отсудить часть акций. — Пап, — вздохнул Чонин с тем самым тоном "не начинай", и пригубил бокал с вином, и бросил взгляд на них по очереди, — значит, от женитьбы нас спасает только твоё скептичное отношение к браку, и невозможность регистрировать однополые браки в Корее? — Кёнсу пнул его туфлёй под столом — не сильно, но точно. Удар пришёлся аккурат в ту же голень, где ещё ощущалось утреннее усилие беговой дорожки. Чонин шикнул, потирая место удара, слегка склонился к бокалу. Глотнул вина. Без тоста. Без повода. Просто чтобы не фыркнуть в голос. — Что? — он перевёл взгляд с Кёнсу на Гванхуна и Ёнсока, лицо — ангельское, тон — шёлковый. — Зарекомендовали бы себя как LGBT-friendly community. Очень современно. Всё ради пиар-стратегии. — Оставь это на случай открытия филиала в европе, и угрозы тотального банкротства, — фыркнул Кёнсу. — Вы оба, — начал Ёнсок, — звучите так будто боитесь повзрослет, но всё еще хотите чтобы с вами считались. Умение разделять личное и бизнес — это проверка вашей готовности и зрелости в его ведении. Можете дружить, можете ссориться, да хоть поножовщину устраивать, но если холдинг будет требовать принятия общего решения — вы сядете и будете вести переговоры. — Вау, и в самом деле звучит как ваш с мамой брак, — отозвался Чонин. На столе остаётся полпорции лосося, пара тостов и ни одного вопроса, на который они хотят отвечать честно. Секунда тишины повисает над столом. Ножи опущены. Кофе — остыл. До Гванхун открывает планшет, скользит пальцем по экрану, не глядя. Ёнсок поправляет манжету и произносит с деловым отстранением: — Подписи на предварительном соглашении будем собирать в следующий четверг. До этого — вы получаете доступ к закрытому брифингу. PR-отдел вышлет пакет. Они поднимаются. До Гванхун первым, потом Ким Ёнсок. Пожатие рук — сухое. Прощальные кивки. И тишина за закрывающейся дверью. Кёнсу не шевелился. Только пальцы — по-прежнему сцеплены под столом, так, что ногти впивались в кожу. Чонин стоял рядом. Один бок облокотился о край стола. Он не улыбался. Только смотрел — как на человека, который остался в одной лодке, но начал тонуть раньше. — Всё...звучит не так плохо, — спокойно произнёс Чонин, — многие корпорации выживают и поднимаются на вынужденном сотрудничестве. Мы дружим с пелёнок, поэтому... — он опустил взгляд, подхватывая пальцами салфетку на столе, — могло быть и хуже. — Например? — спросил Кёнсу. — Брак по расчету с Дженни? Кёнсу медленно поднял на него взгляд. Не ухмыльнулся. Не хмыкнул. Просто смотрел. Прямо. Как скальпель. — Ты правда думаешь, что между нами и этим «браком по расчёту» такая уж разница? Чонин замер. Салфетка в пальцах — свернулась в комок. Он не сразу ответил. — От нас не потребуют внуков, и брачного контракта, где при разводе ты отсудишь часть отелей. Всего-навсего будем тащить друг друга на дно. — он развел руками, — Мелочи. — Ага, — фыркнул Кёнсу, — незначительные трудности. Или они настолько в нас неуверенны, что сделать бизнес созависимым — единственный способ испытать нас на прочность. — Это тоже про бизнес сейчас? — Про моё терпение к твоей вечно самодовольной физиономии. — почти снисходительно бросил Кёнсу, поднимаясь из-за стола, — на пары идешь? ​Голос Кёнсу был ровный. Слишком. Так говорят не потому, что спрашивают. А потому что не хотят быть тем, кто молчит первым. Чонин медленно поднял голову. Кивнул в сторону двери. — Вроде как. Ты ведь не позволишь мне прогулять, пока мы на стадии формирования стратегического альянса. Кёнсу фыркнул. — Слово «альянс» звучит как название презерватива. Для тех, кто не может открыто сказать: «мы просто застряли в одном аду». — Зато с гарантией, что порвётся ровно в тот момент, когда нужно, — ухмыльнулся Чонин, шагнув ближе. Они оба стояли теперь у выхода из VIP-зала. Плечо к плечу. Рядом — мрамор. Позади — протокол. Перед ними — только тишина коридора, где звук шагов распадается, как недосказанные фразы. Кёнсу открыл дверь первым. Вышел. Повернул направо. Шёл быстро. Как будто если остановится — скажет лишнее. Чонин догнал. Пару шагов — и схватил его за запястье. Рывок. Они в боковом коридоре. За стеклянной колонной. — Не твори хуйни, которую потом придётся объяснять при сливе записей с камер, — произнёс Кёнсу, закатив глаза и прекрасно зная Чонинову непредсказуемость. Чонин ухмыльнулся. Не отстранился. Не сделал шаг назад. — Ты правда думаешь, что я сделаю что-то настолько глупое... — он наклонился ближе, почти касаясь лбом его виска. Тёплое дыхание, запах парфюма и вина. — ...в месте, где нет ни одного слепого угла? Между ними — воздух, натянутый до звона. Шум кондиционера смешался с их дыханием. — Я думаю, что ты в принципе охуел, Ким, — Кёнсу отдёрнул руку, сунув её в карман брюк. Голос — ровный, но губы дрогнули. — Я понимаю, что в тебе никогда не спит внутренний ловелас, но тестировать кризис своей идентичности на мне — хреновая затея. Чонин наклонил голову чуть набок, улыбнулся краем рта. Тон — почти нежный, но с укусом: — Не льсти себе, До. Я не тестирую. Я анализирую масштабы твоего внутреннего конфликта... на телесном восприятии. — И как успехи? Он выдохнул смех, низко, с вибрацией в груди. — Ты не зарядил мне в табло — всё ещё не катастрофично. Кёнсу фыркнул, закатил глаза. Развернулся. Шаг — медленный, выверенный, будто не хотел показать, что спешит уйти. Чонин проводил взглядом, пока тот не скрылся за поворотом. Стекло отражало его собственное лицо — и тень Кёнсу, которая ещё не растворилась.

****

Чонину понадобилось ровно две пары в академии и три с половиной минуты перерыва, чтобы осознать, почему идея со слиянием одновременно раздражала и заставляла искать объяснение, почему это логично, а не безумно. Ответ был прост. И, как всегда, упирался в фамилию. Отец. Чонин был более чем уверен, что именно он предложил идею. Потому что ничего в его жизни не могло не иметь потенциальной перспективы. Даже дружба. Классика. Когда хобби и увлечения переходили в цель для достижений, дружба не могла оставаться просто дружбой — она становилась ресурсом. Тем, что можно монетизировать. — Кай, — послышалось у него за спиной. Чонин медленно повернул голову — Тэхён, — дело есть. — Я сегодня прямо нарасхват, всем до меня есть дело, — лениво протянул он, царапая что-то паркером в тетради. — Что на этот раз? Если попросишь "девочку из стрипухи Eternity для танца на боксе стрит-рейсинга", я сам наряжу тебя в шахматное мини. Тэхён ухмыльнулся. — Приятно знать, что в тебе до сих пор живёт чувство юмора. Даже если оно в списке вымирающих видов. Чонин закрыл тетрадь, повернулся полностью. Локоть на спинке стула, взгляд снизу вверх — ленивый, но цепкий. — Говори, Тэхён. У тебя всегда два состояния: либо ты хочешь денег, либо ты хочешь проблем. Иногда — оба сразу. — Ни то, ни другое, — Тэхён пожал плечами, но глаза выдали азарт. — ты говорил, у тебя есть компьютерный гений, который может вывести крипту из дарка. Без вопросов, последствий, за оптимальный кэш. — Твоя крипто-лудомания скоро станет угрозой для производства KIA, — отозвался Чонин, закручивая ручку в пальцах. — Или ты просто решил проверить, насколько глубоко можно закопать себя без помощи совета директоров? — Я вообще-то учусь, как всё это работает. Изучаю возможности криптовалюты и их потребителей, чтобы потом, может, создать свою. — Боже, — выдохнул Чонин, потирая пальцами виски, — такой взрослый, а в сказки веришь. — Мог бы хотя бы спросить, зачем мне это. — Мне достаточно того, что ты произнёс слова “крипта” и “даркнет” в одном предложении, — отозвался Чонин. — Остальное можно догадать по интонации и уровню самоуверенности. — Всё, лекция по экономической грамотности закончена? Дашь контакты? Чонин закатил глаза, глубоко выдыхая, словно сбрасывая раздражение, и достал телефон. — Скину в какао. Только учти что этот кибер-мориарти делает все за оптимальный кэш с налоговым процентом на нервы. Тэхён кивнул, довольно ухмыльнувшись, и отошёл. Шаги его растворились в шуме коридора. Чонин остался сидеть. Телефон всё ещё в руке, экран погас. На поверхности — отражение потолка и его собственное лицо. "Кибер-мориарти с налоговым процентом на нервы" "Мы вообще что-то знаем о Хан Юджин, то что она проныра?" "расшатанный Сехун — это не кукловод, а спазм" Все эти мысли, почему-то стали в ряд, как что-то, что рано или поздно должно было пересечься, а взгляд в окне зацепился за соседний, стеклянный, трехэтажный кампус факультета IT и Цифровых технологий. «Человек, способный найти любую информацию, которая может либо спасти, либо похоронить чью-то репутацию.» «Если бы Сехун работал с ним, вопрос о Юджин был бы уже решён.» Он разблокировал телефон. Пальцы двигались быстро, будто мысли боялись опоздать за ними. Кому: Хён Нашёл арматуру. С гравировкой. Бьёт незаметно — по лицу двоичным кодом.