Шёпот Дежавю

Ночь опустилась на Эребор влажной, тяжёлой тенью. В воздухе стояли запахи войны, которые теперь смешивались с запахом смерти и уборки после неё. Но даже в этой мрачно-священной работе чувствовался какой-то порядок: люди, эльфы и гномы двигались сообща, говорили тихо, ровно, убирали, считали, хоронили… Бард стоял на выступе земляного вала, откуда был хороший обзор на подножье Горы, и с тех пор как опустился вечер, почти не спускался. Он взял на себя обязательства сплочить толпу потерянных, разрозненных существ. Гномы слонялись, ища своих товарищей, эльфы были словно потеряны, люди просто застыли на месте, не понимая, что делать дальше. Лучник командовал спокойным, твёрдым голосом: кто идёт за телегами, за простынями, кто несёт на носилках, кто идёт обратно в Эсгарот за едой и помощью оставшихся. Он был до смерти уставшим, но чувство долга и ответственности не покидало его с момента прибытия гномов в Эсгарот. Мужество его было не в словах, а в том, что он пришёл и остался. Его авторитет, который еще неделю назад был пустышкой, сейчас стал как железным. Он послал дозорных в Дейл, потому что надеялся, что там остались старые вещи, которые могли помочь сейчас. Эсгарот был отзывчив — кто желал помочь, шли добровольцами. Люди приходили большими группами. Мужчины, женщины и даже дети работали рядом с гномами, шли плечом к плечу с эльфами, и это странное чувство родства, выкованное войной и спасением жизни, делало каждое движение и слово почти священным. Мёртвые тела выкладывали в аккуратные ряды, что бы потом перенести дальше. Гномы, у которых руки привычно знали вес сундуков и молотов, теперь аккуратно обёртывали тела в ткани, укладывали по росту и по возрастам, даже шептали краткую молитву Дурину. Эльфы распевали тихие молитвенные песни, благословляя падших на последний путь. Бессмертным существам было чуждо видеть столько неподвижных тел своих сородичей. Каждый эльф невольно задумывался о том, зачем Эру позволил им жить вечно до скончания Арды, но видеть смерти… было невыносимо. Бард держал руку на плече каждого, кого видел, но делал это не ради видимости, а чтобы все, у кого ещё горели в глазах слёзы, было к кому прижаться. Наконец он назначил место братской могилы. Торин, Даин и Дис одобрили могилу быстро, принимаясь за другие дела. Ровная полоса земли в небольшой лощине за Одинокой Горой, туда и вели телеги, туда таскали носилки. Ночь не позволяла выполнять официальную церемонию похорон сейчас. Когда придёт время, они выкопают глубокий ров и соберут всех вместе. Внутри Горы, сразу за Передними Воротами, выстроилась другая работа. Там, где ещё пару часов назад были слышны сталь и горны, сейчас тянулся поток раненных и уставших. На раскладных кушетках, на шкурах, одежде были десятки тех, кто выжил, но был на грани миров. Главный коридор, обычно холодный и сухой, наполнился запахом лекарств, трав и болезненных стонов. Окованная тёмнота смягчалась желтоватым светом факелов. Кто умеет — лечит. Кто не может — приносит тёплую воду, меняет бинты, подаёт плошку с бульоном. Оин работал практически без остановки. Его руки отточены как инструменты, движения точны, лаконичны. Он перебинтовывал раненых, менял компрессы, указывал и показывал, как держать температуру и не перенасытить рану мазью, не допустить перегрева или охлаждения. Его ворчание время от времени превращалось в короткую требовательную фразу, от которой новички выпрямлялись и делали всё правильно. Оин не позволял никому «быть героем» там, где нужен был расчёт. Он время от времени менялся с бурым волшебником, который прыгал от гнома к эльфу, от эльфа к человеку, как его кролик, который терпеливо сидел в углу коридора и ждал хозяина. Бывший член лесной упряжки Радагаста высунулся из своего убежища в Горе спустя час после окончания войны. Волшебник долго убеждал маленького друга в том, что ему больше ничего не угрожает. Радагаст суетился в уголке с колбами и пузырьками. Он работал иначе, не резкими прикосновениями, а долгими, бережными растираниями трав, шептал что-то своим растениям, словно просил их вернуть тепло телу. Он приносил мази, смешивал отвар, варил настои, что давали облегчение. Его глаза, грустно-беглые и внимательные, блуждали по лицам, он знал, что не все можно исцелить, но делал всё, что возможно. Он настаивал оставлять простые деревянные таблички рядом с лежачими — имя, короткие сведения. Каждый записанный листок был маленькой надеждой, что кто-то вернётся за тем, кого тут оставили. Ему говорили, что это не совсем обязательно, но волшебник просто пронзал взглядом и сам делал эту табличку, слушая шёпот раненного. Тауриэль и Леголас лежали в одном из боковых залов, на двух кушетках, накрытых тёплыми тканями. Эльфийка была с повязками Оина на руках. Она тихо спала, лицо её было не совсем спокойным, мышцы то и дело дрожали, воспоминания о сражении не отпускали. Леголас лежал неподвижно, лицо всё ещё бледное, тёмные вены практически исчезли, но под тряпицей с отваром все еще была темная рана. Оин часто подходил, прислушивался, проверял лоб, проверял пульс, а Радагаст порхал над Траином, что уже несколько раз приходил в себя. Он не застал Дис или Торина, что приходили взглянуть на отца в этой суете, но начал понимать, где находится и что случилось. Он больше мычал и стонал на вопросы Оина и Радагаста, не мог эмоционально собрать мысли воедино. Ему было невыносимо тоскливо и больно, когда отрывки битвы мелькали у него в голове. Но бывший король все чаще только спал, он был всё ещё слаб. За стенами, в кухонной части, Бомбур во главе небольшой команды поваров устроил настоящий фронт питания. Он руководил с высоты своих мягких плеч: распределял продукты, контролировал огонь в котлах, указывал, кого послать за ещё порцией муки или бобов. Шапка-ушанка его брата, Бофура, была почти талисманом — она висела поблизости на крючке, когда Бомбур, быстро и с душой, выкладывал хлеб из Эсгарота на подносы. Из Озерного Города прислали мешки муки, мясо, картофель, рыбу, бочки с фруктами, воду в бочонках. Люди трудились, как на великом пире, но с молитвой в сердце. Бульон наливался в плошки и кружки, ложки не лежали без дела. Бомбур шумел, как пчелиный рой. — Не стойте, лопатки сюда! Помешай это ложкой, не жалей муки! Эй, я сказал, чтобы это переложили на большой поднос! Нет! Ты испортишь мясо! Дори и Нори суетились вокруг кухни, помогая Бомбуру. Они обсуждали прошедшую битву, перебивая друг друга. Дори по привычке следил за подачей еды, за тем, кто уже ел, кто ещё не успел, и как лучше разложить всё по плошкам. Нори, подвижный и хитроумный, делал завершающие штрихи, помогал развести огонь, нагреть воду, помыть посуду. Их голоса перекликались с грустным смехом, и эти звуки были как вторая жизнь Эребора. Кили и Фили, «уставшие до костей» по их словам, лежали, наконец, свалившись рядом с очагом. Фили молча точил меч, Кили же напевал тихую, прерывистую песенку — старую гномью строчку, пытаясь расплетать мысли в голове. Иногда они шептались о матери, о битве. Между делом Кили спрашивал нет ли новостей о Тауриэль и Леголасе. Фили никак не мог вбить ему то, что он спрашивает это каждые минут двадцать, но лишь вздыхал, отвечая, что волшебник и целитель стабилизировали их состояние. Мелкие шрамы и синяки на лицах горели, но у них было то лёгкое ощущение — «мы это сделали». Ори весь вечер сидел у очага, вынув свой блокнот и карандаш. Он записывал: короткие заметки о потерях, об именах, о временах прибытия тех или иных воинов, появление Даина и Дис, слушал о событиях на Вороньей Высоте от наследников, выпрашивал Беорна дать еще пару комментариев, но получал лишь раздражительный взгляд, — всё то, что могло потом лечь в хроники. Его почерк ухудшался в минуты усталости, но он продолжал, летописец по призванию, не мог не фиксировать. Иногда он поднимал глаза и, ловя взгляд кого-то, записывал имя: «Юная Сигрид, что помогла тащить мешки с яблоками», «храбрый Баин, что ушёл с Бардом Лучником считать тела падших», «Тильда, суетливо мешавшая бульон в котле». Это было незначительно, но для Ори это было важно. Его записи были тем, что останется, когда память начнёт угасать. Он всё никак не мог поймать кого-то более важного, например, Торина или Даина, что рассказали бы больше, но понимал, что его развернут и захлопнут дверь. Бофур, Бифур и Глоин работали на пустоши. Бофур провожал новоприбывших, Бифур сдержанными, но слегка раздраженными жестами показывал, где что находится, где нужно помогать, отчего люди в растерянности оглядывались, но шли. Глоин вместе с Гимли взяли на себя грязную работу, собирая туши орков и гоблинов в одном месте, чтобы потом сжечь. Глоин мог бы отправить сына делать менее тяжелую работу, но таково было его отцовское наказание. Сын Глоина только пожимал плечами, но был рад тому, что сделал шаг за порог Синих Холмов. Балин, завершив улаживание дел в казне, сидел рядом с Дис и Даином у большого стола в зале Трора. Он говорил тихо, сдержанно, в его словах был расчет: куда переслать людей, какие завалы ещё требуют расчистки дабы облегчить положение дел. Дис слушала, глаза её иногда собирались в узкую тучку, а потом, вдруг, смягчалась; она показывала, где можно временно распределить отряды Синих и Железных Холмов, а где разместить обычных жителей. Даин кивал, давая советы по выстраиванию войска на случай, если тёмная армия решит вернуться. Беорн тоже не сидел на месте. Он выходил из Эребора, обходил окрестности, нюхал землю, осматривал лощины, холмы, берег Озера, и если где-то в тенях шевелилась ещё тварь, он отлавливал её молча и решительно. Возвращался с мокрой шерстью, кровью на лапах, и усаживался у тёплого очага, кивая, если видел вопросительный взгляд. —Всё чисто. Нерис… она металась. Ей хотелось быть везде. Она пыталась то принести полный котёл воды к кухне, за что получила злой взгляд Бомбура, то помочь на пустоши таскать покрывала, то садиться рядом с Оином и перевязывать раны. Её рука, ещё перебинтованная, но уже чистым бинтом от гнома, тянулась ко всему: к людям, к делу, к спасению. Но Оин, глядя серьёзно, повёл её за локоть и сурово сказал: — Спать. Спать, душа моя. Отдохнёшь и полезней будешь! Нерис вначале протестовала, потом махнула рукой и, уткнувшись в мех плаща Торина, что обнаружила в одном из залов Эребора, вынужденно отдалась сну. Она смиренно позволила себе лечь, накрывшись теплом и запахом короля под Горой, и впервые за долгие дни мир вокруг перестал требовать от неё подвигов. А Торин… он сидел в одном из дальних залов королевских покоев, где факел почти догорел, а камин бросал ленивое, жёлтое пламя по каменным стенам. Арфа стояла в углу, покрытая легкой паутиной и следами «последнего концерта», стол был загружен старыми картами и записками, но всё это теперь отодвинулось в сторону. Торин сел в старое кресло и позволил себе минуту одиночества; он опёрся локтями на подлокотники и смотрел в огонь. Его губы сжались. Внутри всё бурлило: облегчение, вина, усталость и странная пустота, которую не заполнит ни одна победа. Он думал о цене, которую заплатил, об обещании, которое дал многим… и себе. Оркрист стоял в в углу, словно молчаливый свидетель его пути. Он дотронулся до струн арфы. Несколько первых звуков были неловкими и тяжёлыми. Но потом, медленно, как будто осторожно доставал истину из памяти, он вытянул мелодию — короткую, старую, ту самую, что в детстве пели у камина. Мелодия была не для публики, он отмерял время струнами, он закрыл глаза, он сосчитал тех, кто ушёл. Музыка стала его исповедью и молитвой одновременно. Он не знал, как завтра строить мир, но понимал, что пока есть песня, есть и надежда. Пламя в камине потрескивало, будто боялось разрушить ту атмосферу, в которую погрузился зал. Последняя нота ещё колыхалась, словно не хотела исчезать. Торин провёл пальцами по струнам, слушая, как затухает эхо мелодии. В груди гнома будто выровнялось дыхание. Музыка впервые за долгое время не приносила ему боли, но странную тихую ясность. Но едва он вновь откинулся в кресле и собрался закрыть глаза, как в тишину вкрался лёгкий звук, будто кто-то постучал по каменной арке. Три коротких стука, вежливых, будто осторожных. Торин поднял голову и, поворачивая взгляд к проходу, увидел знакомую тень в проёме — высокую, в сером плаще, с посохом, с добрыми глазами, блеснувшими в отблесках пламени. — Гэндальф, — тихо выдохнул он, сразу узнавая этот силуэт. Волшебник кивнул, чуть улыбаясь. — Проходи, — добавил Торин, сдержанно, но с заметным облегчением. Волшебник вошёл, его шаги, лёгкие и размеренные, отдавались тихим эхом по каменному полу. Он обвёл взглядом зал: старые кресла, небольшой стол, арфа, свет камина — всё это казалось слишком личным для короля, привыкшего к броне и оружию. — Красивая мелодия, — негромко сказал он, кивнув на арфу. В его голосе слышалась не столько похвала, сколько тёплое признание, словно он давно знал, что Торин умеет так играть, но не ожидал услышать снова. Торин смущённо отвёл взгляд, пальцы его сжались на подлокотнике. — Простая старая песня, — буркнул он. Гэндальф уселся рядом в кресло у очага, с облегчённым вздохом опуская посох рядом. Он снял шляпу, положил её на колени и некоторое время просто грел руки у пламени. Тишина между ними затянулась. — Как ты себя чувствуешь? — неожиданно спросил Торин, нарушая паузу. Гэндальф поднял бровь, будто не ожидал такого вопроса. — О, — усмехнулся он. — Я прекрасно, спасибо, что спросил, но я пришёл сюда не ради себя. Тут его взгляд стал серьёзным. Он выпрямился, и в его глазах появилось то выражение, от которого Торин всегда начинал настораживаться. — Я пришёл поговорить с тобой, Торин Дубощит. Король нахмурился. Тон волшебника был ровным, но в нём чувствовался вес. Торин немного наклонился вперёд, сплетая пальцы в замок, как во время совета, когда чувствовал, что разговор пойдёт о вещах, которые заденут его глубже, чем хотелось бы. — Слушаю, — произнёс он. Гэндальф откинулся на спинку кресла, глаза его блеснули. Он, как будто бы, заранее знал, что слова ударят в самое сердце. — «Она слишком… другая. Для хоббита», — задумчиво произнёс он, будто вспоминая цитату из далёкого прошлого. Торин нахмурился, не сразу поняв. — Что? — переспросил он. — М-м, — протянул волшебник, слегка прищурившись. — Ривенделл. Помнишь? Я тогда предупредил тебя, когда придёт час выбора, ты вспомнишь мои слова. Гном всё ещё не двигался. Только челюсть его напряглась, и взгляд стал осторожным, как у зверя, загнанного в угол не мечом, а воспоминанием. Он отвернулся к огню, будто там можно было спрятать себя от прошлого. Пламя отразилось в глазах, выхватив из них нечто, похожее на стыд. Гэндальф говорил дальше, тихо, с тем самым ехидным оттенком, который всегда раздражал Торина, но заставлял слушать. — Помнишь? Я сказал тебе тогда: «Эта девушка — твой шанс вернуться домой. И выжить». Торин медленно втянул воздух, пальцы дрогнули, будто хотел что-то сказать, но остановился. Он закрыл лицо ладонями и на миг замер. Его плечи напряглись, затем опустились. — Гэндальф, — хрипло сказал он, не поднимая головы. — Не начинай… — Нет, — мягко, но настойчиво ответил волшебник, в уголках его губ мелькнула лукавая улыбка. — Начну. Он наклонился вперёд и его голос стал ниже, спокойнее, но проницательнее: — Ты всегда считал, что сила — это броня, меч и долг. Но, Торин… иногда сила — это то, что заставляет тебя опустить меч и позволить кому-то стоять рядом. Торин медленно убрал руки от лица. На скулах проступили тени, глаза поблёскивали от огня. — Ты думаешь, я не понимаю этого теперь? — глухо спросил он. — Я видел, как она бросалась под удар ради меня, как сражалась, хотя могла бы уйти. Она… Он запнулся, губы дрогнули. — Она не должна была быть здесь, но была. И всё, что я когда-то говорил… всё было глупостью. Гэндальф посмотрел на него долгим, почти печальным взглядом. — Глупостью? Нет, Торин. Страхом. Ты боялся, что судьба даст тебе не то, что ты ожидал. И, признаться, редко кто из вас, Дуринов, умеет принимать дары судьбы без боя. На лице Торина мелькнула тень улыбки. — Может быть, — тихо произнёс он. Некоторое время они молчали. Огонь потрескивал. Тени на стенах двигались, как воспоминания, рождались и исчезали. — Теперь ты не будешь сомневаться в ней? — наконец спросил волшебник, склонив голову. Торин поднял взгляд. Он медленно выдохнул. — Нет, — сказал он тихо, но твёрдо. — Теперь уже никогда. Но если она… нет, даже думать не хочу… Я теперь не имею права в ней сомневаться, Гэндальф. Гэндальф кивнул, будто именно этого ответа и ждал. Он откинулся назад, закрыл глаза, позволяя себе улыбнуться по-настоящему, тепло, без подколов. — Тогда, может быть, в этот раз, Торин Дубощит, ты действительно вернулся домой, — произнёс он. Огонь снова треснул, вспыхнув чуть ярче, и их обоих окутал свет, словно сам Эребор слушал и принимал эти слова как обещание. Гэндальф сидел, опершись локтем о подлокотник, покачивая посохом в задумчивом ритме. Его глаза поблёскивали отражением, будто видящие дальше, чем позволено смертным. Торин напротив, чуть подавшись вперёд, сидел напряжённо, словно ожидал удара, которого не мог отразить мечом. — Но насчёт этой её тайны, — вновь медленно произнёс волшебник, нарушая тишину. Его голос прозвучал спокойно, но в нём чувствовался умышленный нажим. — Той, что словно покрыла весь твой поход, Торин. Здесь даже я… — он чуть усмехнулся краешком губ, — теряюсь в догадках. Хотя многое, должен признать, уже подозреваю. Торин напрягся мгновенно. Пальцы, что лежали на подлокотнике, сжались, суставы побелели. Он отвёл взгляд к пламени. Он вспомнил, как Нерис говорила странные и очевидные теперь вещи. Слова, что казались бессмысленными, пока не сбывались. Как она знала дорогу, знала, что их ждёт у ворот Горы, как будто уже видела всё, до последнего боя. И как он сам, упрямый, отталкивал это знание, называя его «тревожным совпадением» для себя. — То, что она знает больше, чем должна… — наконец произнёс он хрипловато. — Что предвидела, что ждало нас в День Дурина, всё это я тогда называл случайностью. Он усмехнулся, горько и тихо. — Глупец, — выдохнул он. — Я думал, что она наша беда. Что принесёт разлад и тьму в наш путь. И всё же… Всё же я не мог держаться от неё подальше. Гэндальф слегка склонил голову, наблюдая за ним. В его глазах сквозило сочувствие, но и что-то вроде понимания. — Да, — продолжил Торин, почти шёпотом. — Она обещала рассказать всё. Но сейчас я не знаю, готов ли я услышать то, что она может сказать нам, Гэндальф. Он поднял взгляд, и на миг в его глазах мелькнула не тревога, а настоящий страх. — Её глаза, когда она оставалась одна… — прошептал он. — Они будто видели не ночь вокруг, а что-то иное. Что-то далёкое, что ей одной известно. Гэндальф кивнул, задумчиво поглаживая бороду. Его голос стал тише, мягче: — Несли в себе груз нескольких жизней? Торин резко поднял голову. Его взгляд встретился с глазами волшебника. — Да… — выдохнул он, чуть громче, чем хотел. — Да, именно так. Он встал, прошёлся по залу, остановился у арфы, провёл пальцами по струнам. — Она знала многое, слишком многое, но молчала. О нас, о походе, о пути. О гномах, о Кили, о Фили… — он на мгновение закрыл глаза, — обо мне. Пальцы дрогнули, и короткий, почти неуловимый звук арфы затих, как вздох. Гэндальф тихо усмехнулся, не злорадно, но с оттенком загадки, как будто в этих словах он услышал подтверждение своим давним догадкам. — Тебе смешно? — с раздражением обернулся Торин, его голос снова стал грубым, глухим, его привычной бронёй. — Мне? — Гэндальф удивлённо приподнял брови. — Ну что ты, Торин Дубощит. Просто раздумываю, каков наш мир сложный. Его взгляд стал задумчивым, словно он говорил не столько с Торином, сколько с самим собой. — И какие сюрпризы иногда преподносит. — Сюрпризы… — повторил Торин глухо. — Не знаю, что это — дар или испытание. — Быть может, и то, и другое, — тихо сказал волшебник. — Иногда судьба посылает тех, кто знает больше, чем должен… чтобы напомнить тем, кто забыл, зачем живёт. Они оба замолчали. Только арфа, словно отозвавшись на их мысли, едва слышно звякнула от случайного дуновения сквозняка. Гэндальф встал, опираясь на посох. — Береги её, Торин, — сказал он негромко. — Даже если правда, что она несёт, будет тяжёлой, не для неё одной она предназначена. Торин не ответил. Он лишь опустил голову. Гэндальф, уходя, остановился у арки и добавил, глядя на пламя: — Иногда те, кто знают слишком много, просто пытаются спасти то, что уже теряли когда-то. Посох тихо стукнул о камень, и шаги волшебника растворились в коридоре. Огонь в очаге вспыхнул напоследок, отразившись в глазах Торина, и тот понял, что ночь теперь не просто ночь. Она ждёт откровения.

***

Полумрак маленького зала под Одинокой Горой был густ и неподвижен. Запах влажного камня, старого железа и лекарственных трав смешивался в воздухе, напоминая о том, сколько боли и крови было здесь за последние часы. Трандуил сидел в углу, опершись плечом о холодную стену, его обычно безупречно чистое одеяние было запылено и местами измазано кровью, не его собственной. Серебряная корона, сплетённая из ветвей и листьев, лежала рядом на полу, казавшись теперь почти неуместной. Он сидел неподвижно, скрестив руки на коленях, глядя на двух эльфов. Дыхание Леголаса было неглубоким, но ровным. На бледных щеках уже выступал слабый румянец. Трандуил слушал это дыхание и, сам того не замечая, подстраивал своё собственное под его ритм. — Глупец, — тихо произнёс он, даже не осознавая, кому обращает это слово. К сыну? К себе? К судьбе? Голос его прозвучал хрипло, устало, но без злобы. Он отвёл взгляд, вцепившись пальцами в колено. В груди что-то стянулось, не отпуская. Всё, что он держал в себе столько лет — холод, гордость, отчуждение… вдруг оказалось тонким, как лёд на реке весной. «Я ведь сам учил его не быть привязанным к чему-либо. Не чувствовать слишком сильно… И вот теперь… сам не могу дышать, пока он не проснётся». Он провёл пальцами по виску, чувствуя усталость. Корона рядом казалась тяжёлой, как приговор. Он протянул к ней руку, взял, повертел в ладонях, но снова отложил. — Давит, — прошептал он себе под нос. — Слишком… давит. Едва он успел закрыть глаза, как раздался тихий, почти неуловимый стон. Трандуил мгновенно поднял голову. Его движения стали стремительными, как у хищника. Он оказался возле сына за одно дыхание. Леголас слабо зашевелился, его ресницы дрогнули, дыхание стало прерывистым. Король коснулся его плеча и поднёс к губам плошку с водой, поддерживая голову. — Вот так, — тихо произнёс он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Пей, Леголас. Губы принца чуть приоткрылись, и он сделал несколько коротких глотков. Вода стекала по подбородку, но Трандуил не обратил внимания, лишь придерживал, словно боялся, что сын снова уйдёт в тьму. — Отец? — хрипло произнёс Леголас, с трудом фокусируя взгляд. — Где… Тауриэль? Имя девушки сорвалось с его губ почти беззвучно, но Трандуил услышал. И в его лице что-то дрогнуло. Он поджал губы, быстро отвёл взгляд, будто это имя обожгло. Но ответил тихо, но без тени раздражения: — Лежи. Она рядом, — сказал он. — Тоже спит. Она… в порядке. Он на миг замолчал, словно не решаясь добавить следующее, но всё же прошептал: — Она спасла тебя. В лице Леголаса появилась едва заметная тень улыбки. Король, уловив это движение, замер. Что-то тёплое, непривычное кольнуло его сердце. Он выдохнул, тяжело, почти с облегчением, чувствуя, как напряжение в плечах спадает. Некоторое время он просто сидел рядом, наблюдая за сыном, как тот медленно снова погружается в сон. Трандуил поднялся и подошёл к Тауриэль. Её дыхание было ровным, но веки подрагивали, словно она видела что-то беспокойное во сне. Он присел рядом, осмотрел чистые повязки на её руках. Оин и Радагаст сделали всё, что могли. Он протянул руку, колеблясь. Едва заметно коснулся её лба. Он был горячим, эльф предусмотрительно взял мокрую тряпицу и положил ей на голову. — Храни его и дальше, дитя леса, — прошептал он едва слышно. — Только не ценою себя. Тонкие пальцы Тауриэль, лежавшие на подушке, слегка дрогнули. Может, ей что-то приснилось. Может, она услышала его. Трандуил отпрянул, будто пойманный на чем-то запретном, и выпрямился. Он снова посмотрел на обоих. И впервые за многие столетия лесной король почувствовал не гнев, не разочарование… а благодарность. Он тихо опустился обратно на каменный пол у стены, скрестив руки. — Глупец, — прошептал он снова, глядя на них. — Каков же я глупец. Он знал, что когда они проснутся, многое придётся сказать. Но этой ночью можно было просто… ждать. За дверью послышался шорох, это были шаги Оина, глухие, размеренные, и приглушённый голос Радагаста, дающего распоряжения помощникам. Жизнь в Одинокой Горе продолжалась, даже среди боли и усталости.

***

В кабинете Трора стояла тяжёлая, вязкая тишина, что возникает не от покоя, а от слишком большого количества мыслей и слов, с которыми уже не справиться. Каменные стены кабинета хранили эхо прошлого. Здесь некогда принимались решения, что меняли судьбы гномов Эребора. Здесь звучали приказы, споры, смех, клятвы. А теперь лишь голоса троих, что остались, чтобы понять, что будет дальше. Посреди комнаты стоял массивный стол, отполированный веками. На нём лежали старые пергаменты, разбросанные карты, несколько подсвечников, кубки с недопитым элем. Свет от факелов плясал по стенам, отражаясь в металлических ободах шлемов, оставленных у двери. Балин сидел на одном из резных стульев, держа руки, сложенные на столе, и казался одновременно мудрым и измученным. Даин сидел чуть в стороне, откинувшись на спинку стула и мрачно вертя в пальцах обломок своего боевого молота. Дис была бурей. Её тёмные волосы выбились из косы, глаза метали молнии. — Он сделал что?! — её крик разорвал воздух. — Торин разбил Аркенстон?! Сердце Горы?! Балин, скажи, что ты пошутил сейчас! Даин втянул голову в плечи и спрятался за кружку с элем. Даже для закалённого в битвах гнома гнев Дис был страшнее орочьего рёва. Но Балин не дрогнул. — Дис, прошу, — произнёс он спокойно. — Торин действительно разбил Аркенстон. — Безумие… — выдохнула она, хлопнув ладонями по столу. — Он… он должен был показать всем правителям Холмов, что Аркенстон у него, что он законный Король под Горой! Что он выполнил то, что обещал отцу и деду! А он просто… просто… Голос её дрожал от возмущения и отчаяния. Она махнула рукой, не в силах подобрать слово, и тяжело опустилась обратно на место, сжав пальцы в кулаки. — Может быть, поэтому мы и не позвали его на это собрание, — осторожно вставил Даин, косясь на кузину. Дис мгновенно вскинула на него взгляд, и тот пожалел, что открыл рот. — Даин, — процедила она, — ты не помогаешь. — Я и не пытаюсь, — буркнул он, отводя глаза и делая вид, что занят элем. Балин вздохнул, и в этом выдохе было больше усталости, чем раздражения. Он мягко поднял ладонь, словно усмиряя бурю: — Послушай, дорогая моя Дис. Всё изменилось. Да, дракон убит. Да, Гора свободна. Да, Аркенстон был найден. Но ты ведь помнишь, какой проклятый груз он несёт. Он посмотрел на неё долгим, печальным взглядом, и в его голосе появилась тяжесть воспоминаний. — Этот камень… он губил твоего деда, потом твоего отца. Они оба видели в нём не просто символ власти, они видели саму власть. Торин… пошёл тем же путём. Я видел это в его глазах. Гнев, жадность, одержимость… золото владело им, как яд. Дис не ответила. Её плечи дрожали, но не от злости, от чего-то более глубокого. — Но ведь он пришёл в себя… — прошептала она, глядя в сторону. — Я видела его после битвы. В его глазах снова был он сам. — Да, — кивнул Балин. — Но, быть может, именно потому, что он разбил Аркенстон. Он взял со стола кубок, задумчиво повертел его, глядя, как отблески света скользят по металлу. — Ты же знаешь, Дис, это не просто камень. Это Сердце самой Горы. Оно зовёт, манит… заставляет слушать только себя. Торин понял это слишком поздно. Но всё же понял. И… уничтожил то, что могло сделать из него безумца. Даин хмыкнул, почесав бороду. — Храбрый поступок, — произнёс он неохотно. — Хотя я бы, пожалуй, не решился на такое. Гора, она ведь свята для нас. Аркенстон тоже. — Может, потому ты и не Дубощит, — буркнула Дис, не глядя на него. — И к лучшему, — фыркнул Даин, но без обиды. — Не завидую ему. Слишком много крови и ответственности, чтобы звать это победой. Балин посмотрел на обоих, подперев подбородок рукой. — Знаете… — сказал он медленно. — Когда я видел, как Торин бросается в бой, я понял, что в нём всё же живёт не золото, а честь. Он не позволил Горе владеть собой. Он помолчал, затем добавил тише: — Может быть, именно это и делает его настоящим королём. Не Аркенстон, не корона, а то, что он смог отказаться от власти и золота ради всех нас. В комнате повисла тишина. Дис сидела, глядя в пламя факела, что дрожал от сквозняка. Её руки постепенно расслабились. — Ради всех нас… — повторила она почти шёпотом и засомневалась, вспоминая слова сыновей, когда они упомянули хоббита. Она провела рукой по лицу, смахивая усталость. В голосе её послышалась мягкость, которой не было раньше: — Пусть будет так. Но я всё равно скажу ему, что он идиот, когда увижу. Даин тихо усмехнулся. — Вот это по-семейному. Дис молча кивнула, глядя на старую карту Эребора, разложенную на столе. Свет факела золотил чернила на ней, словно напоминая, что даже без Сердца Горы, Гора всё ещё их. Даин, который к этому моменту уже почти осушил свой кубок, тяжело поставил его на стол и откинулся на спинку стула. В бороде запутался крошечный кусочек хлеба, но он, как всегда, не обратил внимания. — Вообще-то, — начал он, постукивая пальцем по ободу кубка, — я ещё кое-что заметил. Балин поднял на него взгляд из-под густых бровей, прищурившись, словно пытаясь угадать, куда тот клонит. Дис же, которая только-только начала приходить в себя после разговора об Аркенстоне, повернула голову резко, настороженно. — Та девчонка, — продолжил Даин, не спеша, как гном, которому нравится внимание, — что плелась с Высоты с Торином и Двалином. Кто это, Балин? Он сделал вид, будто спрашивает между прочим, но глаза его лукаво блеснули в свете факела. Балин чуть усмехнулся, но не ответил сразу. Он уже понял, о чем речь, и внутренне приготовился к тому, что разговор в эту сторону ему не понравится. — Девчонка, — повторила Дис, чуть приподнимаясь, будто запах крови учуяла. — Да! Что за девчонка? Даин отхлебнул остатки эля, громко поставил кружку и довольно хмыкнул: — Ну… хоббит, кажется. Маленькая такая. Я видел, как орки держали её, перед тем как Торин… Он запнулся, будто не хотел снова возвращаться к разбитому Аркенстону. — Перед тем, как всё это случилось. Дис нахмурилась, пальцы её постукивали по столешнице, сначала быстро, потом всё медленнее. — Продолжай, — коротко бросила она. Даин почесал затылок, вспоминая. — Нерис, кажется, зовут. Да, точно. Я видел, как Торин бросился к ней, когда орки схватили её. Никогда такого не видел, Дис. На лице твоего брата был целый шторм! Словно его самого ранили, когда те твари над ней издевались. Я думал, он просто разорвет их всех голыми руками. Балин молча слушал, но глаза его потемнели. Он прекрасно знал, о чем говорил Даин. Дис медленно откинулась на спинку стула, не сводя взгляда с Балина. — Так-так, — протянула она с едва сдержанной улыбкой. — Значит, вот почему он не подпускал к себе никого из нас после победы? Балин вздохнул. — Дис… — Нет-нет, не начинай, — перебила она. — Ты мне расскажи, Балин. Кто она такая? Почему Торин, суровый Дубощит, готов был ради неё броситься в самое пекло? Советник положил ладони на стол, словно пытаясь удержать не только разговор, но и собственные мысли. — Она не просто хоббит. — Я так и подумала, — усмехнулась Дис. Балин метнул на неё укоризненный взгляд, но продолжил: — Она прошла с ним весь путь. От Шира до самых ворот Эребора. Она помогала, спасала наших гномов. Она могла ответить на слова Торина, когда никто другой уже не мог это сделать. Даже я. Даин присвистнул. — Маленькая, а сила духа воина. — Да, — кивнул Балин. — Её сердце крепче, чем у многих из нас. Когда золото ослепляло Торина… только она одна могла достучаться до него. Дис слегка приподняла бровь. — Достучаться? — в её голосе звучала смесь насмешки и любопытства. — Ты хочешь сказать, она… ему дорога? Балин смотрел на пламя факела, словно пытаясь найти в нём правильные слова. — Я не знаю, — тихо произнёс он наконец. — Может, и сам Торин не знал. Но я видел, как он на неё смотрел. Не как на спутницу, не как на подданную. А как на того, кто вернул ему самого себя. Наступила долгая пауза. Только потрескивал факел, да где-то далеко слышались шаги патрульных гномов. Дис глубоко вздохнула. — Значит, вот кто помог ему разбить Аркенстон… — прошептала она, и голос её впервые стал мягким. — Маленькое существо, которое никто бы не заметил. Даин склонил голову. — Забавно, не правда ли? Трор, Траин, Торин пытались бороться с проклятием Горы, а справилась какая-то девчонка. — Не девчонка, — поправил Балин, глядя в сторону, но с лёгкой улыбкой. — Нерис. Дис покачала головой, но в глазах её сверкнуло что-то между восхищением и серьёзностью. — Я хочу увидеть её, — сказала она решительно. — Хочу понять, кто такая эта Нерис, если Торин ради неё готов был погибнуть. Балин медленно кивнул, опуская взгляд. — Увидишь, — тихо ответил он. — И, быть может, тогда поймёшь, почему Аркенстон не единственное сердце, что билось в этой Горе.