Шёпот Дежавю

Гундабад.

Сумерки медленно опускались на северные равнины, окрашивая небо над Мглистыми Горами в свинцово-серый, почти чернильный цвет. Порывы ледяного ветра пронизывали кафтаны, и даже вечнозелёные деревья умирали в этом угрюмом безмолвии. Громкий, но ровный топот лап сотрясал землю. Леголас и Тауриэль склонились к телу огромного медведя, чья шерсть была всклокочена, а дыхание — хриплым от долгого бега. Беорн мчался вперёд, будто сама земля под ним раздвигалась от натиска. За их спинами остался Фрамсбург, давно разрушенный и безмолвный. Они пересекли реку Глэнвелл, прыгнули через обледенелые валуны и гнались сквозь долину, пока на горизонте не выросли острые пики горы Гундабад. — Ещё немного, — крикнул Леголас сквозь ветер, но Беорн уже замедлял шаг. Его громадная туша дрожала от напряжения, когти впивались в промерзлую почву. На вершине одного из холмов медведь тяжело выдохнул и остановился, подняв голову. Леголас первым соскользнул с его спины и уже начал подниматься, таясь в сумраке. Тауриэль последовала за ним, только оглянувшись и легко коснувшись мохнатой лапы Беорна — знак благодарности. Когда они достигли гребня холма, перед ними раскинулась жуткая картина. У самого подножия горы зияли врата в чёрную долину, окружённые отвратительной, почти дышащей крепостью. Она будто была выдолблена из самой тьмы — башни из ломаных шпилей, кривые зубья на стенах, алое свечение, исходящее от каких-то трещин в камне. Сквозь них клубился дым, точно сама гора гнила изнутри. На её фоне всё живое казалось ничтожным. — Долина Гундабада, — прошептал Леголас. Тауриэль лишь кивнула. Над их головами замерцала первая звезда, но ночь здесь была черна — без сияния надежды. Внизу, у ворот, шевелились орки. Десятки, если не больше. Патрули менялись, один из них вёл варгов на цепях. У дальней стены кто-то, вероятно командир, что-то кричал — и весь склон отозвался эхом боевых горнов. Горн разорвал воздух, протяжный, зловещий. Из пещер выпорхнули чудовищные тени, гигантские летучие мыши, с рваными кожистыми крыльями и голодом в лицах. Они поднимались в воздух, кружили над крепостью, словно стражи кошмара. Тауриэль сжалась в напряжённой тени холма, стиснув зубы. Рядом Беорн, в обличии медведя, глухо зарычал. Леголас тоже склонился, взгляд его застыл, словно зацепился за то, что видел только он. — Что это за твари? — прошептала Тауриэль, стараясь не шуметь. Леголас не ответил сразу. Его горло будто пересохло. Только губы дрогнули, когда он проговорил хрипло, будто слово вытягивалось с болью: — Гигантские летучие мыши… Тауриэль заметила — голос его дрожал. Она осторожно коснулась его плеча. — Леголас? Эльф медленно выдохнул, сжав пальцы. Его лицо оставалось непроницаемым, но Тауриэль почувствовала — под этой маской кипит нечто сильное и тяжёлое. — Их выращивают только с одной целью, — ответил он. — Убивать. Участвовать в войне. Я думал, они исчезли с лица Арды. Я думал, что их уничтожили… Он осёкся. В этот момент одна из мышей с пронзительным писком пролетела прямо над холмом. Все трое пригнулись, затаив дыхание. Но их не заметили. Когда напряжение спало, Леголас продолжил. Тихо, глухо: — …Когда моя мать пала здесь. У подножия Гундабада. Тауриэль повернулась к нему, её губы приоткрылись в молчаливой тревоге. — Я… не знала, — выдохнула она. — Я тоже, — горько усмехнулся Леголас. — Я не знал её. Не помню её лица. Только голос, смутный, как сон. А потом… отец рассказал. Когда я однажды осмелился спросить. Он опустил взгляд. Брови были чуть сведены, лицо напряжено, но в глазах мелькало что-то очень уязвимое. — Когда орки Ангмара подняли армию, они пришли с севера, из-за гор. Наше королевство отправило отряд на перехват… и она ушла с ними. В самый последний бой. У подножия Гундабада. Тауриэль опустила голову, понимая — эта боль, глубоко затаённая, сопровождала Леголаса всю жизнь. — Отбивалась, пока не пришли орки из тыла. Слишком много. Именно здесь отец потерял её. Эта летучая тварь… сгубила её. Он с трудом сглотнул. — А потом… он замолчал. Он не говорил о ней. Ни слова. Словно её не было никогда. Девушка не ответила — не из-за отсутствия слов, а потому что никакие слова не были бы уместны. На мгновение над холмом повисла тишина, нарушаемая только зловещим свистом крыльев и рёвом варгов внизу. Тауриэль не сразу поняла, что сжала пальцы Леголаса — её ладонь лежала поверх его, но он не отдернул руки. Только взгляд остался устремлён в тьму Гундабада, будто хотел прожечь скалу насквозь. Он провёл рукой по волосам и отвёл взгляд. Тауриэль видела, как в уголках глаз его что-то дрогнуло, но слёзы не падали. Это было бы слишком по-человечески для эльфа, пережившего века. Беорн медленно поднялся к ним, осматривая окрестности. Под ними — мрак. Над ними — рой из чёрных крыльев, будто сама тьма растекалась по небу. И в этой тени прошлого и будущего Леголас молчал, глядя на проклятую долину, где полегли сотни эльфов. Позади них огромная лапа оборотня бесшумно коснулась земли, словно он напоминал — время не стоит на месте. Пора было решать. Леголас замер, его взгляд вонзился в балкон, над чёрными вратами Гундабада. Оттуда доносился гортанный рёв — голос командира орков. — Больг. — выдохнул лесной принц. Тауриэль проследила за его взглядом. На балкон, выбитый прямо из камня, вышел массивный силуэт — в рваных чёрных латах, украшенных костями и шипами. Грубая броня скрипела при каждом его шаге. Он вскинул руку и прорычал что-то, ударив кулаком по перилам. Из тени башни двое орков вытянули наружу ржавую решётчатую клетку, прикреплённую к цепи. Внутри кто-то сидел. Сгорбленный, измученный, покрытый слоем грязи и пыли, в порванной одежде, больше напоминающей тряпки. Но в нём было что-то… знакомое. Что-то в осанке, в форме черепа, в повороте головы. — Что за?.. — вырвалось у Леголаса. Он стиснул зубы и чуть придвинулся ближе к камню. — Тауриэль, это… Он замер на полуслове, а затем выдохнул — имя сорвалось с губ так тихо, будто это был призрак: — Траин. Тауриэль резко обернулась к нему, нахмурившись. — Кто? — Траин, сын Трора. Наследник рода Дурина после него… и отец Торина. В глазах принца промелькнуло сомнение, он наклонился ближе, вглядываясь, словно хотел быть уверен до конца. — Но я думал… он мёртв. Он исчез после падения Эребора. Отец говорил, что однажды Дубощит приходил к нему… просил помощь в поисках Траина. Тауриэль опустила глаза на убогую фигуру в клетке, которую медленно опускали вниз по башне. Гном сидел не двигаясь, но глаза — хоть и затуманенные — были открыты. Он был живой. Пока что… — Его держат здесь, как… трофей? — прошептала она. — Мы должны что-то сделать. Леголас следил за тем, как клетку поднимают снова, скрывая гнома за стенами черной цитадели. Беорн, всё это время затаившийся в траве, зарычал негромко. В его глазах отразилась ярость. — Мы должны что-то сделать, — вслух сказала Тауриэль, и, забыв осторожность, рванулась вперёд, но сильная рука Леголаса схватила её за плечо. В тот же миг перед ней встал Беорн, загораживая собой путь. Громадная лапа легла на землю, как стена. Он не издал ни звука, но выражение его глаз ясно говорило: «Ты совсем безумная?» — Нет, — тихо, но твердо прошептал Леголас. — Мы ничего не сможем сейчас сделать, Тауриэль. Она сжалась, замерев. Сердце било тревогу, но разум подчинялся слову Леголаса. Эльфийка медленно опустилась обратно, скользнув взглядом к башне. И тут вновь завыл горн. Но не со стороны крепости. Все трое резко обернулись. Из расселины, в десятке вёрст к северо-западу, в такт зову труб из черноты вынырнули шеренги. Чёрные фигуры, вооружённые и молчаливые, двигались как единое тело. Более сотни — а может, и больше — орков, с копьями и клинками, с варгами в первых рядах. Шлемы в форме рогов, грубые знамена, копоти на коже. Тауриэль резко пригнулась, вжимаясь в траву. — Их больше сотни… — прошептала она сдавленно. — Они собираются напасть на Эребор? Леголас молча смотрел на марширующих существ, прищурив глаза. Ветер развевал кончики его волос, но он оставался неподвижным, будто прирос к холму. Ответ не потребовался. Его молчание было красноречивей слов. — Мы должны предупредить Лихолесье. И гномов, — прошептала Тауриэль, повернувшись к нему. — Пока ещё не поздно. Леголас кивнул. В его взгляде читалось предчувствие чего-то гораздо худшего. Что-то начинало пробуждаться в недрах Гундабада, и если они не поспешат — тьма снова накроет север Средиземья.

Ривенделл.

Утро над Ривенделлом было прозрачным и светлым, как горная река, стекающая по камням. Туман ещё клубился над долиной, медленно рассеиваясь под первыми золотыми лучами солнца. На утреннем воздухе, под криками птиц, въехала она. Галадриэль. Свет словно задержался на её фигуре, когда она сошла с коня, её волосы сияли золотом, а взгляд был глубок. Она остановилась на миг, вдыхая воздух долины, и её мантия шуршала, словно шёлковый водопад, когда она пошла вперёд. В саду под белой аркой, похожей на купол без стекла, с видом на водопады и леса, уже ждали Гэндальф и Радагаст. Они стояли рядом и говорили негромко, но прервали разговор, когда почувствовали приближение членов Совета. Саруман вошёл следующим. Его белые одежды были безупречны, лицо спокойно, но глаза были недовольны, и каждый взгляд, который он бросал на Гэндальфа и Радагаста, был полон скрытого презрения. Он остановился, сложив руки за спиной, и посмотрел в сторону, как будто воздух самого Ривенделла его тяготил. Элронд шагал рядом с Галадриэль, его лицо было строгим. Он повернулся к ней, не скрывая раздражения. — Зачем ты взяла её с собой? — спросил он. Галадриэль остановилась, её глаза были как озеро в лунную ночь — глубокие. — Твоя дочь самовольна, Элронд, — ответила она, её голос был тих, но в нём звучала несгибаемая твёрдость. — Мы отложим этот разговор на потом. Арвен хотела с тобой поговорить. Она медленно шагнула под арку, и солнечный свет лег на её волосы. Саруман скривился, но ничего не сказал, только отвернулся, глядя на леса. Галадриэль подняла голову гордо, когда увидела Гэндальфа. На её лице появилась лёгкая, едва уловимая улыбка. — Митрандир, — сказала она, и в голосе её была мягкость древней песни. — И века прошло с нашей последней встречи. Гэндальф улыбнулся в ответ, его глаза заблестели, словно в них на миг отразились воспоминания былых времён. — Галадриэль, Леди Света, — ответил он, снимая шляпу и склоняя голову, — И всё же время не властно над тобой, как и над этим местом. Радагаст почтительно кивнул, опустив глаза, его руки нервно гладили посох, а за плечом кролик настороженно повёл ушами, улавливая её присутствие. Галадриэль посмотрела на каждого, и взгляд её задержался на Сарумане, который коротко кивнул ей, но в глазах его скользнула тень. Она перевела взгляд на Элронда, едва заметно сжав его руку. — Начнём, — сказала она. — Время не ждёт. Саруман меж тем откинул край своего плаща, и, сложив руки за спиной, заговорил с холодной учтивостью: — Мы здесь, потому что кто-то вновь видит тьму в каждой тени. Надеюсь, встреча займёт не слишком много времени. — Иногда даже тени имеют корень, Саруман, — тихо сказал Элронд, опускаясь на своё место. Галадриэль подошла ближе к центру круга, её платье тихо шелестело. Она повернулась к Саруману и села рядом с Элрондом. — И всё же ты прибыл на Совет, несмотря на скепсис. Зачем же ты здесь? — Любопытство, — он приподнял бровь. — Я пришёл, чтобы остановить безрассудство, а не подогревать его. — Тогда ты опоздал, — спокойно сказал Гэндальф. — Потому что безрассудство уже двинулось с севера. Смауг мёртв, но это не конец, а начало. — Мы слышали от Радагаста, — тихо подтвердила Галадриэль. — Его птицы подтвердили. Одинокая Гора свободна. — И ты даже не удосужился поделиться со мной своими мыслями, — процедил белый волшебник. — Самовольство гномов едва не стоило многих жизней. Гэндальф самодовольно хмыкнул, понимая, что Саруман не одобрил бы поход гномов. — Что насчет кольца? — спросил Элронд, закрывая вопрос с Горой. Саруман резко бросил в него раздражительный взгляд. — А что с ним? Кольцо было утеряно века назад, лорд Элронд, — холодно отозвался волшебник, будто слова о нём резали по его гордости. — Мы не можем основываться на догадках и страхах. Саурон пал, он был уничтожен. Его дух не в силах восстановиться без Кольца. А Кольцо — уже давно унесла река Андуин, унесено в море, где и останется навсегда. — А если ты не прав? — голос Гэндальфа прозвучал резко, как удар стали по камню. — Мы знаем, где погиб Исильдур. Мы знаем, что Кольцо пропало именно в Ирисных Низинах… у подножия крепости, что теперь пуста. Саруман с силой стукнул посохом по камню, сдерживая вспышку ярости. — Ты цепляешься за призраки прошлого, Гэндальф! Ни один знак не свидетельствует о его возвращении! — Ты сам говорил, кольцо бы проявило себя, — вмешался Элронд. — Но ведь ты не можешь отрицать, что тьма в Дол-Гулдуре исчезла. Куда она ушла? — Ветер сменился — и ты зовёшь это пророчеством? — усмехнулся Саруман. — Я не вижу нужды тревожить Средиземье слухами. Галадриэль всё это время сидела молча. Она лишь подняла глаза и, взглянув на Гэндальфа, мысленно протянула ему слова, как утешение, как уверенность: «Я верю тебе, Митрандир.» Гэндальф, ощутив её поддержку, сжал посох крепче. — Что ты скажешь тогда о движении орков в холмах? — проговорил он. — Или о лесах, где деревья больше не поют? — Никаких доказательств, — отрезал Саруман. — Орки всегда были бесстыдны в своих действиях. Лесам свойственно когда-то погибнуть. Тьма движется, да. Но не Саурон. Не кольцо. Всё остальное — догадки. Гэндальф встал со своего места шагнул вперёд к уже бывшему другу, и его голос стал глубже, суровее: — Если кольцо не утонуло… если оно нашло себе нового носителя… Белый волшебник тут же поднял руку, как бы отсекая его. — Ты хочешь вызвать бурю своими же страхами. Мы не поддержим тебя в этом. Я не поддержу. Снова наступила тишина. Лишь ветер ронял сухие листья в центр круга. — Тогда… — тихо заговорила Галадриэль, — Пусть каждый решает, во что верить. Но не забудьте, что в истории Средиземья зло всегда поднимается не тогда, когда оно сильное, а когда мы — слепы. Наступила долгая пауза. Слова Леди Лориэна повисли в воздухе, как древнее пророчество, напомнившее всем, что истина — это не всегда то, что лежит на поверхности. Элронд сидел, сцепив руки в замок перед собой. Его взгляд скользил между Гэндальфом и Саруманом. Вечная мудрость и усталость от веков борьбы отражались в чертах его лица. — Я жил достаточно долго, чтобы знать, как выглядит конец и как начинается зло. Мы ошибались, недооценивали. Я поддержу Гэндальфа. Галадриэль отвела взгляд от Гэндальфа и посмотрела на белого волшебника. — Ты был первым, кто допустил мысль когда-то, что Саурон может вернуться. Или ты забыл? Саруман на мгновение замолчал. Лёгкий огонь горел в его глазах, но он не ответил. Лишь постучал пальцами по посоху, словно отмеряя что-то про себя. — Я отказываюсь соглашаться с вами, — процедил он. — Я остаюсь при своём мнении. На этом я покидаю наш Совет и оставляю вас с вашими страхами наедине. Холодно, с отстранённым презрением он шагнул к выходу из белой арки, посох звонко ударил по каменному полу, отзвуком прокатившись по сводам. Он не поклонился, не попрощался. Его мантия скользнула следом, словно тень, и исчезла за аркой. Лишь ветер из долины чуть подул вслед, будто сама природа не желала отпускать его. Оставшиеся члены Совета молчали. Галадриэль, сидевшая всё это время с прямой спиной, не шелохнулась. Лишь её глаза слегка прищурились и через них прошёл мысленный голос, едва ощутимый, как прикосновение лепестка к поверхности воды: «Ты знаешь больше, чем говоришь, Митрандир.» Гэндальф медленно опустил голову, будто кивая. «Кольцо не потеряно, я чувствую это…» — прошептал он мысленно, осторожно, — «Но оно… в руках того, кто пока не поддался его воле.» На мгновение между ним и Галадриэль пролетела безмолвная искра понимания. Она не задала вопросов. Лишь тонкая, едва заметная тень тревоги скользнула по её лицу. Хрупкое равновесие ещё держалось. Элронд поклонился членам Совета и поспешил проводить белого волшебника, приличие необходимо было соблюдать. — Кольцо нашло носителя… — тихо проговорила эльфийка уже вслух, когда лорд Ривенделла скрылся за аркой. — И если Саурон почувствует это, — добавила она шепотом, — Он начнёт искать. Радагаст поправил перо, торчащее из-за уха, и вздохнул: — Тогда нам не стоит медлить. То, что ушло из Дол-Гулдура, не исчезло. Оно движется. Мы должны быть первыми, кто пойдёт ему наперерез. — Саурон уже почувствовал его, я в этом не сомневаюсь, — сказал Гэндальф. — Вопрос в том, как он будет выслеживать кольцо. Я отправляюсь в Эребор. Я обещал своим друзьям, что покину их ненадолго, но опоздал. Галадриэль мягко кивнула. — Твоё сердце всегда было мягче многих, — улыбнулась эльфийка. — Митрандир… Радагаст, прежде чем вы уйдёте, вы должны кое-что знать. Ветер качнул её лёгкий плащ, и, казалось, сама природа затаила дыхание. Серебристый свет, падавший сквозь ветви Ривенделла, заиграл на её волосах. — Моё зеркало… оно больше не говорит, как прежде. — Она взглянула на обоих магов. — Оно стало видеть… иначе. Грани времени слились. Прошлое, настоящее и возможное будущее танцуют в одной чаше. И этот танец — беспорядочен. Будто мир, который мы знаем, треснул — и через эту трещину заглядывает другая реальность. Она сделала шаг ближе. — Я видела не свои воспоминания. Я видела войну. Я видела Одинокую Гору, извергающую огонь. Я видела битвы, которые были… и которых ещё не было. Короля, что жив и мёртв одновременно. Радагаст нахмурился, прищурив один глаз. Гэндальф слегка напрягся, но ничего не сказал. — Имя ускользает, — прошептала Галадриэль. — Лицо расплывается, как сон. Но кольцо… оно словно протянуло руку… — Но… кольцо так долго молчало, — пробормотал бурый волшебник. — Что могло его разбудить? — Странное ощущение, — добавила Галадриэль, — Будто кто-то вновь ступил туда, где уже однажды был. Нити судеб спутались, словно время пошло по второму кругу. Серый волшебник бросил обеспокоенный взгляд на Галадриэль. — Кольцо вновь выбрало носителя. Не по своей воле, но кто-то держит его. И пока оно в безопасности. Галадриэль долго смотрела на него, затем кивнула — не просто в знак согласия, но словно подтверждая: она это тоже чувствует. Радагаст шагнул вперёд. — Мне не за чем возвращаться в Лихолесье, Гэндальф, — пролепетал он. — Я пойду с тобой. Возможно, моя помощь окажется полезной. Гэндальф повернулся, услышав голос старого друга. Его глаза, усталые, но всё ещё проницательные, встретились с взглядом Радагаста. Несколько мгновений он будто размышлял, а затем медленно кивнул. — Твоя помощь всегда была полезной, Радагаст. Благодарю тебя. Радагаст покосился вниз, поправляя подвязку с ягодами, торчащую из пояса и довольно хмыкнул. — Птицы больше не поют, как раньше. А те, кто поёт, несут дурные вести, — пробормотал он. Галадриэль встала со своего места и положила руку на плечо Гэндальфа. — Будь осторожен, Митрандир, — мягко сказала она. — Тьма уже протянула руки к этому миру. Но коль скоро ты направляешься в Эребор… может быть, ты найдёшь то, что должен найти. Или того, кто должен быть найден. Её взгляд стал пристальнее, почти пронизывающим. Она не называла имён, но Гэндальф понял её. Он чуть склонил голову. — Возможно… я уже знаю, кто это. Элронд, возвращаясь после прощания с Саруманом, застал последние слова. Он остановился, бросив взгляд на серого мага. — Если тебе вдруг понадобится наша помощь, — продолжила Галадриэль. — Ты знаешь, что нужно делать, Митрандир. Гэндальф остановился у самого выхода из арки. Его силуэт, освещённый холодным утренним светом Ривенделла, на мгновение застыл. — Я знаю, где найти свет… даже тогда, когда всё кажется тьмой, — тихо сказал он. — И если настанет миг, я позову. Верю, что вы услышите. Галадриэль, сдержанно, почти незаметно, склонила голову. На её лице была печаль и нечто ещё — древняя решимость, какой наделены лишь те, кто видел века. — И мы придём. — ответила она, — Свет Лориэна последует за тобой. Элронд сделал шаг вперёд, глядя на Гэндальфа: — Ты всегда действуешь на грани, мой друг. Но если эта грань обрушится… ты не будешь один. Мы встанем рядом, когда время потребует. — Я надеюсь, что не потребуется, — со вздохом отозвался серый маг, и ухмыльнулся своей обычной, немного лукавой улыбкой. — Но зная судьбу, она не оставит нам такой роскоши. Радагаст, стоявший рядом, пробормотал: — Пожалуй, пора. Гэндальф кивнул. Он ещё раз взглянул на Совет, возможно, в последний раз, и, не сказав больше ни слова, повернулся и вышел, его посох звонко стучал по камню.

Эребор. Ночь.

Передние ворота были вновь скреплены древними цепями и деревянными опорами, которые гномы нашли в старых мастерских. Массивные створки теперь напоминали бастион, готовый к обороне. Глоин, Бифур и Бофур, облокотившись на древние топоры, стояли по бокам от входа, их силуэты в свете факелов отбрасывали длинные тени на камень. Смена караула приближалась, но усталость всё ещё плотно висела в воздухе. Ветры тянулись по каменному плато перед Горой. Факелы потрескивали, озаряя лица трёх гномов, стоящих у входа. Глоин молча подпер топор и тяжело выдохнул. — Не нравится мне всё это, — проворчал он. — Поведение Торина… словно не он сам. Мы видели, как золото влияет на королей. Видели не раз. Бифур, молчаливо жующий кусочек засушенного мяса, уставился в сторону сокровищницы. Он чуть прищурился, а затем выразительно провёл пальцем у виска, покрутив, и шлёпнул себя по лбу. Затем жестами изобразил, как будто кто-то роется в монетах, а потом — хватается за голову, безумно вращая глазами. Глоин фыркнул и кивнул. — Ага. Именно это я и имел в виду. Он уже требует дежурить сутками, следить за каждым, как будто среди нас может быть вор. Среди нас, Бифур. Как будто мы — наёмники с улицы. Бофур, до того молча разглядывав линию горизонта, вдруг вскинул бровь и попытался вставить: — Может, он просто… недосыпает? Устал. Я вот, когда неделю без хмеля сижу — тоже начинаю на родню рычать. Даже на кастрюли… особенно на кастрюли… Он сам чуть усмехнулся, но оба товарища не оценили. Бифур покачал головой. Глоин только стиснул челюсть и перевёл взгляд на ворота. Бофур пожал плечами, опустил взгляд, и уже тише добавил: — Да. Да уж. Что-то тут совсем не так. Молчание повисло между ними, как натянутая тетива. Ветер засвистел в щелях и из глубин горы донёсся тяжёлый гул — звук падающей цепи или перекатывающегося сундука. Глоин выругался себе под нос. — Если он и дальше будет срываться на нас… боюсь, трон скоро останется пустым — с золотом, но без короля. Бифур снова показал жестом — изображая, как кто-то падает в пропасть, зажав в руках горсть монет. Никто не усмехнулся. В сокровищнице царила иная атмосфера. Шорох монет, цоканье шагов, тяжелые вздохи, шелест пересыпаемого золота — гномы работали без остановки. Фили устало опустился на колени, перекладывая горсть монет в аккуратно сложенную кучку: — Если я найду ещё один рубин, я в него вгрызусь, — простонал он. — Сначала убедись, что это не Аркенстон, — пробормотал Ори, потирая пальцы, натёртые от многочасового перебора камней. — Он ведь может быть покрыт пылью… — Он светится, Ори, — устало сказал Кили. — Камень королей. Он не может быть незаметным. Среди всего этого — Балин. Он стоял чуть в стороне, на возвышении, и записывал что-то в кожаный журнал. За его спиной горела жаровня, в свете которой он разглядывал золотые слитки, пронумеровывал сундуки, помечал колонны и вёл аккуратные подсчёты. — Золота слишком много, — пробормотал он себе под нос. — Даже с учётом доли каждого… не хватит ночи на оценку… не хватит года… Именно в этот момент в сокровищницу ворвался Торин. Шаги его были громкими, лицо хмурым, глаза сверкали. — Ничего?! — рявкнул он, глядя на племянников. — Вы здесь всю ночь — и ничего? Ни одного следа? Фили и Кили вскочили. Фили даже попытался выпрямиться: — Мы ищем, дядя. Всё, как ты сказал. Мы не останавливались. — Да-да! — подхватил Кили. — Всё золото уже скоро переберём. Но пока… только старые кубки, кольца, ожерелья… кажется, я нашел даже золотую зубочистку! Торин стиснул кулаки. — Это не просто камень. Это сердце королевства. Без него — мы никто. Без него — трон не полон. А вы ищете, как дети ищут орехи в листве! Балин положил перо, сдвинулся к нему. — Торин, послушай… Это займёт время. Здесь тонны золота, тысячи предметов. Даже если он где-то здесь… — Если?! — Торин повернулся к нему, глаза налились синевато-серым гневом. — Ты хочешь сказать, что его здесь может не быть? — Я лишь… — Ты тоже начинаешь сомневаться? Может, он у кого-то в кармане? — голос его стал почти шепотом, опасным, тяжёлым. — Кто-то мог… утаить его. Тишина. Даже Фили опустил голову. Кили сжал кулаки, сделал шаг вперёд: — Торин, ты не можешь думать, что мы… — Я не думаю, — отрезал гном. — Я просто хочу, чтобы вы искали лучше. Продолжайте. До рассвета. И… никому не покидать зал без моего приказа. Он развернулся и ушёл обратно, тяжёлые шаги глухо отражались в глубине Эребора. Ночь была тиха. Лишь отдалённый звон молота Двалина, работающего в глубине коридоров, нарушал гнетущую тишину. Торин шёл уверенно, но каждый шаг отдавался по каменному полу раздражением и злостью. Его плащ, слегка потрёпанный и пыльный, развевался за спиной, а синие глаза горели ледяным гневом. Он направлялся в сторону королевских покоев, всё ещё лежащих в руинах. У поворота на один из боковых коридоров он неожиданно столкнулся с Оином и Нерис. Старый целитель вёл девушку, поддерживая за локоть, и бурчал себе под нос: — Сказал же, мазь нужно было сменить ещё вчера… Спина — это тебе не шутки. Больно будет, да, но зато заживёт быстрее. Нерис кивала рассеянно, пока они не увидели приближающегося Торина. Его шаги стали громче, уверенные, почти угрожающие. Он шёл, будто буря в камне, не замечая ничего вокруг, пока не приблизился почти вплотную. Оин прищурился, напрягся, а Нерис, будто по инстинкту, машинально сжала пальцами ткань у груди, прижимая сквозь рубашку к телу Аркенстон. На лице мелькнула тень тревоги, которую Торин заметил краем глаза. Его взгляд метнулся к ней, сузившись, но гнев, закипающий в нём, нашёл более прямой выход. — Всё в порядке? — резко, но сдержанно бросил он, не замедляя шаг. Нерис кивнула, не говоря ни слова. Оин вскинул бровь и быстро шагнул вперёд, прикрывая её собой, будто прочёл что-то в её жесте — но не то, что действительно скрывалось за ним. — Ты ей только что страху нагнал, Торин Дубощит, — проворчал целитель. — Мы шли перевязать руку и осмотреть спину, а не шпионить или что ты там себе надумал. — Займись делом, Оин, — отрезал Торин, не остановившись. — И не мешай мне заниматься своим. Оин проводил его взглядом, скривив рот. — Он бредит золотом, — пробурчал он, покачав головой. Балин появился в коридоре, его шаги эхом отозвались в тишине. Он заметил напряжение в лицах Оина и Нерис, скользнул взглядом туда, где минуту назад исчез Торин, и устало выдохнул. — Иногда мне кажется, что остаться в Синих Горах было бы мудрее, — пробормотал он, скорее себе, чем другим. Он задержал взгляд на Нерис, уловив, как она инстинктивно прижала руку к груди, будто защищаясь от чего-то невидимого. — Ты не пойдёшь туда, — сказал Балин мягко, но твёрдо. — Я знаю, что Торин приказал всем по очереди перебирать сокровищницу, но ты идёшь отдыхать. Нерис приоткрыла рот, чтобы возразить, но Балин сразу поднял палец, останавливая её. — Не нужно спорить, дитя. Ты сделала для нас больше, чем многие в два раза крепче и старше тебя. Оин кивнул, бросив короткий взгляд на перевязанную руку хоббита: — Я всё равно собирался сменить повязку. И да, я буду ворчать, пока она не приляжет, как нормальные живые существа, а не ходячие мешки упрямства. — Вот и хорошо, — кивнул Балин. — А я пойду за Торином. Если он и дальше будет бродить по развалинам вместо сна, скоро сам начнёт говорить с тенями. Он остановился на секунду, посмотрел на Нерис с какой-то скрытой тревогой, но улыбнулся мягко: — Спи, Нерис. Утро придёт. Даже в этой Горе. И, не дожидаясь ответа, развернулся и медленно пошёл по следу своего короля, оставляя Оина и девушку в коридоре, освещённом только мерцающим светом факела. Торин шел по коридору, который вёл к королевским покоям. Каменные стены, ещё покрытые пылью и копотью давних пожаров, эхом отдавали каждый его шаг. Он свернул за угол — и остановился, заметив мерцающий свет из приоткрытой двери. Из неё доносился запах чего-то горячего, отдалённо напоминающего похлёбку. Кухня. Та самая, что Бомбур и Дори пытались устроить в бывших помещениях прислуги. Пока Эребор не был восстановлен, всё приходилось делать в полевых условиях. Он уже было собирался пройти мимо, но услышал голос Бомбура. — Если Торин не договорится с Эсгаротом о поставках, мы через неделю будем варить свои сапоги, — пробурчал повар, помешивая что-то в котле. — Или грызть камни, если повезёт найти вкусные. — Не говори так, — устало вздохнул Дори. — Хотя, прав ты, увы. Эсгарот ждёт свою долю, а мы даже не можем точно сказать, где Аркенстон. Мне это всё не нравится. Бомбур шумно бросил в котёл что-то, что с глухим звуком утонуло в мутной воде. — Я скажу тебе, что хуже: он смотрит на нас, как на врагов. Взгляд, будто мы прячем от него драгоценности под подушками. — Я это замечал тоже… — тихо проговорил Дори. — Иногда я думаю, не теряем ли мы его. Торина. Нашего Торина, каким он был в начале похода. Он всё дальше уходит в эту бездну золота и тревоги. И если уж я, пессимист до мозга костей, начал бояться, что станет хуже… значит, оно и станет. — А Нерис? — подал голос Бомбур после короткой паузы. — Видел, как он на неё смотрит? Будто она либо предаст, либо спасёт. Не знает, кого он видит в ней. А она… она, наверное, не понимает, насколько всё шатко. Она же не знает… — Да, — хрипло выдохнул Дори. — Она держится, как может. Но, боюсь, если Торин окончательно сломается, она может пострадать первой. Торин замер в тени у двери, не издавая ни звука. Его пальцы медленно сжались в кулак. Губы сжались в тонкую линию, и на лице отразилось то ли раздражение, то ли… растерянность. Он молча отступил от двери, не входя внутрь. Повернулся и медленно продолжил путь к покоям. Внутри него что-то глухо отзывалось на каждое произнесённое слово. Он хотел отмахнуться. Назвать это болтовнёй, усталостью, сплетнями. Но часть его… понимала. Они не лгали. И хуже всего — в их словах была та правда, которую он сам не хотел принимать. Торин вошёл в королевские покои. Дверь, покрытая копотью и сколами, при его толчке со скрипом приоткрылась, будто не желая впускать никого в это место. Свет факела, который он держал в руке, дрожал на каменных стенах, будто боялся осветить всё, что там осталось. Или не осталось вовсе. Когда-то это было сердце Эребора. Место, где покои правителей сияли вырезанными арками, инкрустацией, коврами, витражами, изящной каменной резьбой. Теперь — обугленные балки, рухнувшие балки потолка, разбросанные осколки мебели, выцветшие ткани, покрытые пеплом и пылью лет. Гном медленно прошёл внутрь, каждый шаг отдавался под сводами тяжёлым эхом. Он остановился посреди зала. Здесь когда-то сидел его отец, Траин. Здесь звучал тоненький детский смех Дис, она бегала, спотыкаясь о ковер… Здесь мать пела, заплетая её тёмные, густые косы. Фрерин делал первые взмахи тяжелым молотом, падая под его весом, ворча на старшего брата, который заливался хохотом. Сам Торин учился носить корону, слишком тяжёлую для юных плеч. Здесь… Торин сжал челюсти и резко, с глухим рычанием, ударил кулаком по ближайшему столбу. Пыль осыпалась сверху, камень отозвался глухим звуком. Но не поддался. Как и он. Он сел на остатки рухнувшего кресла, покрытого вековой пылью. Положил факел на стенное крепление. Свет осветил его лицо — измученное, загнанное, тревожное. Но не сломленное. Он опустил взгляд на руки. Мозоли, шрамы — следы похода, битв, выживания. Но был и другой шрам — тот, что не видно. Тот, что рос изнутри: тревога. Недоверие. Паранойя. И, хуже всего, страх. Он слышал Бомбура. Слышал Дори. Слышал всех, но только не себя. Но ведь не может же он ошибаться? Аркенстон нужен. Не просто нужен — необходим. Без него он не король. Без него — он просто Торин, который не объединит все семь королевств. Один из гномов. Один из многих. Но он поклялся отцу. Поклялся народу. Он поднял голову, уставившись в темноту сводов. — Я верну всё, — выдохнул он. — Всё, чего бы мне это ни стоило.