Шёпот Дежавю

Восточная граница Лихолесья.

Леголас склонился над влажной землёй, едва касаясь пальцами следов тяжёлых сапог, оставленных на тропе. — Варги, — тихо произнёс он, прищурив глаза. — И… орки. Не меньше десятка. Он провёл рукой по влажной грязи словно ощутив подушечки лап, отметины зубов и глубокие царапины от когтей. — Они шли быстро, — добавил он. — И… недавно. Может быть, ночью или ранним утром. Смотри, влажная трава ещё примята. Тауриэль подошла ближе, её глаза напряжённо перебегали с Леголаса на следы. — Что они здесь делают? — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Это не их территории. Даже пауки не осмеливаются заходить так далеко к воде. Леголас поднял голову, глядя в сторону воды, где вдалеке дрейфовали лодки рыбаков из Озёрного города. Достаточно далеко от Эсгарота, но рыба в этих местах была крупнее. — Они кого-то преследуют, — сказал он, убирая прядь светлых волос за ухо. Тауриэль нахмурилась, её рука легла на лук желая ощутить под пальцами успокаивающую прочность дерева. — Может, они идут по следам пауков? — предположила она. Леголас покачал головой. — Нет. Эти следы идут не туда, где прячутся твари из Дол-Гулдура. Они идут к воде. — Его взгляд стал холодным, когда он посмотрел на горизонт. — Они идут к Эсгароту. Тауриэль быстро посмотрела на него. — Зачем оркам идти в Эсгарот? — Орки идут по следу гномов. — Леголас поднял с сырой земли кусок чего-то деревянного — часть бочки из лесного дворца, что откололась, пока гномы петляли среди камней бурной реки. Тауриэль удивлённо посмотрела на него: — Почему они вдруг станут преследовать гномов Эребора? Леголас чуть нахмурился: — Ты знаешь историю, Тауриэль, но, возможно, не все её детали. Когда-то гномы из Эребора пытались вернуть Морию… — он произнёс последнее слово медленно, словно оно было покрыто пылью веков. — Тогда мой отец… — он запнулся, сжав пальцы в кулак, — не дал им ни оружия, ни припасов, ни поддержки после атаки дракона на Одинокую Гору. Тауриэль отвела глаза, молча слушая. — В той битве, — продолжил Леголас, — Был убит Трор, король Эребора, от руки белого орка. Он поднял взгляд на Тауриэль, и в его глазах мелькнула холодная вспышка. — Я слышал об этом от отца. Наследник трона, Торин, тогда сплотил вокруг себя уцелевших гномов и отбросил орков, загнав их вглубь Кхазад-Дума. — Он выдохнул и качнул головой. — Все думали, что белый орк сгинул. Это не обычная охота. Это месть, Тауриэль. Белый орк охотится за наследником Эребора. — Если ты прав… Эсгарот в опасности, как и весь север. Леголас кивнул, его волосы дрогнули от прохладного ветра с озера. — Но почему их так мало? — задумался эльф, сжав в руке упавшую на тропу сухую ветку. — Что ему стоит просто нагнать гномов и… убить? Это не похоже на орков, они не действуют так обдуманно. — Ты думаешь, они… боятся? Леголас резко отбросил ветку в сторону и посмотрел на озеро, где дрожала холодная рябь. — Нет, — медленно ответил он, — их что-то удерживает. Орки не знают слова «страх», но они знают приказ. Их действия слишком точны и осторожны. Словно их ведёт кто-то, кто умеет ждать. Он сжал ремень колчана на плече, подбирая слова. — Азог… он не король на этой шахматной доске, Тауриэль. — Его голос стал тихим. — Он всего лишь пешка. И кто-то куда более сильный, более хитрый и терпеливый движет им, пока тот идёт за Торином и его людьми. Тауриэль нахмурилась, сжимая пальцы на луке. — Тьма возвращается, Леголас. Я это чувствую. Лелогас поднялся и поправил ножнына поясе. — Нам придётся решить… будем ли мы оставаться в стороне или нет. — Оставаться в стороне?! — голос Тауриэль стал резким, словно натянутая тетива. — Решить?! Ты должен помнить по рассказам отца, что тьма может вернуться в наш мир. Мы не будем стоять в стороне! Её глаза вспыхнули упрямой искрой. Она сделала шаг ближе, в её взгляде была та самая решимость, с которой она вела стражу по Лихолесью ночами, сражаясь с пауками, что приходили из западных земель. Леголас медленно вдохнул, опуская взгляд на землю, где цеплялись за его сапоги пожухлые травы. Внутри всё сжалось от слов Тауриэль, потому что она была права. Они все знали, что за этой тенью стоят слухи о Тёмном Властелине, о Сауроне, чьё имя даже эльфы редко решались произносить вслух. — Я помню, — тихо сказал он. Его рука машинально сжалась на рукояти Жала, которое он по-прежнему держал при себе. — Как долго все верили, что тьма не вернётся. Но она всегда находит путь обратно. Он поднял взгляд на Тауриэль, в глазах которой горел огонь решимости. — Мы не можем стоять в стороне, — согласился он, кивнув. — Но нам нужно знать, против чего мы пойдём, прежде чем бросаться в бой вслепую. — Тогда нам нужно действовать, — сказала она. — А не спорить о том, имеем ли мы право вмешиваться. Пошли, нам нужно успеть дойти до Эсгарота. И эльфийка плавно двинулась в сторону Долгого Озера.

Лесной Дворец.

Утренний свет мягко пробивался сквозь своды оранжереи Лесного Дворца, отбрасывая на белые плиты пола узоры листвы. Трандуил сидел у окна, задумчиво наблюдая, как ветер колышет травы за стеклом. Перед ним на столе стоял недопитый бокал с лёгким красным вином, рядом — тонкий нож для срезания побегов с розовых лоз, свисающих с арок. Его серебристые волосы, перекинутые через плечо, лежали ровной волной, отливая светом. Тишину нарушили лёгкие шаги: — Мой лорд, — стражник остановился, не поднимая глаз. Трандуил не сразу повернулся, но глаза его уже холодели, когда он спросил: — Они не вернулись? Эльф вздрогнул. Ему не нужно было уточнять, о ком идёт речь. Король сам видел, как Леголас и Тауриэль выходили в ночь, видел взгляд сына, полный вызова, и упрямую прямую спину Тауриэль. Тогда он отпустил их с патрулём, но чётко приказал не углубляться за границы. — Да, мой лорд. Патруль возвратился к рассвету, но принц Леголас и командир Тауриэль не были с ними. Их последний дозор был у старого дуба на западе. Следы указывают, что они ушли в сторону Долгого Озера… Трандуил медленно выдохнул, едва заметно качнув головой. Его пальцы прошлись по краю бокала, точно хотел почувствовать холод стекла, чтобы остудить дрогнувшую жилку раздражения. Стражник ждал. — Отправь людей. Молча. Без шума. Пусть выяснят, куда они направились и что происходит у границ. И… если они найдут гномов… пусть сообщат мне. Он поднял глаза, в которых сверкнула сталь. Он уже прекрасно знал, куда держат путь его сын и лесная эльфийка. — Без вмешательства, если на то нет крайней нужды. Я не хочу, чтобы у озера воцарился хаос из-за чужих ошибок. Эльф склонился в глубоком поклоне и молча удалился. В оранжерее вновь повисла тишина. Трандуил закрыл глаза, отпуская напряжение через ровное дыхание. «Глупый мальчишка…» Он поднял руку, и слабый луч света скользнул по серебряным металлам его колец. — Тауриэль… Его губы едва дрогнули в усмешке. «Шесть сотен лет я позволял тебе жить здесь, под защитой этих стен, среди благоухания садов, с оружием в руках, которое ты не заслужила по рождению. Я позволял тебе учиться и расти. Думала ли ты, дитя леса, что этого достаточно, чтобы переступить границы, что отделяют тебя от крови королей?» Его взгляд скользнул по алым цветкам на стекле окна, которые дрожали от утреннего ветра. «Ты стала гордой. Ты стала смелой. Ты думаешь, это добродетель?» Трандуил медленно вдохнул, когда он вспомнил зелёные глаза, горящие упрямством, взгляд, полный слов, которые она не осмеливалась произнести вслух. «Ты смеешь думать, что можешь шагнуть рядом с ним… с моим сыном? Ты смеешь думать, что его сердце доступно тебе, как доступна была моя защита, когда ты стояла сиротой под дождём у стен этого дворца?» Его рука сжалась в кулак, кристалл бокала жалобно хрустнул в его ладони, по пальцам стекла капля вина, словно кровь. «Твоя жизнь — это пепел перед теми веками, которые ждут Леголаса. Его долг — выше твоих желаний, выше твоей наивной надежды.» Он небрежно вытер руку о расшитую серебряными нитями салфетку, возвращая лицу холодную, мраморную невозмутимость. И в этой тишине Трандуил ощутил, как ледяная решимость окончательно затвердевает в нём.

Руины Дейла. Вечер.

Солнце коснулось остатков башен Дейла — изломанных и поросших плющом, как шрамы, что больше никто не залечит. Гномы медленно брели сквозь полусгнившие улицы былого города, где камень уже давно прогнулся под корнями деревьев и заблудшими зверями. Торин первым поднял руку, останавливая колонну: — Здесь. Отдохнём до рассвета. До горы рукой подать, но идти в темноте — глупость. Двалин лишь хмыкнул, но не возразил. Глоин и Бомбур тут же сбросили мешки и принялись разводить маленький костёр из обломков старых дверей и досок. Фили и Кили с шутками рылись в запасах, вытаскивая вяленое мясо и сухой хлеб. Нерис опустилась на камень у костра. Её глаза скользнули по пустым окнам разрушенных домов. Девушка машинально прижала к себе свой плащ, там, под ним, тяжело покоилась чёрная стрела. Бофур сел рядом, снял шапку и покрутил её в руках: — Даже призраки отсюда сбежали… Страшно подумать, что будет, когда мы войдём туда, — кивнул он в сторону Горы, за чёрными силуэтами которой догорал закат. Балин, присев на плоский обломок колонны, обвёл всех тёплым, усталым взглядом: — Завтра всё решится. Дверь откроется только раз. Либо мы войдём как хозяева… либо… Он не стал договаривать, полагаясь на их удачу. Торин не присел с ними. Он стоял немного в стороне, лицом к горе, плечи напряжены, пальцы сжимаются и разжимаются на рукояти меча. Не Оркрист. Нерис не сводила с него глаз. Она знала этот изгиб губ и этот взгляд — взгляд человека, который слышит, как в груди шепчет Аркенстон, даже если ещё не держит его в руках. Она тихо прошептала одними губами, чтобы никто не услышал: — Не дам тебе пропасть во тьме золота.

***

Костёр приятно грел ноги, но холод внутри не отпускал. Торин тихо подошёл к хоббиту, его шаги отозвались у неё внутри лёгким уколом тревоги. Он сел рядом, положил меч поперёк коленей. Некоторое время оба молчали: он смотрел на гору, она — на его профиль. — Ты снова смотришь на меня так, — хрипло сказал Торин, не отводя глаз от горы. — Как будто я уже сделал что-то, чего ещё не делал. Нерис вздохнула и отвернулась к костру: — Ты всегда думаешь, что я смотрю на тебя с осуждением. А может, я просто волнуюсь. Торин резко повернулся к ней, в его глазах отражался огонь и что-то ещё — нервное, колкое: — Волнуюсь? Или боишься? Что именно ты видишь, когда смотришь на меня? Говори прямо, я не осужу и не обижусь. Она опустила взгляд на свои руки, сплела пальцы в замок. Глубокий вдох — и всё-таки честно: — Я вижу гору. Золото. Камень, ради которого ты готов идти хоть к дракону в пасть. Я вижу, что он может сделать с тобой. Видела… раньше. Торин сжал челюсти так, что скулы побелели. — Ты говоришь так, будто знаешь меня лучше меня самого. Будто видела, как я падал. — Может быть, так и есть, — слишком тихо ответила она, поднимая глаза. — Я просто не хочу потерять тебя. Во всех смыслах этого слова. Торин резко подался к ней ближе, его рука легла на её плечо — твёрдая, горячая. — Хватит загадок. Я не стану рабом золота, слышишь? Я заберу свою гору. Верну трон. Верну честь народа. Я не такой, каким ты меня боишься представить. Нерис едва заметно улыбнулась уголками губ, но глаза остались настороженными. — Я хочу верить тебе, Торин. Но и ты должен верить мне. Если я попрошу тебя остановиться — ты остановишься? Он молчал, глядя ей прямо в глаза. Тишина между ними трещала, как горящий хворост. Потом он чуть сильнее сжал её плечо — и выдохнул: — Я не мой дед… и не мой отец, — тихо проговорил он, глядя куда-то сквозь её лицо, туда, где под ночным мраком маячил силуэт Горы. — Камень не сломает меня. Ни золото, ни трон. Я иду за своим народом. Нерис слушала, но знала каждое это слово наперёд. В прошлый раз он говорил почти так же. С таким же упрямством, с таким же грохочущим гневом под кожей. И тогда она не смогла его спасти… — Я верю тебе, — сказала она и сама себе не поверила. Её голос был слишком мягким, слишком осторожным. Торин чуть нахмурился, прищурился: — Всё ещё не можешь рассказать мне всего, верно? Нерис кивнула, но слова не шли. Она прикусила губу и отвела взгляд, к костру. — Есть вещи, Торин… которые я должна нести одна. Не спрашивай меня сейчас. Пожалуйста. Гном тяжело выдохнул и опустил руку с её плеча. Сел прямо, упёр локти в колени, сжал руки в кулаки: — Ты не представляешь, как это злит меня. Ты рядом… и будто вся не здесь. Тень, не девчонка. Хоббит… и не хоббит. Мой человек — и чужая одновременно. Он чуть повысил голос: — Если бы я мог залезть тебе в голову — вытащил бы всё, что ты прячешь. Потому что ты… Последние слова так и не дались ему. Гномы у костра замолкли, косились на их уголок, но не вмешивались. Нерис на мгновение прикрыла глаза, но вновь посмотрела на короля. Она протянула руку и осторожно дотронулась до его щеки. — Не дай мне… нам потерять тебя. Больше ничего не нужно. Торин не ответил. Он только прижал её ладонь к своей щеке чуть сильнее. Но в глубине его взгляда что-то оставалось закрытым — так же, как в её собственном. Он сам не ожидал, как легко и машинально прижмёт к губам её ладонь, маленькую, тёплую, хрупкую на фоне его загрубевших рук. На миг весь шум лагеря стих: даже дрова в костре треснули тише, чем обычно. Гномы, что уже начинали раскладываться на спальные мешки, переглянулись. Кто-то едва слышно хмыкнул, кто-то улыбнулся в бороду. Нерис застыла, не дергаясь, не смея даже вздохнуть. Она смотрела ему вслед, когда он отпустил её руку так быстро, словно обжёгся, и резко поднялся на ноги. — Доброй ночи всем, — рыкнул Торин так громко, что это прозвучало почти как приказ. — И тебе доброй ночи, — пробормотал Балин, пряча лукавую ухмылку. Двалин сдвинул брови, но ничего не сказал, только послал Нерис выразительный взгляд — «Что ты с ним делаешь, девчонка?» А Торин, тяжело дыша, быстро зашагал прочь от лагеря, туда, где ветер гудел в руинах Дейла, где он мог остаться наедине со своим гневом и страхами. Он шёл, стараясь унять грохот в груди: мысли о Горе, о Камне, о Нерис сплелись в такой клубок, что казалось, вот ещё шаг — и он сойдёт с ума. А у костра Нерис, медленно опуская ладонь себе на колени, всё ещё чувствовала на коже его горячее прикосновение и не знала — радоваться этому или бояться ещё больше. Бифур подошёл к костру так осторожно, словно крался к дикому зверю. Он опустился на корточки возле Нерис, протянул руку за своей флягой, которая стояла у её ног, и словно между делом коснулся пальцами её локтя — привлекая внимание. Нерис моргнула, повернув к нему лицо, и тут же заметила, что Бифур, хитро прищурившись, быстро и ловко зашелестел пальцами в воздухе — язык жестов. — «Маленький цветок украл сердце камня», — выдал Бифур, его глаза лукаво сверкнули в свете костра. Нерис приоткрыла рот: — Что? Бифур! Я не понимаю, что ты… Но он уже пробормотал что-то себе под нос на кхуздуле — и это звучало так, что Кили, сидевший сбоку, всхлипнул от сдержанного смеха, а Бофур хлопнул себя по колену и быстро зажал рот рукой, чтобы не выдать хохот. Нерис метнула на всех строгий взгляд: — Что он сказал?! Кили попытался выговорить сквозь смех: — Ох… он сказал… что если ты ещё чуть-чуть так же «будешь воровать сердце короля» — он клятвенно поклянётся сам тебя выдать замуж! Прямо в Горе! Бифур в это время, довольный произведённым эффектом, лениво прихлёбывал из своей фляги, словно тут и не было никакой тайной сплетни. Нерис вспыхнула вся, от ушей до кончиков пальцев, и шикнула: — Бифур! Ты…! Но язык кхуздула и жесты гномов знали своё дело — теперь половина лагеря пытались не заржать вслух, наблюдая за её смущением. Нерис, вся красная как рябина под первым снегом, уткнулась взглядом в свои ладони, но услышала, как Кили ещё сквозь смешки выдавливает: — Если Торин вернётся и увидит твою красную мордочку, он решит, что мы тебя замучили! Бофур хохотнул, облокотившись на плечо младшего гнома: — Да ладно тебе, Кили, пусть хоть кто-то в нашей компании краснеет не от вина. Нерис всплеснула руками: — Я вас всех… всех!.. Она оборвала себя, потому что Бифур снова зашевелил пальцами, показывая ей: «Не злись, цветочек, ты наш свет среди камня». Эти слова на языке жестов прозвучали особенно просто, без подкола — так тепло и по-семейному, что хоббит сразу прикусила губу и выдохнула, когда Кили перевел ей жесты. Она закрыла глаза и чуть слышно пробормотала: — А я ведь тоже вас всех люблю. Даже тебя, Бифур, хоть ты и плетёшь сказки! Фили быстро сменил тему, видя, что она ещё секунду — и утонет в смущении: — Ладно, хватит дразнить нашу коротышку-загадку! Кто идёт за дровами? А то тут скоро одни угли останутся. Бофур фыркнул, поднялся и хлопнул Бифура по спине: — Ты наболтал, ты и иди! Бифур что-то проворчал по-кхуздульски, но поднялся без возражений и ушёл в тень руин Дейла за хворостом. Нерис, переведя дух, притянула к себе свой плащ. Она украдкой посмотрела в сторону, куда недавно ушёл Торин. Где-то в глубине души она знала: впереди всё ещё будет куда труднее — и одна эта стрела не спасёт от того, что может снова разбить им всем сердца. Но сейчас — под мерный хриплый хохот гномов и потрескивание костра — она позволила себе поверить, что этого хватит, чтобы не повторить первую жизнь.

***

Торин шагал среди разрушенных стен Дейла, туда, где ветер гонял сухие листья и где башни ещё помнили крики тех, кто бежал от дракона. Здесь, в этой тишине, он чувствовал себя легче — хоть и не свободнее. Он провёл ладонью по выщербленному камню старой кладки, улавливая едва слышное эхо прошлого. Город, народ… гордость… всё прогорело под алым пламенем Смауга. Он закрыл глаза, и перед ним вспыхнул образ золотого зала Эребора — того, что он вернёт. Должен вернуть. Но вместе с золотом возвращается и нечто ещё. Камень. Аркенстон. Он вспомнил слова Балина о безумии его деда, о жадности, что съела семью изнутри. И подумал о том, что внутри у него самого — такое же пламя. Он не хотел в это верить. Не хотел видеть в зеркале лицо старого Трора. А ещё — эта девчонка. Маленький комок тепла и неожиданной силы. «Почему её глаза знают столько боли и предательств, которых она не могла пережить — не могла!» Он откинул голову, всматриваясь в мрачное небо. — Ты же моя надежда, — выдохнул он так тихо, что слова забрал ветер.— Кто ты, что так боишься за меня больше, чем за себя?.. Где-то далеко послышался крик ночной птицы. Торин поправил меч на поясе, сжал рукоять, будто проверяя, не дрогнет ли рука, если завтра ему придётся пойти на всё ради горы. Ради сокровищ. Ради проклятого камня. Он повернулся обратно к лагерю. Ему нельзя было уходить надолго — иначе кто-то из этих болтунов начнёт беспокоиться, особенно хоббит. «Я не стану как они. Не позволю этому проклятию убить всё, что мне дорого», — пообещал он себе, спускаясь обратно к дрожащему костру и мягкому свету их короткого привала.