Проданная Валиде, купленная сыном.

--- Кони стучали копытами по мостовой дворца, когда кареадьорные ворота медленно распахнулись. Солнечный день казался слишком ярким после сумрачных дум Фарьи; её взгляд был тяжёл, губы сжаты. Мурад спрыгнул с коня первым, твёрдо поставил ногу на камень и, не отводя глаза от принцессы, произнёс ровным, холодным тоном: — Возвращайся туда, где ты жила месяц назад. Теперь это — твои настоящие покои. Фарья посмотрела на него — сначала удивлённо, затем с явным презрением. В её голосе дрогнул лед: — Ты отобрал у меня всё, — прошипела она, поднимая лицо так, чтобы в нём было слышно и боль, и вызов. — Теперь я сделаю всё, чтобы обрушить этот дворец на твою голову, султан Мурад. Её слова резанули воздух. Она резко развернулась и направилась прочь, шаги её были уверенными, но в них слышался скрытый страх. Воины расступались, не смея вмешиваться в её бурю чувств. Мурад лениво усмехнулся и, не торопясь, отвернулся в сторону своих покоев. В его походке не было ни жалости, ни сожаления — только решение. У ворот, как и положено, стоял Силахтар — высокий, серый, лицо без лишних эмоций. Он склонил голову, когда Мурад вошёл, и тот же покорный поклон последовал, когда Силахтар вошёл вслед за султаном. В покоях было тепло: лампы отбрасывали мягкий свет на ковры, стёкла окон дрожали от летнего ветра. Силахтар поставил перед Мурадом склад бумаги и отчётов, но Мурад отступил от стола и, прикрыв ладонью свежие чернила, отложил бумаги в сторону. Его мысли были иными. — Где Кёсем‑султан? — спросил он, не поднимая головы. — В саду, повелитель, — ответил Силахтар тихо. — Она гуляет у розария. Мурад кивнул, и на его лице на долю секунды промелькнуло то, чего не видно при обычной встрече с ним — усталость, словно после долгого рубежа. Силахтар, который знал его годами, заметил это и не стал сразу уходить. — Вы привезли принцессу обратно в дворец? — осторожно спросил он. Голос его не был любопытным — скорее деловым, с оттенком тревоги: в гареме и при дворе слухи расходились быстро, и Силахтар знал цену любому неверному шагу. Мурад посмотрел на него прямо, и в его лице всё решимость и холодность реальности власти. — Привёз, — коротко ответил он. Силахтар сделал паузу, словно взвешивая последствия, затем произнёс, спрашивая не столько информации, сколько подтверждения своего внутреннего опасения: — Вы… отказались от Кёсем‑султан? В комнате на миг повисла тишина. Мурад поднял глаза; в них не было ни гнева, ни смущения — только ровная, железная уверенность. — Я никогда не откажусь от Кёсем, — сказал он тихо, но твёрдо, — даже если передо мной соберутся все женщины, все принцессы мира. Эти слова прозвучали не как клятва ради чести, а как постановление правителя: кто здесь хозяин и чьи приказы имеют силу. В них слышалась и личная нотка — не просто слово о власти, но и признание, которое Силахтар сумел прочесть сквозь маску. Силахтар на миг опустил взгляд. В его жестах склонилась внутренняя усталость — он видел, как складывается игра: Мурад защищает одновременно и интересы государства, и что‑то личное. Мужчина тихо поклонился снова. — Прошу прощения за дерзость, повелитель. — Его голос был спокойным. — Я буду наблюдать и исполню ваш приказ. — Сделай так, — отрезал Мурад. — И держи ухо востро: гарем — не место для тайных сделок. Ни для одной, ни для другой. Силахтар поклонился и медленно вышел из покоев, оставив Мурада одного среди папок и карт. Султан остался стоять у окна. За его плечом виднелся сад, где бледным пятном качалась фигура Кёсем, а дальше — тёмная линия стражников и легких дворцовых домов. Вечернее солнце отбрасывало тёплые блики, но в груди Мурада не было тепла — был расчёт. Он взял бумаги обратно, но уже мысли его шли по иному пути: Фарья была завязана в игру, которую он начал; Кёсем — его центр, его власть и его ноша; и всё это требовало осторожности. Его рука провела по краю одного из листов, словно знак, что этим бумагам ещё отводится место — но не сейчас. За дверью по коридору прошел тихий шаг — Силахтар выполнял поручения: стража у Фарьи, тихие донесения, контроль слухов. Во дворце — как и всегда — вещали законы и желания одного человека. И пока Мурад стоял один в своих покоях, он прошептал так, будто произносил слово заклинания: — Пусть будет так, как решаю я. Затем в его плечи медленно опустилась усталость, однако спокойствие — такое же твёрдое, как и решение — снова заняло место на лице султана. --- Сад был наполнен тёплым солнечным светом, воздух сладко пах жасмином и розами. Кёсем стояла среди кустов, нежно поправляя лепестки, словно сама природа подчинялась её воле. Каждое движение было выверенным, как всегда — величие и холодная грация. Вдруг за её спиной раздался тихий, осторожный шаг, и появилось знакомое лицо Хаджи. Он склонил голову в уважительном поклоне. — Валиде, повелитель привёз принцессу обратно в дворец, — произнёс он тихо, почти шёпотом, будто боясь, что слова сами по себе могут причинить боль. Кёсем сжала губы, сердце сжалось от раздражения и тревоги. Но она не обратила на это внимание, продолжая обхаживать розы, поправлять их ветви. Её движения стали более сосредоточенными, словно она пыталась прогнать мысли о Мураде и Фарье. — Хорошо — коротко ответила она, не поднимая глаз, её голос был ровным, но Хаджи уловил напряжение в тоне. Он сделал шаг ближе, всё ещё соблюдая почтительную дистанцию: — Валиде, вы не обратили внимания… Я могу… — Не нужно, — оборвала его Кёсем. — Я сама справлюсь. Она наклонилась к кусту, чтобы поправить ветку розы, но не заметила, как острый шип глубоко поранил руку. Кровь медленно потекла по белоснежному рукаву, капля за каплей, оставляя тёмные следы на ткани. Кёсем резко подняла руку и почувствовала резкую боль. Только тогда она заметила рану и быстро достала из кармана шёлковый платок. Она обернула руку, сжимая ткань, словно это могло унять и боль, и внутреннее раздражение. — Чёртовы шипы, — пробормотала она тихо, почти для себя, с ноткой горечи в голосе. — Даже в саду нет покоя. Хаджи внимательно наблюдал за ней, понимая, что травма мала, но её взгляд говорил о куда большей боли. — Хотите, я приведу лекаря, султанша? — осторожно предложил он. Кёсем подняла глаза, холодно посмотрела на него и слегка улыбнулась сквозь боль: — Нет нужды. Пусть этот шип станет напоминанием — розы красивые, но их колючки остаются. Так и люди. Хаджи лишь кивнул, понимая в этой метафоре скрытую горечь. Он сделал шаг назад, чтобы не мешать, а Кёсем снова склонилась к кустам, держа руку в платке, и продолжила ухаживать за розами. Внутри её груди всё бурлило — ревность, тревога, злость и обида — но внешне она оставалась величавой и холодной, как всегда. Шипы на руках были лишь маленьким, почти символическим, уколом, напоминанием о том, что даже в её собственном саду не найти полного покоя. --- Кёсем окончила с розами и, невольно подняв голову, заметила Мурада на балконе. Его взгляд был сосредоточен на ней, а лицо — спокойное, почти невозмутимое, но в глазах горела едва заметная искра интереса. Кёсем мгновенно отвернулась, холодно, с привычной гордостью, и направилась к дворцу. Каждый шаг был сдержан и точен, словно она старалась показать, что внешне её ничто не трогает, хотя сердце всё равно дрожало от тревоги и раздражения. Мурад долго провожал её взглядом, потом медленно исчез с балкона. Через некоторое время он вошёл в её покои. Он был устал, но в его глазах читалась решимость. Кёсем сидела на диване, неподвижная, словно статуя, и не обратила на него внимания. — Добрый день, Кёсем, — произнёс Мурад, мягко опускаясь на стул рядом. Кёсем не ответила. — Снова будем играть в твои молчаливые игры? — с лёгкой насмешкой продолжил он. Кёсем, не поднимая глаз, холодно произнесла: — Нет, в данное время мы играем в твою игру. Мурад нахмурился, глядя на неё: — Что это значит? — Зачем ты привёз принцессу обратно? — спросила она ровным, но твёрдым голосом. Мурад слегка вздохнул, стараясь сохранять спокойствие: — Я же это уже объяснял, — сказал он. — Потому что ей никуда идти. — Благодаря тебе, — резко отрезала Кёсем, глаза её сверкали гневом и болью. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Мурад спросил с раздражением, его взгляд стал острым, почти колючим. — Ничего не надо, — произнесла Кёсем, сдерживая дрожь в голосе. — Ты уже всё решил за всех. С самого начала — начиная с невольничьего рынка и заканчивая принцессой. Мурад резко приблизился, его голос теперь звучал громко и почти с угрозой: — Ты каждый раз специально напоминаешь мне мои старые ошибки! — крикнул он. — Каждый раз, когда я хочу их забыть, ты снова начинаешь мучить меня совестью! Кёсем не выдержала, её голос дрожал, но слова сыпались словно изразцы её гнева: — Лучше бы тогда в невольничьем рынке продалась бы кому-то! — всхлипывала она. — Ты с самого начала играл… мог мстить мне незаметно, говорил и клялся, что изменился, вёл себя мягко и нежно лишь бы добиться своего и получить желаемое! — Ты всегда умела держать людей за больное место, Кёсем, — произнёс Мурад, голос звучал хмуро, с ноткой усталости. — Даже когда была женщиной отца. Кёсем стёрла слёзы, слегка склонив голову, холодно, но с тяжёлым сердцем: — Спасибо, что хоть вспомнил, что я была женой твоего отца… что я была твоей матерью. Мурад замолчал. В его взгляде мелькнула смесь раздражения.и чего-то ещё, чего Кёсем не могла сразу определить. Она шагнула к нему ближе, её голос стал едва слышимым, почти шёпотом: — Знаешь… только сейчас я понимаю, насколько мне отвратительно от самой себя… — слёзы блестели на щеках. — Я тебя не виню, ты молод, у тебя кровь кипит, ты можешь любить и развлекаться с каждой девушкой, но я… как я могла допустить всё это с... Мурад внезапно разъярился. Он приблизился к её лицу, почти яростно, а затем резко развернул её спиной к себе, завёл её руки назад, захватив в свои крепкие ладони. — Никогда не смей называть меня своим сыном! — почти шептал он в её затылок, грозным тоном, голос дрожал от напряжения. — Не после того, что случилось между нами. Я, если понадобится, буду каждый раз доказывать, что я больше не твой сын! Кёсем снова всхлипнула от слёз, пытаясь сдержать дрожь. Мурад резко перевернул её к себе, так что их глаза встретились, и, не говоря больше ни слова, страстно, жёстко поцеловал её. Этот поцелуй был одновременно грубым и нежным, смесью ярости, желания и подавленной тоски. Кёсем сопротивлялась несколько мгновений, но затем расслабилась. Через несколько секунд Кёсем отстранилась от Мурада и медленно шагнула к окну. Лёгкий ветер трепал её волосы, а взгляд её был устремлён на дворцовую аллею, где тени уже растянулись по каменным плитам. — Ты влюбился в эту принцессу, — произнесла она тихо, но с ноткой боли в голосе. — В её гордый нрав, в её воинственность, в её молодость… Она сделала паузу, её глаза отразили лёгкую усталость и сожаление, но в голосе боль — И правильно сделал… — продолжила Кёсем, поворачивая лицо в сторону окна. — Жаль, что она не девушка из дворца, а принцесса… Мурад открыл рот, хотел что-то возразить, но в этот момент в двери постучались. Кёсем вздрогнула от неожиданности, но быстро вернула привычную собранность. Девушка, стоявшая в дверях, держала в руках младенца — шахзаде Селима. Он хныкал. Кёсем слабый плач, и её сердце словно растаяло. Она подошла и взяла сына на руки, ощущая его тепло, запах кожи и едва уловимый аромат детского шампуня. Вдыхая этот запах, Кёсем позволила себе расслабиться, словно часть её тревог и обид растворилась вместе с лёгким криком ребёнка. — Мой маленький, — прошептала она, гладя Селима по спине и прижимая к себе. — С тобой всё будет хорошо… Мурад подошёл, тихо, почти не заметно, и поцеловал мальчика в лоб. — Он растёт слишком быстро, — произнёс Мурад, глядя на сына с лёгкой улыбкой, а затем, не дожидаясь ответа Кёсем, покинул покои, оставив мать и ребёнка наедине. Кёсем нежно взглянула на Селима. Его маленькие глазки пытались открыть, он хныкал, но уже менее отчаянно. — У тебя будет две имени, мой маленький… — сказала Кёсем, улыбаясь сквозь лёгкую усталость. — Селим… и Сенен эти имена будут хранить твою судьбу в своих руках. Она прижала мальчика к себе, её губы коснулись его головы, а сердце наполнилось одновременно любовью, заботой и тихой гордостью. — Ты — мой маленький чудо… — прошептала она, глядя на него, и на мгновение забыла обо всём, о тревогах, о Мураде, о принцессе. Только он и она, вместе, в этом тихом покое, где никто не мог потревожить их мир. Селим тихо успокоился, и Кёсем, держа его на руках, позволила себе впервые за долгое время улыбнуться.