Проданная Валиде, купленная сыном.

Покой был наполнен тишиной, в которой звенело всё: воспоминания, слова, поцелуй, прикосновения. Окно было приоткрыто, и в комнату струился прохладный ночной воздух с запахом садов и далёкой влаги. Кёсем стояла у окна, всё ещё в полутени, как будто пряча своё лицо — не столько от него, сколько от себя самой. Её пальцы слабо сжимали подоконник, а глаза, устремлённые в темноту за окном, блестели отражённым светом луны. Казалось, она борется с мыслью, которую сама боится услышать. Мурад сидел и молчал, но глаза не отрывал от неё. Словно пытался догнать то, что она унесла с собой, выйдя из его объятий. Он заговорил хрипло, с осторожностью человека, приближающегося к обрыву: — Если бы… если бы у тебя была возможность всё изменить… Ты бы родила меня? Она не ответила сразу. Он ждал. Долгие секунды — или вечность. Она не двигалась, только плечи её едва заметно дрогнули. Наконец, Кёсем обернулась. Медленно, как будто этот поворот был тяжёл, как приговор. Её лицо было серьёзным, но не жёстким — в нём отражалось столько всего, что Мурад вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком. Она подошла к нему, не говоря ни слова, и села рядом на край дивана. Оставила между ними небольшое расстояние, но тишина, что возникла между, слишком тяжёлой, чтобы быть просто молчанием. — Нет, — наконец проговорила она, тихо. — Я бы не захотела изменить то, что было. Я не жалею, что родила тебя… не жалею, что вырастила. Она опустила взгляд, пальцы слегка сжались. — Но… будь у меня такой шанс… я бы посадила на трон Мехмеда. Не Османа. Не тебя. Он не сразу ответил. Лицо Мурада будто окаменело. Он медленно отвёл взгляд, глубоко вдохнул. — Понимаю, — произнёс он, почти шёпотом. — Даже сейчас ты бы сделала такой выбор? — Даже сейчас, — спокойно подтвердила она. — И не потому, что не любила тебя тогда и сейчас. А потому, что тогда, возможно, ты не стал бы таким… как ты есть. И я бы не стала такой. Ещё одна долгая пауза. Он отвернулся, будто хотел скрыть выражение. Кёсем взглянула на его руку, сжатую в кулак, и вдруг, тоже тихо, но на этот раз спросила: — А… если бы у тебя снова была возможность… Ты причинил бы мне боль? Как тогда, в ту ночь? Он застыл. Дыхание замерло. Словно кто-то схватил его за горло. — Нет, — наконец выдохнул он. — Никогда. Он повернулся к ней. Медленно. В его лице не было привычной уверенности, власти, гнева. Он был... уязвим. Он протянул руку — медленно, будто боялся, что она исчезнет. Пальцы коснулись её ладони, сжали её мягко, бережно. Она не убрала руку. Только закрыла глаза, и отвернулась, будто пряча слёзы или страх перед тем, что могла бы ответить. Он не отпускал её руки. — Я был чудовищем. Но это не потому, что ты моя мать. А потому что я тебя люблю. И не знал, как с этим жить. Она чуть слышно вздохнула. — А теперь? Научился? — Нет, — он наклонился ближе. — Но я хочу научиться. Ради тебя. Если ещё не поздно. Она не ответила. Сидела молча, с его рукой в своей, и казалась чужой для этого мира — той самой, которую называли Валиде Султан, властной, сильной, великой. Но сейчас она была просто женщиной, чью душу кто-то разорвал и не успел зашить. --- Когда Кёсем покидала покои Мурада, тишина коридора казалась гуще самой ночи. Её шаги были медленны, словно ноги не хотели уводить её прочь. Дверь за её спиной мягко закрылась, но в груди всё гремело и грохотало. Она не обернулась. Только остановилась на мгновение у колонны, положив ладонь на холодный мрамор, будто тот мог остудить то, что горело внутри неё. > «О, Аллах…» — мысленно прошептала она. — «Ты всё знаешь… не наказывай его. Не наказывай его. Пусть падёт вся тяжесть этого греха на меня. Только меня…» Глаза её закрылись, губы дрогнули, «Я родила его… я воспитала… Я сама создала этого мужчину. Этого султана. Этого… грешника. И если я впустила в своё сердце этот запрет, — значит, пусть кара будет на мою душу. Только на мою...» Она открыла глаза и пошла дальше, не замечая, как ночь внутри неё становится тяжелее рассвета. А в покоях, откуда она только что ушла, Мурад всё ещё сидел. Он не двигался, только смотрел в точку, где стояла она. Его рука всё ещё хранила тёплое воспоминание о её ладони. Он медленно встал, подошёл к окну. Луна освещала его лицо, но взгляд был в темноте. — О, Всевышний… — прошептал он, не отводя глаз от ночного неба. — Если ты взыщешь за то, что случилось… за этот грех… тогда накажи меня. Только меня. Не тронь её, не коснись её души. Она святая. Я виновен. Только я… Голос его был хриплым: — Я не просил у неё прощения. Потому что знаю — не заслужил его. Но если Ты меня слышишь… не губи её. Сделай так, чтобы только я сгорел за это… Только я. Он не заметил, как сжались его пальцы, как ногти впились в ладони. И снова — тишина. Но не мирная, не благословенная. Несколько минут спустя Тихо, почти неслышно, дверь отворилась. Силахтар вошёл без стука. Он шёл медленно, будто чувствуя, что в этих стенах всё переменилось. Воздух был другим — плотным, глухим, наполненным чем-то, чего не должно было быть. Мурад обернулся. Их взгляды встретились. Слова были лишними. — Ты видел? — тихо спросил Мурад, почти не дыша. Силахтар не ответил. Он лишь кивнул — едва заметно. Лицо его оставалось спокойным, но глаза говорили о том, что он переживал каждое мгновение вместе с ним. Мурад медленно подошёл, сел на край дивана, словно в нём внезапно не осталось сил. — Я пытался, Силахтар. Он говорил негромко, глядя в пол, как будто исповедовался. — Я клялся себе, клялся Аллаху, что подавлю это. Что не позволю дьяволу взять верх. Я пытался быть сыном, султаном, мужчиной. Но… — он покачал головой и закрыл глаза. — Не вышло. Он замолчал, а затем тихо добавил: — Теперь… мы оба в огне. Она — и я. Два грешника под одной небесной карой. Силахтар медленно подошёл ближе, но не сел. Он стоял рядом, словно тень, словно совесть. В его взгляде не было ни осуждения, ни страха — только молчаливое понимание и бесконечная тяжесть. — Султан мой… — произнёс он сдержанным голосом. — Я — не судья, не имам. Я — лишь человек. Но я знаю, что сердца человеческие — самые запутанные из всех творений. Иногда то, что кажется грехом, рождается из боли… или из любви. Или из одиночества. Мурад поднял на него глаза, полные внутренней муки. — Но грех остаётся грехом — Не так ли? Силахтар кивнул. — Да. Но только Аллах знает, зачем он даёт человеку такую ношу. Он замолчал. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Затем Силахтар, едва заметно вздохнув, произнёс: — Пусть Аллах простит вас обоих. Он слегка склонил голову, как бы прощаясь. Повернулся и вышел, так же тихо, как вошёл, оставив Мурада в полной, звенящей тишине. Дверь за Силахтаром закрылась. Тишина вновь заполнила покои, только лампады мерцали, бросая дрожащие тени по стенам — будто сама тьма колебалась, боясь прикоснуться к султану. Мурад остался один. Он всё ещё сидел, сжав руки, как будто так мог удержать остатки разлетающегося внутри мира. «Лотос…» — прошептал он в никуда, в пустоту ночи. — «Наш грех как цветок лотоса…» Он поднялся и подошёл к зеркалу. Долго смотрел на своё отражение, словно впервые видел себя по-настоящему. — Он вырос из грязи, — произнёс он вслух, — из гнили, боли и запретов. Из ненависти, обиды, крови. — Но ведь он всё равно расцвёл, не так ли?.. — он горько усмехнулся. — Ты расцвела, Кёсем… Голос дрогнул. — Ты была моей болью и моей матерью. Моей ненавистью. Моей смертью. И моей женщиной. Он прошёлся по покоям, как зверь в клетке. — Мы оба — в трясине, но не утонули. Мы… взошли. Расцвели. Я даже не знаю, проклятие это или награда. Он остановился и произнёс уже шёпотом: — Если это — цветок, то пусть будет он последним. — Пусть сгорит… пусть Аллах увидит, на что мы пошли, и пощадит её, если не меня. Он закрыл глаза. Лицо было спокойно, почти безмолвно, только губы еле двигались: — О, Аллах... я не прошу прощения. Только... забери мою часть ада. Пусть она не чувствует боли. Пусть она снова станет чистой. Я — нет. Я не смогу. Он замолчал. Впервые за много лет — по-настоящему. А в углу покоев, между светом и тенью, качался огонёк лампады, будто чьё-то дыхание шептало молитву за него. ---