Проданная Валиде, купленная сыном.

Утро было не таким, как прежде. Воздух во дворце казался густым, тяжёлым, будто сам дворец знал — что-то ушло безвозвратно. Мурад спешил в детские покои. Он почти не спал, всё внутри него сжималось. Как только он свернул за угол, увидел, как из дверей выходит главный лекарь. Рядом шли помощники, неся в руках — не тела, но белые покрывала. Белоснежные, холодные. Ткань медленно и осторожно укладывалась на маленькие фигуры. Ещё одна — на хрупкое тело женщины. Мурад остановился. Замер. — Нет… — выдохнул он, но голос не вышел. — Повелитель… — Главный лекарь склонил голову. — Простите… Мы сделали всё, что могли. Аллах забрал их. Мурад будто не слышал. Он стоял, пока внутри всё не обрушилось. Его пальцы дрожали, в глазах застыла пустота. — Ахмед… Ханзаде… Айше… — только имена. Шёпотом. Больнее, чем крик. Он сделал шаг вперёд, но не осмелился приблизиться. Кёсем стояла чуть поодаль. Она слышала. Слова. Молчание. Стук ножа в сердце. Медленно подошла ближе. Белые покрывала — как снег над её кровью. Те, кого она держала на руках, учили ходить, тех, кто звал её бабушка… — Нет… — её голос был почти не слышен.— Только вчера… — прошептала она, — Ахмед сказал, что боль боится её… Она склонилась к стене, будто без неё рухнула бы. — Сколько… ещё?.. Сколько ты отнимешь у меня? — не спрашивала никого конкретно. Но вопрос витал в воздухе. К небу. К судьбе. К Мураду. --- Во дворце — траур. Ткани сменились на чёрные. Стены — покрылись тенью. Молитвы не звучали — они шептались. Даже муэдзины, казалось, поют тише. Мурад стоял перед окнами своих покоев, не двигаясь. Глаза — в одну точку. Он не плакал. Он — не мог. За ним беззвучно вошёл Силахтар. Осторожно, будто боялся вздохнуть. Государь… пора выносить тела,.. --- Когда тела уносили к семейной усыпальнице, Кёсем шла с прямой спиной, но пустыми глазами. Рядом шёл Мурад — в чёрном, сжимающий зубы так, будто держит боль на цепи. Они не смотрели друг на друга. Но шли рядом. Плечом к плечу, как на войну. Как последние живые. — Мы остались одни, — произнесла Кёсем, почти не открывая рта. — Мы сами это выбрали, — ответил Мурад. — Или позволили выбрать. --- Сад был тёмен. Ни птиц, ни ветерка. Даже небо, казалось, опустилось ниже, глухое, тяжёлое, будто траур и над ним. Кёсем шла медленно, почти бесшумно. Она не чувствовала тела, не ощущала шагов. Словно она была тенью самой себя. Всё — душило: стены дворца, взгляды, молитвы, даже тишина. - Ахмед сказал, что боль боится её... Эти слова не отпускали. Но теперь — боль боится только мёртвых. А она — жива. Она свернула к розовому саду, туда, где в своё время резвились дети. Хотела пройти, исчезнуть в темноте. Но увидела его. Мурад. Он сидел у скамейки, одной рукой держал кубок с вином, в другой — кольцо. Глаза были устремлены в одну точку. Без дна. Без конца. Он заметил её, но не повернул головы. Только голос — низкий, охрипший: — Сядь. Кёсем не собиралась слушаться. Но всё равно села. Не из послушания — из безразличия. Она опустилась рядом, не глядя на него. Руки — на коленях. Лицо — мраморное. — Я расплатился, — сказал он, не глядя. — За всё. Кёсем молчала. Но глаза чуть дрогнули. — Ты ведь это подумала, не так ли? Что Аллах отнял у меня детей... за то, что я поднял руку на свою мать и соверши грех. Он повернул голову к ней. В глазах — не раскаяние. Пустота. — Поднял руку. И… больше. Я… не был сыном. Я стал чудовищем. — Не продолжай, — тихо сказала она. — Почему? Боишься услышать правду? Она наконец повернулась к нему: - Нет. Я её знаю. Но если ты хочешь, чтобы я тебя простила — не проси. Я не могу. Не сейчас. Мурад усмехнулся. Горько. — Я не прошу прощения, Кёсем. Потому что не верю, что оно что-то изменит. — Тогда зачем ты говоришь всё это? — Потому что... теперь мы одинаковые. — Нет. — У нас никого не осталось. Ни у тебя. Ни у меня. Никого. И некого больше терять. — Мне есть кого терять, — сказала она глухо. Они замолчали. Вино в его кубке слегка колыхалось. Ветви деревьев не шелохнулись. В тени, на расстоянии, Силахтар стоял. Он видел всё. Слышал каждое слово. Он не смел приблизиться. Не смел вмешаться. Он сжал кулаки, будто боль внутри не давала дышать. — Что вы наделали, мой повелитель… — прошептал он с отчаянием. Это не просто грех. Это кровь. Это гнев, который падёт не только на вас… но и на весь престол… Он закрыл глаза и отвёл взгляд. Султан и его мать, но нет совсем не так. Два одиноких человека на скамейке, окружённые мраком. Мурад всё ещё сидел рядом. Тишина между ними была плотной, будто ткань, которой завешивают покойников. Он снова поднял кубок, но не пил. Просто держал — как будто вино теперь было единственным, что оставалось ему от этого мира. — Ахмед мечтал стать солдатом, — произнёс он вдруг, и голос его слегка дрогнул. — Не султаном. А воином. Говорил, что султану нельзя бегать по саду и лазить по деревьям. А воин — может. Кёсем не ответила. Но дыхание её стало прерывистым. — А Ханзаде… — продолжал он, — всегда пряталась за матерью, когда я входил. А потом всё равно подбегала. Всё равно… смеялась. Он замолчал. Зажмурился. Опустил кубок на каменную скамейку. Кёсем сидела неподвижно. Но губы её сжались. Пальцы дрожали. И вдруг — всё прорвалось. Слёзы. Беззвучные, упрямые, настоящие. Они текли по её лицу, как будто поздний дождь после долгой засухи. Никаких вздохов, всхлипов — только слёзы. Сначала — по одной. Потом — будто поток. — Пусть видят, — прошептала она себе под нос. — Пусть видят, что от меня осталось. Мне всё равно. Мне уже всё равно… Мурад посмотрел на неё. Он не произнёс ни слова. Он видел, как она медленно опускает голову, как будто плечи её больше не могут нести ту ношу, что легла на неё за десятилетия. Видел, как слёзы катятся, несмотря на гордость, несмотря на власть, несмотря на всё. Он хотел коснуться её руки — но не посмел. Он, повелитель Османской империи, не знал, что делать, когда перед ним — плачет мать. — Ты не знаешь, — прошептала она, не глядя. — Что значит потерять себя ещё до того, как тебя предали. Я умерла, Мурад… тогда, в том доме… когда ты купил меня. Но смерть — не всегда конец. Иногда… это начало. — Я тоже умер, — тихо ответил он. — Только никто этого не заметил. Они оба молчали. И сад молчал. И звёзды не горели. Силахтар, стоявший вдалеке, тихо отвёл взгляд. Он не знал, что страшнее — слёзы Кёсем или молчание султана. Слёзы текли по её щекам без конца, как будто в ней вдруг прорвалась плотина, долгое время державшая поток внутри. Она не шевелилась, будто каждое движение отдавало болью. И в этот момент, не думая, не осознавая, Мурад поднял руку и осторожно обнял Кёсем за плечи. Он не думал о последствиях. Просто не мог больше смотреть на её дрожащие плечи, на лицо, изрезанное слезами, как ранами. Её дыхание сбилось, она вздрогнула — и резко попыталась вырваться. — Не трогай меня! — голос её сорвался, почти сорвавшись с крика. Она ударила его кулаком в грудь — один раз, другой. Губы её дрожали, как у раненого зверя. — Ты посмел... ты смеешь прикасаться ко мне после всего? Но он не отступил. Не сдвинулся. Только крепче прижал её к себе, как будто хотел остановить мир, удержать в этом объятии хоть что-то живое. — Ты меня ненавидишь, — прошептал он. — Как султана. Но когда-то… я был твоим сыном. Кёсем всхлипнула. Сердце её сжалось, словно выжали его рукой. Она снова ударила, слабее, потом ещё… и потом — остановилась. — Сыном? — прохрипела она. — Ты убил моих детей. Моих... — Я знаю. — Ты приказал продать меня. Как вещь. Ты сломал меня, Мурад. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь! — выкрикнула она. — Ты уничтожил во мне всё! Всё, что могло любить, прощать, надеяться! Всё, что я берегла! Ты выжег из меня материнство, сыновство, саму веру в кровь! Она дрожала в его руках, как птица, которую держат слишком крепко. — Тогда почему ты сидишь здесь? — спросил он вдруг. — Почему всё ещё говоришь со мной? Почему плачешь рядом, а не прочь? Она застыла. Потом прошептала — глухо, почти неразборчиво: — Потому что мне некуда идти. Потому что я умерла, Мурад. Но даже мёртвым бывает больно… Мурад закрыл глаза. Он не знал, что сказать. Он просто держал её. Не как повелитель. Не как мучитель. А как тот, кем он когда-то был — ребёнком, что теряется в ночи и не знает, как найти дорогу обратно. ---