Проданная Валиде, купленная сыном.

Кёсем открыла глаза медленно — будто возвращаясь не в жизнь, а в наказание. Пространство вокруг было чужим, но каким-то образом не безвкусным. Чисто. Уютно. Почти... слишком заботливо для того, кто купил женщину с рынка. Она не сразу поняла, как уснула. Вчерашний вечер остался в памяти мутной тенью: стены, охранники, пустота, а потом — бесцветный сон. Но сейчас в комнате было уже светло. Сквозь щель в занавеси струился дневной свет, и на низком столике возле дивана стояла тарелка с фруктами, лепёшкой и чашей воды. Кёсем села. Медленно, будто тело не хотело повиноваться. Не прикасаясь к еде, она пошла к двери. И только дотронулась до неё — как с той стороны её опередили. Дверь открылась. На пороге стоял он. — Куда ты собралась? Голос был низкий, спокоен. Не гнев, не угроза. Спокойствие, от которого стынет кровь. Мурад. Султан. Сын. Кёсем застыла, смотрела прямо на него. Несколько секунд тянулись, как вечность. Потом — еле слышная усмешка, почти горький смешок: — Как я сразу не догадалась, — прошептала она. — Кто ещё осмелился бы... Она отвернулась и, не говоря больше ни слова, вернулась в комнату. Села на диван, грациозно, будто снова была Валиде Султан. Только глаза — потемнели. Холодные, как камень. — Значит, ты купил меня. Чтобы отомстить? Мурад шагнул внутрь, закрыл за собой дверь. Он стоял ровно, не торопясь. Его лицо было таким же спокойным. — Да. — Я велел тебя купить, — уточнил он. — Чтобы уничтожить. До конца. Кёсем вскинула голову. Голос её не дрожал, но в нём звучало едва сдерживаемое бешенство: — Не хватило тебе смерти моих детей? Мурад не отвёл взгляда. Медленно покачал головой: — Нет. — Пока ты дышишь — моё наказание не завершено. Кёсем вскочила. Гнев в ней кипел, но не вырывался наружу криками — только голос стал ниже, резче, как натянутый лук: — Тогда не тяни. Убей меня. Сейчас. — Чего ты ждёшь, Мурад? Будь мужчиной, не ребёнком с раненым сердцем. Он приблизился. Один шаг — другой. Было почти касание. Но в последний момент — резко отступил назад. Глаза его блеснули чем-то опасным, хищным. — Я не хочу твоей быстрой смерти. — Я уничтожу тебя медленно. Душой. Телом. Кёсем побледнела, но не от страха. От ненависти. Она шагнула вперёд, заставив его остановиться. — Душой ты уже пытался. И что теперь? — Что значит — телом? Мурад не ответил. Он уже отвернулся, пошёл к двери. — Мурад! — Что значит «телом»?! — Ты… — она почти шептала, — ты хочешь превратить этот дом в таверну? Пусть все… пусть они… используют меня, как игрушку? Это твой план? Растоптать меня? Отдать меня? Он остановился. Медленно обернулся, не приближаясь. — Не нужно никого — Я сам могу это сделать. Кёсем замерла. Словно её поразили клинком. Он смотрел на неё ещё мгновение — и ушёл. Дверь закрылась за ним почти беззвучно. И тогда она, всё ещё стоя, словно потеряла ноги. Медленно сползла вниз, прислонилась к холодной стене. Села у двери, как затворница. Опустила голову. Ничего не было. Ни слёз, ни истерики. Только тишина. — Разве я… — Я заслужила всё это? — прошептала она. И осталась сидеть. Вся — чёрное пятно боли, затерянное в золотой клетке. --- Кесем не ела, почти не спала. Только сидела у стены, как будто дожидаясь конца. Она никого не спрашивала, к ней никто не заходил. Всё происходило молча: приходили, оставляли еду, исчезали. Пустота стала привычной. Но не легче. И когда в этот день дверь снова открылась, она даже не повернула головы. Тишина. Тяжёлые шаги. Слишком уверенные, слишком знакомые. — Не обернёшься? — прозвучал насмешливый голос. Кёсем продолжала смотреть вперёд, будто он был воздухом. Он подошёл ближе. Сел рядом, небрежно, как человек, уверенный в своей власти. — Прошло три дня, — сказал Мурад. — Я соскучился по твоему взгляду. По твоей ярости и ненависти — Отойди, — процедила она наконец. — Отойди, пока я не выцарапала тебе глаза. — А если я не хочу? — Тогда я убью тебя.— Своими руками. Он усмехнулся. Слишком легко, слишком искренне. — Вот за это я тебя и оставил в живых. — Ты будешь видеть меня каждый день. Каждый раз, когда я захочу. — Ты больше не выбираешь, Кёсем султан . Ни слово, ни тень, ни шаг. Всё решаю я. Она обернулась к нему. И только тогда — он увидел, как много в ней боли, и как глубоко прячется ярость. Беззвучная, бездна внутри неё. — Ты уже отнял у меня всё, Мурад. — Что ещё ты можешь забрать? — Тебя — Он медленно наклонился ближе. — Ты не знаешь, насколько сильно можно ненавидеть того, кого не способен забыть. Этот день прошел медленно, будто время боялось идти рядом с ними. Солнце уже скрылось, тени сгустились, как мрак в душе Кёсем. Она сидела на подушках, спиной к двери. Он — рядом, как сторож. Не молчит, не говорит. Просто наблюдает. — Возвращайся во дворец, — холодно бросила она. — Вдруг кто-то уже сел на трон. Он замер. А затем — голос стал острым: — Не произноси это слово "трон" Она не ответила. Только резко вдохнула и снова отвернулась, будто его не было. Мурад усмехнулся. Он знал — молчание её больнее слов. — Почему ты не спрашиваешь, зачем я прихожу? — сказал он — Неужели не любопытно, зачем тебе оставляют еду, почему ты не прикована, почему я ещё не тронул тебя? Она не ответила. Тогда он подошёл ближе, склонился, почти на ухо: — Я просто жду — Жду, когда ты сломишься — Когда перестанешь делать вид, что тебя не волнует, кто я. Кёсем обернулась. Глаза её были холодны, как сталь: — Сломать меня? — Ты? — Мурад, ты не человек. Ты чума. — Ты убил своих братьев, ты продал мать. Я не боюсь тебя. Я презираю тебя и ненавижу! — Презрение и ненависть — это уже не равнодушие, — усмехнулся он. — Значит, я всё делаю правильно. Она вскочила, и голос её дрожал: — Исчезни! — Исчезни, пока я не сделала ещё одно преступление перед Аллахом! Мурад встал. В его глазах не было ни обиды, ни ярости. Только... удовлетворение. — Я наслаждаюсь твоей ненавистью — Знаешь почему? — Потому что в ней есть жизнь. — А значит, ты ещё не умерла. Не совсем. Он ушёл. Тихо. Словно знал — она будет ждать. А она осталась стоять одна, посреди комнаты. Руки дрожали. Дыхание рвалось из груди. — Когда я перестану тебя ненавидеть... — прошептала она, — значит, ты победил. И это было бы страшнее смерти. --- Прошла неделя. Без шагов. Без слов. Без взглядов, от которых будто сдирали кожу. Он не пришёл. Кёсем, сначала удивлённая, с каждым днём всё больше напоминала камень. Она не спрашивала. Не ждала. Разве можно тосковать по тому, кого ненавидишь всей душой? — Его отсутствие — благословение, — тихо произнесла она однажды, отстраняясь от подушки, — а не повод для тревоги. Она обманывала себя. Потому что каждый вечер всё равно ловила тень за дверью. Прислушивалась к шагам. И каждый раз — тишина. Но в ту ночь всё изменилось. Тихая, вязкая тьма — и вдруг распахнувшиеся с грохотом двери. Тяжёлые, словно ворвались не в комнату, а в само сердце. Мурад. Он был не как прежде. Гнев струился с него, как жара перед бурей. Глаза — не уголь, а пламя. Шаги — удары. Кёсем вскочила, прижав к груди покрывало, как щит. — Что случилось?! — резко спросила она. — Почему ты пришёл... таким? Он не ответил. Подошёл стремительно. Резко схватил её за руку, сжал так, что она вскрикнула. — Не притворяйся! — прошипел он, глядя прямо в её глаза. — Ты прекрасно знаешь, зачем я здесь! — Я... ничего не знаю! — в растерянности произнесла она. — Отпусти меня, Мурад! — Молчи! — закричал он. Голос гремел, словно обрушился потолок. — Не лги мне, Кёсем! Не ты ли знаешь, что янычары и народ подняли бунт?! Она замерла. Сердце сжалось — не от страха, от боли. — Что? Бунт? — Они требуют доказательств, что ты жива! — прошипел он. — Требуют освободить тебя! — Они кричали, что ты их спасительница! Что ты — мать нации! — Ты устроила это! Твоими руками, твоими словами, твоим молчанием! — Это... это не я... — прошептала она. — Я не знала... Он сжал её запястье ещё сильнее, до белых костяшек. — Не ври мне, Кёсем! — Думаешь, я не узнаю, как ты ещё держишь дворец в кулаке?! — Ты из тени можешь править лучше, чем я с трона! — Ты с ума сошёл... — сквозь зубы прошептала она, дрожащая. — Я ни с кем не говорила... я никому не приказывала... я здесь, как вещь... что ты хочешь от меня? — Я хочу правду! — взревел он. — Ты всё знала! - Ты мне не веришь. — Кёсем подняла на него глаза, полные горечи. — Потому что ты боишься. — Боишься, что даже заковав меня, ты всё равно слабее моей тени. Его губы дрогнули. Он резко притянул её ближе, почти лицом к лицу. — Ты ответишь за всё.— За каждый крик на улице. — За каждое имя, выкрикнутое в твою защиту. — Что ты собираешься сделать?! — закричала она. — Убить меня здесь?! Перед охраной?! — О нет, — злобно прошептал он. — Я оставлю тебя в живых — Но так... чтобы ты умоляла меня о смерти. Она дернулась, пыталась вырваться, но он держал крепко. Глаза её наполнились болью, но не слезами — только яростью. — Пусти! Мне больно! Он потянулся, дотронулся до края её платья — не чтобы разорвать, а чтобы унизить одним жестом. Она отпрянула, её голос сорвался в шепот: — Не смей... Но он не слушался... Вместо этого грубо погрузился в неё. Она гортанно закричала в подушку, позвоночник стрельнуло от боли, так сильно она выгнулась в попытке уйти от этой ужасной боли. Двигаясь резко и грубо, Мурад был сконцентрирован только на своим ощущениях и совершенно не обращал внимания на кровь, в которую был окрашен его орган и на всхлипы Кесем Её голос дрожал — не страхом, не слабостью, а истинной болью. — Пожалуйста… не надо. Остановись... Но он не слушал, снова и снова делая ей больно, причиняя нестерпимую боль, его не волновало то что у Кесем не было мужчин уже пятнадцать лет. Нет его ничего не волновало кроме своей жестокости и своих ощущений. Его не волновало то что сейчас он вбивается в саою родную мать, которая его же родила, ему даже не отвратительно...