Dominant

      Новая неделя началась с привычной сцены: клубок мягкой шерсти в руках, ровные петли, колышущиеся на спицах в ритме выученного дыхания. Вязание должно было успокаивать. Одри именно этого и добивалась всю прошедшую неделю — отточить спокойствие, не сорваться, выдохнуть.       Но стоило накинуть петлю, как руки сами собой заворачивались в замысловатые узлы, которые слишком напоминали сцены из её «грязного хобби». Особенно когда на одной из попыток её запястье вдруг оказалось плотно прихваченным петлями. Почти шибари. На руках.       — Чёрт, — раздражённо фыркнула она, выдёргивая ладонь из плена собственной моторики.       Шерсть отлетела в сторону, а Одри развернулась к ноутбуку. Надо было переключиться. Что-то полезное. Презентация. Она отправила материал ещё на прошлой неделе — по теме «Когнитивное доминирование в конкурентных средах: борьба за статус как форма выживания». Вылизала каждую цитату, выверила статистику, добавила слайд с провокационной иллюстрацией: старинная шахматная доска, где ферзь наступает на короля.       Сайт университета медленно прогружался. Объявление. Она наклонилась вперёд, сердце на миг сжалось. Пять отобранных. Пять тем. Не её.       Хант медленно опустилась к спинке кресла, нажала на кнопку питания и смотрела, как тускнеет экран.       — Да уж, — выдохнула она, глядя на своё отражение в чёрном стекле, — это конец.       Проведя полдня за скучными делами —пересортировкой книг на полке, стиркой, удалением складочек на белоснежных рубашках и даже тщательным мытьём кружек, хотя их было всего две — Одри, наконец, решилась.       Сев за стол, она откинула назад растрёпанные волосы, словно сбрасывая остатки бытовой апатии, и раскрыла тяжёлый учебник по психиатрии. Страницы пахли чем-то пыльным и академически занудным. Прочистив горло, Хант начала читать вслух, размеренным голосом, словно заклиная свои мозги проснуться:       — «Расстройства личности: пограничное, нарциссическое, диссоциальное…» — на этих словах уголки её губ дёрнулись в насмешке, — «…шизотипическое». Хм, вот это звучит особенно многообещающе.       Она закинула ногу на ногу, упершись пяткой в край стула, и продолжила:       — «Критерии диагностики по МКБ. Психодинамическая модель. Искажение объекта. Проекции…»       Завтра на первой паре с этим странным типом, Синнером, она будет блистать. Или хотя бы не выглядеть, как любая другая зевающая на задней парте девочка. Она обязана выделиться.       Изредка бросая взгляды на экран компьютера — именно его, а не уютного ноутбука, где обычно кипела учёба, — она всё чаще ловила себя на попытках отогнать навязчивые мысли. Они возвращались, настырно, беспардонно. Этот большой, холодный монитор был не просто техникой — он был окном в ту часть её жизни, о которой она мечтала забыть.       С момента переезда он стал единственным источником дохода. Только он, с равнодушным голубым свечением, был свидетелем её ночных трансляций. Лицо в уголке экрана, ровный голос, вульгарно-ласковая усмешка, которую она вырабатывала так же точно, как кто-то выучивает формулу по биохимии. Она играла. Развлекала. Продавала себя — не телом, нет, но чем-то ещё более интимным: своим образом.       И она ненавидела отражение, которое видела в чёрном глянце, когда экран гас. В нём не было студентки, не было той, кто хочет выбраться, стать кем-то другим. В нём жила грязная, обесцвеченная версия самой себя: с фальшивыми интонациями, со смазанными улыбками. Стрим за стримом она словно сама затягивала на себе верёвку.       Как же она мечтала просто доучиться. Просто вырваться. Просто перестать нажимать кнопку «в эфире».       Раскинувшись на кровати с учебником, она медленно водила пальцем по строчкам, не в силах сосредоточиться. Страницы несли перед глазами сплошной шум, будто шёпот чужих голосов — безликих, монотонных. Она пыталась вчитаться, всё тщетно.       Сквозь слабое мерцание ночника комната расплывалась в воспоминания. Дни в родном доме — выгоревшие, покрытые пылью памяти — вставали перед ней внезапно. Дом недалеко от храма, обвитый виноградом и тишиной, пах воском и металлом. Он был и крепостью, и ловушкой. Родиной, откуда хотелось бежать.       Отец… Его шаги по скрипучим половицам до сих пор отзывались в спине судорогой. Слишком часто его руки поднимались не для объятий. Когда она, ещё ребёнком, начинала отказываться от обрядов, он тащил её за волосы, волоча к алтарю, к свечам, к бессмысленным словам. Ритуалы, за которые ей было стыдно. Молитвы, в которых она больше не слышала Бога.       Она не знала, что такое отцовская любовь. Только дисциплина, страх, удары, шёпот «греховная дочь». С годами в ней будто что-то замёрзло. Словно каждый удар закрывал очередную светлую часть в её душе. Ту, что не познала любви.       С тех пор она не верила мужчинам. Их руки либо давали деньги, либо сжимались в кулаки. Она презирала их, использовала, смеялась над ними в стримах — кукольных, отвратительных, но выгодных. Унижение — это была её форма мести.       И всё же… когда она вспоминала свою детскую куклу — с выгоревшими от солнца волосами, с прорезанным фломастером ртом — ей вдруг хотелось, чтобы сзади появилась высокая фигура мужская фигура. Кто-то, кто прикроет, кто не скажет «ты должна», кто просто… будет.       «Но ведь таких не бывает».       И всё же, несмотря на своё скептическое отношение к мужчинам, она оставляла место вере: исключения существуют. Таким исключением была одна призрачная фигура из её детства.       Стоило только пробежать через поле у храма и свернуть под высокие кроны деревьев — там, в тени, пряталась старая хижина. Заброшенная, полуразрушенная, но с намёками на некогда царившую там жизнь: двуспальная кровать, мелкие бытовые вещи, ржавая лампа в углу. Здесь когда-то жили. Здесь могло быть безопасно.       Именно сюда маленькая Одри сбежала в ту ночь, когда отец снова сорвался — на этот раз не только на мать. Ругательства летели, как хлысты, а за ними — рука. Слёзы застилали глаза, ноги сами несли её через поле.       И когда, дрожа от страха, она вжалась в стену холодного дома, вверху — прямо над её головой — вспыхнула свеча. Одинокое тёплое пламя. И всхлипы были услышаны.       Он появился из темноты. Высокая фигура в чёрном костюме, с накинутым плащом и белой маской, скрывающей лицо. Без слов. Просто стоял — как тень, как страж. И в тот момент ей казалось, что за спиной у неё — тот самый отец, которого она выдумывала в детстве. Настоящий. Защитник. Тот, что должен был быть.       Он наклонился к самому её лицу. Так близко, что она увидела в щели маски два тёмных глаза — не глаза взрослого, что презирает ребёнка, а глаза того, кто смотрит на неё… как на равную. Как на того, кто знает.       — Плачешь, потому что слабая? Или потому что хочешь, чтобы кто-то пожалел? Запомни. Тех, кого жалеют — топчут. Хочешь, чтобы тебе не делали больно — перестань показывать, где больно. Хочешь жить — учись быть покорной когда нужно, и брать своё, когда дают. Кусай протянутую руку. А если уж решила бежать — то не оглядывайся». — прошептал он.       Тон был странным. Ни злым, ни добрым. Как будто он говорил это не ей, а сам себе. И всё же каждое слово впитывалось ей под кожу.       Она всхлипнула и вытерла слёзы тыльной стороной ладони, будто стыдясь. Потом, неожиданно для себя, протянула руку и осторожно коснулась его пальцев.       Он не отдёрнулся.       И тогда девочка вложила ладонь в его — маленькую, тёплую. Смотрела на него с удивлением. Он был пугающим... и единственным, кто не сказал «замолчи».       — «Пойдём», — сказал он вдруг, чуть наклоняя голову в сторону леса. И она, не спрашивая куда, послушно встала и последовала за ним.       С каждым разом она нуждалась во встречах с ним, как в кислороде. Не в прикосновениях — в его присутствии. В том, как он входил — будто возвращался домой. В том, как замолкал, садясь рядом, и не спрашивал, почему она сидит на полу с самодельной куклой из сена. Эта кукла с кривыми нитяными косами и глазами, вышитыми из сухих семян, давно потеряла руку, но она всё равно держала её на коленях, перебирала щепки — и он не смеялся. Не ругал. Только наблюдал со стороны, желая оставаться безучастным.       Иногда он опускался на ту самую койку у стены — жесткую, застеленную шероховатым одеялом. Ложился на спину, не снимая маски, и дышал так ровно, как будто был не человеком, а чем-то древним, вынырнувшим из леса.       И она ложилась рядом. Не прикасаясь — только рядом. С закрытыми глазами начинала пересказывать языческие тексты, будто сказки, которые помнила с детства. О великой реке, в которой не отражаются живые. О женщине, в чреве которой было «неправильное» создание. О храме, построенном из костей.       Он слушал. И если она вдруг замирала, он говорил: «Продолжай».       Иногда, когда сумерки сливались с потолком, и пламя лампы дрожало, словно от чужого дыхания, она начинала эти речи. Сидела на полу, скрестив ноги, с темно-соломенной куклой в руках и опущенным взглядом, будто читала с пустой земли перед собой.       — «…и тогда женщина с чёрным покрывалом вошла в реку, не ведая, что вода — это память…»       Он медленно повернул голову, не меняя положения — лежал на жёсткой койке, одна рука закинута за голову.       — Меняй.       Он сказал это спокойно, неосуждающе. Она кивнула едва заметно, поправляя:       — «…вошла в реку, не ведая, что вода — это гнев. И камыши, что закрыли ей глаза, были глазами тех, кто был забыт».       Он снова вмешался, не чтобы перебить — чтобы завершить:       — «…и каждый камыш — это имя. Каждое имя — это нож».       Она замолчала. Потом мягко, почти нараспев, подхватила:       — «…и нож, брошенный в воду, обретает голос, когда приходит ночь».       Он не смотрит на неё, но слышит — весь, кожей, костями. Она продолжает, всё тише:       — «…и те, кто был разорван, снова соберутся под кожей змеи…»       — …чёрной змеи. — Он дополняет. — Может, даже с двумя головами. Как пожелаешь.       Её голос чуть дрогнул. Она не знала этого — или забыла. Но их сказки были чуть-чуть не теми, какие обычно рассказывают перед сном обычному ребенку. Рядом с этим незнакомцем реально приходилось поднапрячь воображение, хотя иногда казалось, будто он ведает вовсе не сказки, а вплетает свои наблюдения.       — Да, — выдохнула она. — С двумя головами. Одна — зовёт, другая…?       Он садится, маска отблескивает при движении. Наклоняется к ней.       — Продолжай. Запомни: всё, что ты рассказываешь и во что веришь, со временем становится действительностью. Допустим, я их видел и ты видела. Это наш вымысел. И если ты отчаянно начинаешь верить в сочинённую историю, она непременно становится правдой.       — Хорошо. А зачем мы это сочиняем?       — Ты поймёшь, как применить это, когда придёт время.       Она не знала, кем он был. Но знала: он — единственный, кто не пытался её переделать, однако, возможно, он просто делал это умело. И от этого хотелось возвращаться. И оставаться.       …Они сидели на полу, у ног кровати, где раньше валялись забытые пучки соломы. Из окна пробивался свет заката — густой, золотисто-медный, как расплавленная бронза. Он протянул к нему руки, вытягивая пальцы. Ладони чуть дрожали, как будто не от ветра, а от чего-то внутреннего, давно не испытываемого. Затем медленно, неторопливо, словно проводя ритуал, он начал складывать пальцы — точно, выверенно. И вдруг на стене напротив всплыла фигура волка — уши, морда, пасть.       Девочка ахнула.       — Волк, — прошептала она, не отрывая взгляда. — Он твой?       Он не ответил. Только дёрнул уголком губ. Потом посмотрел на неё в упор.       — Попробуй.       Она поджала губы, сосредоточенно вглядываясь в его руки, потом принялась складывать свои. Пальцы тонкие, маленькие, немного дрожащие. Он едва заметно подвинулся ближе, поправил её запястье, не касаясь, только указывая. И вот — на стене появился заяц. Неловкий, неуклюжий, с длинными ушами, но живой. Она засмеялась тихо, победно, как будто приручила что-то дикое.       — Получилось.       — Почти, — произнес он, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на тепло, хоть и завуалированное.       Тени на стене сменялись — волк, заяц, неведомая птица. Они играли. Она забывала, что этот человек — чужой. Он забывал, что она — маленькая.       Он чуть склонился, его лицо приблизилось к её белым, пахнущим полем локонам. Она сидела прямо, сложив ладони на коленях, и смотрела на него снизу вверх — чисто, широко, с детской невинностью.       — Как тебя зовут? — спросил он вдруг, тихо, почти неуверенно. Словно сам удивился, зачем ему это знать.       Она на мгновение замерла. Потом отрицательно покачала головой. Ни страха, ни каприза — просто игра, подхваченная без слов. Она тоже не скажет, пока он не снимет маску.       И он не настаивал.       Его взгляд был устремлён в пустоту, но голос оставался ясным, строгим, ровным, почти убаюкивающим.       — Если человек свободен… по-настоящему свободен, то почему он всё же должен подчиняться долгу? Не законам извне, не страху, не выгоде. А внутреннему, безмолвному императиву. Почему человек чувствует: вот — должен? Почему не может иначе?       Он говорил не ради ответа, а ради выговора, как будто протирал философскую раму до блеска.       — Свобода не в произволе, нет. Произвол — это младенческая ступень. Свобода начинается там, где мы понимаем: мы можем — и всё же отказываемся. Мы могли бы солгать. Могли бы отвернуться. Могли бы ступить на путь лёгкий. Но не ступили. Почему?       Он посмотрел вниз — она смотрела на него широко раскрытыми глазами, почти не дыша. Но он говорил дальше, не снижая темпа:       — Это и есть долг, но не внешний — не родитель, не общество, не бог. А тот, что живёт в тебе. Кант называл это категорическим императивом — действовать так, чтобы максима твоей воли могла стать всеобщим законом.       Он невольно ухмыльнулся.       — Парадокс в том, что именно в повиновении долгу человек и становится свободным. Он как скала, которая может обрушиться, но стоит. И именно это — свобода. Возможность следовать не своим прихотям, а высшему — тому, что выше нас, и вместе с тем в нас.       Голос его стал мягче.       — Мы не рабы долга. Мы — его носители. Его вместилище. А значит, и его продолжение.       Она положила голову на его плечо, устало, будто тело наконец отпустило напряжение. Он не остановился, только слегка склонился к ней.       — Ты будешь слышать это и позже. Возможно, в книгах. И, может быть, однажды поймёшь не только умом, но в самой себе: долг — это не цепи. Это способ быть человеком. Быть собой. Не тем, что хочется. А тем, кем стоит быть.       Он замолк. Девочка спала. Лицо её — спокойно, дыхание ровное.       Он не двигался. Он просто сидел с нею в этой тишине, и только где-то внутри него отдалось тяжёлым эхом: а кто же я, если не тот, кто сумел?       Иногда — в часы, когда пылинки в комнате кружились перед ресницами, а солнце лениво ползло по полу, оставляя бледные пятна на стенах — он просто сидел и наблюдал. Наблюдал, как перед его глазами также кружилось это мелкое создание в старом платье, с босыми ступнями, с тонкими руками, державшими что-то, на первый взгляд жалкое — куклу из сена, перевязанную лоскутом.       — Если прищуриться, — говорила она, наклоняя голову, — можно увидеть, как она дышит. Видишь? Вот… Она живая.       Он не смеялся. Только смотрел на неё, на эту хрупкую искру, которая почему-то не потухала. Она не имела настоящих кукол. Ни пластмассовых лиц с ресницами, ни бархатных платьиц, ни заводных голосов. Только палки, верёвки, сено — и воображение.       Её голос звучал легко, как будто говорила пустяки. Но он слышал в нём слишком многое. Как если бы ребёнок пытался заклеить разбитое стекло цветными наклейками — ярко, но треск остался.       И однажды он купил куклу в лавке, куда обычно не заходил. Долго выбирал. Не ту, что была милой. Не ту, что блестела глупыми глазами. Он выбрал ту, что была по-своему странна — с длинными черными волосами, неопрятно гладкими, с фиолетовым платьем и выражением лица, будто она сама знала больше, чем должна была. Куклу, от которой другим детям становилось не по себе.       Он протянул её без слов. Просто положил на старую постель. И хотел уйти.       Но она подошла и вжалась в его ногу. Не сказала ни «спасибо», ни «моя», ни «красивая». Только прижалась. Её лоб уткнулся в его бедро, как будто в этом жесте — вся благодарность, которая у неё была.       Он так и остался стоять. Что-то в нём содрогнулось. Как будто её детская кожа обожгла его через ткань.       Он не знал, как благодарят. Не умел выражать ласку. Но эта девочка, эта странная, лунная, с белыми локонами, смотрящая сквозь него — она будто подобралась слишком близко. Опасно близко. Ещё шаг — и он не останется собой.       Он медленно опустил ладонь на её макушку — не нежно, не отечески — просто так, как будто прижимал что-то странное к себе. Ему надо было быть уверенным, что она не исчезнет.       И всё же — он не мог дышать рядом с ней, не опасаясь, что вдохнет слишком много света.       — Я не хочу домой, — сказала она вдруг, задержавшись и потянув его за рукав. — Можно… давай ещё немного поиграем?       Он не ответил, но взгляд его смягчился. Она уже тянула его вниз — на камень, поросший мхом, под деревьями, где свет просеивался сквозь листву золотыми пятнами. Он подчинился — больше из внутренней растерянности, чем по доброй воле, — и сел рядом, вытянув ноги. Она устроилась напротив, поджав под себя тонкие колени, и долго просто смотрела в его глаза, так открыто, будто там не было ни маски, ни страха, ни границ.       — Папа говорил, что игрушки — для глупых, — внезапно заговорила она, почти весело, будто делилась школьной тайной. — Развлечениям нет места в нашем доме. Поэтому у меня были только нитки и бумага. А ещё нож. Если будешь плохо себя вести — он научит тебя уважению…       «Дело было вовсе не в ноже… Если бы это был просто кусок металла… Рань он меня им, возможно, мне не было бы так больно».       Она улыбнулась, чуть наклонив голову, как будто ждала, что он удивится или спросит подробностей.       Он не спрашивал. Он только свёл брови, как от боли, и не двигался.       — А ещё он говорил, что дети должны быть тихими. И я научилась… — она коснулась пальцем губ, задумчиво, словно вспоминая, как это делается. — Видишь? Я теперь умею быть очень-очень тихой.       Он смотрел на неё, будто хотел что-то сказать, но слова не находились. Лишь рука его, чуть дрогнув, коснулась земли рядом с ней, будто хотел защитить — и не знал, от кого. Ведь он знал, что сам не лучше.       Она всё ещё улыбалась. Но в этой улыбке не было тепла — только странная смесь наивности и ужасающего принятия.       — Мне с тобой хорошо, — улыбнулась она. — Ты странный. Но…       Он отвёл взгляд, вжав подбородок в грудь. Потому что она не должна была этого видеть. Потому что слишком близко. Потому что слишком поздно.       Они возвращались медленно, будто оба оттягивали прощание. Девочка шагала босиком, придерживая куклу за тонкое запястье. Черные волосы той путались от лёгкого ветра, а платье колыхалось в такт движениям.       — Птицы, птицы, взлетайте в синь,       Выше крыши, выше спин,       Не забирайте меня домой —       Доверьте выбор самой, — почти шёпотом пела она, всматриваясь в кроны деревьев.       Когда они подошли к старому дому, стены которого казались ей почти живыми, она вдруг остановилась, как вкопанная. Взгляд — настойчивый, умоляющий. Она прижала куклу к груди, неуверенно переглядываясь с ним.       — Ты же… ты же ещё придёшь?       Он задержал дыхание. Ответ застрял в горле. Слишком много значило даже простое «да». Но, поколебавшись, он опустился на одно колено перед ней, медленно поднял ладонью её подбородок и заглянул прямо в глаза.       — Я буду возвращаться. И каждый раз — возвращать тебя. Да не беспокоят тебя кошмары, милая.       Обращение «милая» вспыхнуло внутри неё, как спичка. Она растерянно моргнула, а потом резко рванулась вперёд и обняла его крепко-крепко, словно боялась, что он рассыплется в воздухе, как сон.       Он тоже обнял её — осторожно, но с силой, которой раньше не позволял себе.       Когда пора было уходить, он задержал её взглядом.       — Ты доверяешь мне?       Она кивнула. Он подошёл ближе.       — Тогда закрой глаза. Считай до десяти.       Она поколебалась, но, глядя на него, протянула вперёд куклу — как знак доверия. Он взял её, бережно, и только тогда девочка зажмурилась, шепча под нос:       — Один… два… три…       И в это время он надел на неё свою маску — чуть великоватую, но пахнущую им.       — …четыре… пять…       Когда она открыла глаза — его уже не было.       Ни дыхания, ни образа, ни следов. Лишь маска на лице.       И сколько бы она потом ни приходила сюда — снова и снова, как по обету, — его она больше не встретит.       И сейчас эта маска лежала в ящике, между кабелем от камеры и стопкой безликих скетчей. Она всегда была там — белая, гладкая, с чуть заострёнными краями.       «Ты оставил меня».       Она не плакала тогда. Просто смотрела, как колышется занавеска в проёме двери, где его уже не было.       Теперь она надевала маску сама — аккуратно, почти бережно, как надевают что-то большее, чем просто часть костюма. Это был оберег. Щит. Лицо, за которым можно было спрятаться и говорить обо всём, кроме него.       Свет от монитора отразился в глянце. Она провела пальцем по краю. Всё тот же изгиб. Всё та же тяжесть. И когда маска коснулась лица, словно включился другой голос. Более уверенный. Более взрослый. Тот, что знал, как собирать сотни зрителей и не раскрывать при этом ни слова о себе.       Но внутри всё ещё сидела девочка с куклой, шепчущая песню о птицах, и её голос — один из немногих, что она ещё помнила наизусть.       «Ты же ещё придёшь?»       А люди по ту сторону экрана восхищались образом, не зная, что маска не просто часть образа, а память. Хрупкая, будто пыльная стеклянная нить, связывающая её с чем-то, что теперь уже казалось сном. А от самой этой памяти не осталось ничего толком.       Даже голос, который она не слышала одиннадцать лет. Странно, но если бы он снова прозвучал, она не узнала бы его. Он утонул в гуле времени, растворился среди других — более свежих, более громких, более настоящих. И всё же было в этой маске что-то такое… отголосок руки, что однажды коснулась её подбородка, взгляда, что смотрел на неё чуть дольше, чем нужно, и слов, которые она тогда, возможно, не поняла.       Но, несмотря на всё это, она не была невинной овечкой, случайной жертвой обстоятельств или наивной, забывчивой. Стоило только в её сознание просочиться мысли о нём — даже отдалённой, как будто случайной — и она оказывалась перед самой запретной частью своей жизни.       Одним лёгким движением — дерганием кнопки — она убирала вверх плакат со статуей Давида, свертывающийся в рулон, словно занавес. За ним скрывалась доска. Не просто доска — её паутина, её одержимость.       В самом центре — изображение белой маски, приколотое кнопкой, и рядом — жирный вопросительный знак, выведенный её рукой. Вокруг — линии, фотографии, обрывки газетных статей, даты, списки… И один детский рисунок, почти выцветший от времени: мама, она сама , совсем маленькая, и он. Мужчина в маске, держащий её за руку.       Эту доску не видел никто. Даже Рут — её самая близкая подруга, та, кому она доверяла почти всё. Она знала: если кто-то увидит это, то уже не станет спрашивать, почему она такая закрытая или таинственная. Это определенно ненормально. «Но кто идеален?» — добавила бы она.       Скорее подумают — помешанная.       А она просто не могла разжать кулак, в котором держала ту часть себя. Слишком многое в ней ещё помнило.

***

      Следующее утро принесло с собой тяжесть повседневного. Хант, с непривычной для себя собранностью, после произошедшего, вошла в класс. Свет ещё только пробивался сквозь узкие окна новой аудитории, воздух хранил остатки вчерашнего напряжения. Она обвела взглядом аудиторию и сразу нашла Мэй.       — С днём рождения, — мягко сказала она, подходя ближе и протягивая свёрнутый в ленту нежно-розовый шарфик. — Подумала, что тебе подойдёт…       Мэй, как всегда, была закутана: шарф плотно облегал её шею. Она приняла подарок с удивлённой улыбкой, в её глазах промелькнуло что-то большее, чем благодарность — признание.       — Спасибо… — тихо сказала она. — И, кстати… — именинница потянулась в рюкзак, достала скромный белый конверт с напечатанным именем и вручила Одри. — Сегодня у нас дома вечеринка. Будет бассейн… родители уедут, так что будет свободно. Вечеринка в бассейне, в общем.       Одри лишь приоткрыла губы, уже готовая вежливо отказаться, когда к ним будто ураганом подлетела Рут.       — Ууу, вечеринка! — хищно блеснув глазами, она выхватила приглашение из рук Одри, тут же прочитав его. — Бассейн? Бикини? Музыка? Мэй, ты святая. Мы обязательно придём!       — Рут, я… — начала Одри, но та уже схватила её за руку.       — Без «я». Ты идёшь. Мне нужно срочно выгулить новый купальник. И если ты не покажешься в нормальной компании хоть раз за этот семестр, я тебя выкраду сама. Серьёзно.       Одри бросила взгляд на Мэй — та всё ещё стояла с её подарком в руках, сдержанно улыбаясь. Глубоко под этой улыбкой — возможно, целая жизнь, которую никто так и не узнал.       И как же быть, если у каждого из них свой секрет?       Как только Одри нехотя, но всё же кивнула, Рут выпрямилась, и с блеском в глазах направилась к профессорскому столу. На ходу она ловко свернула приглашение в трубочку, будто собиралась передать секрет, но поднесла её к губам как рупор.       — Сладкие! — провозгласила она, награждая зал лучезарной улыбкой. — Надеюсь, сегодня будут все! Я уговорила даже нашу зануду старосту.       Несколько голов обернулись на Одри, которая тяжело вздохнула, стараясь казаться незаметной.       — А для девушек — особое предложение! — продолжала рыжая, игриво накручивая прядь волос на палец. — Как насчёт приза за лучшее бикини? Мартини, надеюсь, любят все?       Зал взорвался радостными откликами и смехом. Кто-то даже одобрительно свистнул.       Именно в этот момент в аудиторию вошёл профессор Синнер. Его длинный плащ развевался позади, а в руке, как всегда, он нёс кружку с каким-то жутким отваром.       — Бикини, мартини, призы… Прекрасно. Осталось только раздать вам шезлонги и крем от загара — и весь курс можно читать у бассейна. Надеюсь, хоть одна из вас знает, как держать в руках не только бокал.       Он подошёл к доске, размашисто, с нажимом, вывел своё имя крупными буквами: Professor Sinner. Затем обернулся к студентам через плечо, прищурился:       — Надеюсь, ваши умы готовы не только к бассейну, но и к разумным упражнениям. Открываем свои тетради.       Староста поднялась с места, как по команде, и, склонив голову с учтивостью, передала профессору список отсутствующих. Синнер не сразу взял лист — вначале окинул её взглядом, затем всё-таки забрал бумагу, мельком глянув на имена.       — Профессор Синнер, — произнёс он, обводя аудиторию взглядом. — Да-да, мы уже виделись. Один-единственный раз. На тестировании. Впрочем, подозреваю, половина тогда больше смотрела на свои ногти, чем на меня.       Он отложил список, небрежным движением бросив его на край стола, и развернулся к доске. Маркер заскрипел.       Психиатрия и пределы нормы.       — Если кто-то надеется, что будет легко — прошу, дверь всё ещё открыта. Кто остался — добро пожаловать в зону, где вы неизбежно начнёте узнавать себя в каждом симптоме.       Он говорил не повышая голоса, но от этого было только хуже: в его интонации сквозила язва, насмешка, усталость от глупости — как будто он давно смирился с тем, что большинство тут притворяется умными, чем есть на деле.       В это время Хант повторно подошла к нему за подписью. Он наклонился к журналу, опираясь на край стола, и продолжил говорить, не отрываясь от темы. Его голос звучал прямо возле её лица, слишком близко, почти касаясь дыханием. Но ни один из них не сдвинулся. Ни она, ни он не отреагировали — будто это нормально, будто каждый день так проходил.       —…Так вот, если психоз — это потеря границ, то невроз — это когда вы их видите, но трогать боитесь. Например, кто-нибудь объяснит, почему общество предпочитает не замечать пограничных состояний?       Молчание. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то сделал вид, что пишет.       И вдруг, неожиданно, прозвучало почти у самого уха мужчины:       — Потому что проще запереть в палату, чем признать, что это твой брат, сосед, ты сам. — заговорила староста.       Он поднял голову. Его лицо оказалось в сантиметрах от её. Глаза — тёмные, с непроницаемым выражением. Он выпрямился медленно, сложил руки на груди и, глядя на неё, как на экспонат в музее современного искусства, ухмыльнулся:       — Вижу, готовились.       Это не был вопрос. Констатация. За ней — лёгкое одобрение, замаскированное под упрёк.       — Тогда, быть может, вы и расскажете группе, чем пограничная личность отличается от истерической?       Одри даже не поняла, что отвечает — просто выдала короткое, точное определение, которое мгновенно воцарило тишину в аудитории. Она чувствовала, как Синнер, всё ещё склонённый к столу, повернул к ней лицо.       Он смотрел так, словно с новой стороны рассматривал шахматную комбинацию, которую считал давно изученной.       — Превосходно, мисс… — он нарочно замялся, — Сами себе добавьте фамилию, если не лень. А теперь скажите, в чём ключевое отличие между психозом и неврозом в диагностике?       Она моргнула — и снова ответила. И ещё раз. Потом ещё.       Каждый вопрос он будто бросал с ленцой, но в его интонации сквозило удовольствие от игры. И каждый её ответ он сопровождал лёгким, насмешливо одобрительным:       — Очаровательно. Кто-то, выходит, действительно готовился.       — А теперь без шпаргалок: определение продуктивной симптоматики?       — Интересно.       Когда третий её ответ сорвал одобрительный смешок от группы, Синнер неторопливо обвёл взглядом аудиторию и хлопнул в ладоши, как после удачного реприза.       — Вам всем повезло. Сегодня вы услышали, как может звучать настоящий ответ на хорошую оценку.       Он вытянул руку и, обращаясь уже к Одри, произнёс:       — Раз вы такая талантливая — пойдёмте, мисс, продемонстрируете пример поближе.       Он отодвинул свой стул и пригласил её сесть, мягко, почти незаметно положив ладонь ей на плечо, будто направляя.       Это прикосновение оказалось неожиданным — она еле заметно вздрогнула, но лицо не дрогнуло ни на миг. Она села, сохраняя прежнюю осанку, и подняла глаза.       А он уже повернулся к доске, начертив на ней корявым, размашистым почерком:       «ПСИХИАТРИЯ: основы».       — Не расслабляйтесь, — напомнил Малек, опираясь о край стола. — В следующем году, если меня опять привяжут к вашей группе, я вас еще хорошенько помучаю. Только уже под циклом судебной психиатрии. Так что… берегите свои тонкие нервы заранее.       Он уже собирался начать, но, проходя мимо старосты, вдруг резко свернул обратно и, как бы между прочим, бросил:       — А ты, раз уж всё равно сидишь тут с видом мученицы, заполни мне заодно педагогический план на сегодня. Бумажка вон там. Где-то.       Бумажка действительно «где-то» валялась на подоконнике, исписанная таким почерком, будто её заполнял не человек, а трясущаяся от кофе чайка в турбулентности. Впрочем, Одри даже не удивилась. Как и тому, что на сайте он, судя по всему, и вовсе не считал нужным оставлять следов своего преподавательского существования.       Пока она печатала, его голос вновь зазвучал — теперь в рамках темы занятия. Он говорил уверенно, небрежно, с легкой снисходительностью, будто лекции были для него скорее театральной игрой, чем частью методической рутины. В отражении экрана ноутбука она видела его размытую фигуру: прямую спину, движущиеся губы, как будто диктовавшие законы. В её голове его образ вдруг дополнился: аккуратные короткие усы, чёлка, зачёсанная вбок, и, невесть откуда взявшаяся, рука, решительно взметнувшаяся вверх.       — Heil Малек… — чуть не вырвалось у неё, и Одри едва успела подавить смешок, прикрыв рот сжатым кулаком.       Абсурдность собственного воображения лишь подлила масла в огонь, и теперь ей пришлось отчаянно делать вид, будто она чихнула.       Синнер заметил и она поспешила убрать выражение с лица.       — Всё в порядке. Просто вспомнилось…       Он прищурился, будто не поверил. Она отвернулась к экрану, но почти шепотом, с холодной иронией процедила:       — Jawohl, Herr Kommandant.       Он поднял бровь, склонив голову чуть набок, но она не дала ему повода продолжать, уже печатая следующую строчку с таким усердием, будто от этого зависела её жизнь.       Уголки её губ дрогнули, и взгляд стал сосредоточенным, но с искрой. Не подал виду, лишь чуть медленнее повернулся к доске, продолжая свою речь, теперь уже чуть более выразительно:       — …и, как мы уже знаем, у пациентов с глубокими расстройствами границы между желаемым и допустимым стираются. Неудивительно, что некоторые начинают видеть диктаторов там, где их всего лишь немного строгие преподаватели.       Он сделал паузу.       — Как говорится, «Ordnung muss sein, aber nicht unbedingt mit einem Lineal im Arsch».       В аудитории раздался сдержанный смешок. Кто-то не понял. Кто-то просто посмеялся с шутки. И только Одри поняла, кому это было адресовано.       И вдруг раздался короткий стук по стеклу — и сразу же в коридоре показалась ассистентка декана. Женщина в очках, с кипой бумаг в руках, постучала по косяку двери:       — Профессор Синнер? Вас просят пройти в главный зал. Срочно. Сказали, что по вопросу стипендиальных грантов. Присутствие преподавателей и старост факультетов обязательно.       Группа мгновенно зашевелилась: кто-то потянулся, кто-то уже собирал сумку, как будто ждал повода. Парочки зашептались, трое переглянулись. Одри мельком заметила, как девушка с первого ряда почти подпрыгнула от радости, наконец-то получив шанс сбежать из-под прицельного взгляда Синнера.       Он, всё ещё стоя у кафедры, скользнул взглядом по залу, будто оценивая уровень энтузиазма. Но, как всегда, остался невозмутим.       — До завтра, — отозвался он сухо, убирая планшет под подмышку.       Студенты высыпали в коридор с нетерпением заключённых, которым открыли ворота. Профессор Синнер не понравился даже отличникам. Остались только самые медлительные и… Одри.       Она поднялась из-за парты и подошла к нему, держа в руках свой блокнот, будто под этим предлогом:       — Профессор, можно я пойду с вами? Я ведь тоже староста.       Он взглянул на неё. Несколько секунд молчал, потом медленно, не спеша, засунул руки в карманы брюк. Плечи его чуть расслабились, но голос остался сух и сдержан:       — Конечно. Староста.       Он сделал полшага в сторону, уступая ей дорогу. Одри, не глядя на него, пошла первой уверенно. Его молчание, его жесты… и та лёгкая заминка, будто он что-то разглядел.       Зал, куда их провели, был обставлен сдержанно: длинный стол, несколько стульев, кофемашина, уныло поблёскивающая в углу. Одри вошла вслед за Синнером и на полпути замедлила шаг, переходя в неторопливую походку. Как будто её сюда официально пригласили, а не затесалась по собственной наглости. Старост приглашали с каждого факультета по одному и из её факультета уже присутствовала одна. Потому она была по сути там лишней.       — Стой со мной, но особо не отсвечивай, — пробормотал Синнер, даже не глядя на неё, пока обгонял. — Я за это тоже могу схлопотать.       Она только кивнула — ему этого хватило. И действительно, позволил остаться, вложив руки в карманы брюк и молча кивнув в сторону входа, словно впуская её в «запрещённое» место. Одри прошла чуть дальше, задержалась у стены, как будто так и надо.       В зале уже собирались старосты — человек пятнадцать, не больше. В университете, как и полагалось, основным направлением была медицина: психиатрия, биоинженерия, фармакология, генная терапия — и только редкие вкрапления из других сфер. От этого студенты факультетов искусства и IT держались либо в стороне, либо ближе друг к другу, словно сплочённое меньшинство.       Именно там, на стыке направлений, Одри заметила знакомый силуэт — Лэйн. Та стояла спокойно, сдержанно — руки скрещены, взгляд направлен куда-то в даль, будто она уже слышала эту речь десятки раз. И, кажется, староста кафедры биохимической медицины. Одри не удивилась.       А вот кто стоял рядом с Лэйн, вызвал у неё лёгкое замешательство. Высокий, стройный парень, одетый почти вызывающе просто: белая рубашка, брюки, волосы цвета вороньего крыла собраны в небрежный пучок. Выглядел, будто сбежал с модного показа, но при этом ощущался каким-то… неопасным.       Он заметил её взгляд и, не теряя той самой мягкой, располагающей улыбки, сказал:       — Рафаил. Компьютерные науки. Второй год. А ты, должно быть, не из старост? — в его голосе не было укора, лишь лёгкое поддразнивание.       — Одри. Не совсем, но я здесь по личному приглашению, — она с иронией дёрнула бровью, намекая на Синнера, который в этот момент что-то обсуждал с деканом у окна.       Рафаил усмехнулся и чуть наклонился вперёд, будто делился секретом:       — Тогда, может, ты сможешь объяснить мне, что мы здесь вообще делаем. Говорят, что-то насчёт новых научных грантов. Но я в теории заговора охотнее верю.       Одри хмыкнула, скрестив руки:       — Мне главное получить желаемое.       Их короткий обмен был прерван, когда к кафедре подошёл Сомнус. Его голос разрезал комнату:       — Благодарю, что пришли. Я рад видеть всех старост здесь. Думаю, вы уже поняли, что речь пойдёт не о рядовом собрании.       Он сделал паузу, позволяя взглядам устремиться к нему. Даже Рафаил стал чуть серьёзнее.       — Университет получил возможность подключиться к федеральной исследовательской программе. Это редкая инициатива, связанная с совместными проектами в области нейронаук, цифровых решений в терапии и когнитивной диагностики. И, несмотря на то, что участие касается в первую очередь медицинских факультетов, нам важно распределить стипендиальные места грамотно — включая сферы визуальной коммуникации, информатики и интерфейсного дизайна.       Он перевёл взгляд на студентов.       — Поэтому вы, как старосты, будете участвовать в предварительном отборе. Вам предстоит рекомендовать лучших учащихся из своих курсов, в том числе из младших. Времени мало. Мы хотим подготовить списки уже к следующей неделе. Поучаствуйте.       Когда обсуждение уже казалось завершённым, Сомнус вновь привлёк к себе внимание властной интонацией:       — И наконец, последняя, но не менее важная новость, — он кивнул кому-то у пульта, и на экране за его спиной высветился слайд с заголовком: «Научное руководство и академические гранты». — С этого семестра вступают в силу обновлённые правила научной поддержки. Мы внедряем программу академических наставников — каждому отобранному студенту с высоким средним баллом будет назначен персональный научный руководитель.       На экране замелькали имена преподавателей, некоторые с пометкой «новый куратор», другие — «старший научный консультант». Одри вытянулась, напрягшись. Её взгляд метался по списку.       — По завершении этого семестра, — продолжал Сомнус, — шесть лучших студенты с каждой кафедры, чей средний балл будет приближаться к «А», получат возможность покрыть до 50% стоимости обучения за счёт гранта.       В зале переглянулись. Кто-то удивлённо вскинул брови, кто-то тихо выдохнул.       — Но самое важное, — выдержал паузу, словно смакуя реакцию аудитории, — один студент. Один. Тот, кто покажет исключительные результаты и продемонстрирует устойчивый рост, сможет перевестись на полное бюджетное обучение.       Теперь в зале воцарилась напряжённая тишина. Это было редкостью. Университет славился своими медицинскими программами, но и стоимость обучения соответствовала престижу. Возможность учиться бесплатно была мечтой для многих, особенно тех, кто еле тянул оплату из семестра в семестр.       Одри машинально коснулась цепочки на шее. В груди что-то дрогнуло — странная смесь азарта и злости. А потом она взглянула на Синнера. Он стоял чуть позади, руки в карманах, лицо непроницаемое, будто всё это не имело к нему никакого отношения. Но Одри видела, как на долю секунды дрогнул угол его рта — и ей показалось, что он тоже заинтересован.       Хант пробежалась глазами по отпечатанному листу, который передал ей один из старост. Пальцы машинально расправили уголок, как будто порядок на бумаге мог навести порядок в голове. Студенты уже гомонили, шептались, кто-то с оживлением показывал на знакомые имена, кто-то, наоборот, хмурился. Одри не спешила.       — Итак, кто же тут у нас, — негромко сказала она.       — Профессор Аннабель Мейсон.       — Профессор Грэм Рэйчелс.       — Профессор Лидия Штольц.       — Профессор Харун Аль-Джавад.       — Профессор Мила Картер.       — Профессор Томас Эвинг.       — Профессор Хелен Грей.       — Профессор Николас Феррер.       — Профессор Жанин Пауэлл.       — Профессор Маркус Вандель.       — Профессор Эллисон Рид.       — Профессор Микаэль Рено.       — Профессор Малек Синнер.       — Профессор Сара Блэк.       — Профессор Юстина Лейко.       Когда она произнесла тринадцатое имя, взгляд её невольно задержался на строке.       — Профессор Малек Синнер.       Он был единственным из всех, с кем у неё уже сложилось хоть какое-то взаимодействие. Конечно, взаимодействие — громко сказано. Это был шанс. Настоящий, редкий шанс. Университет был в основном платным, и она с самого начала знала, сколько стоит каждый семестр. Как первокурсница, она пока имела дело всего с двумя преподавателями — по философии и психиатрии. Но он знал её имя. И запомнил, хоть это и не точно. Это уже было чем-то.       Внутри что-то едва заметно дрогнуло — тонкий, пока что зыбкий интерес. Она аккуратно поставила точку голосом и опустила лист.       «Рано решать», — подумала Одри, упреждая саму себя. Ведь впереди ещё семестр. Ещё два преподавателя должны появиться у них, и оба из этого списка. Возможно, с кем-то из них удастся найти более прочную связь. Если с Синнером ничего не сложится.       Она сложила лист и убрала в карман. На всякий случай. Шанс был. Но он требовал осторожности и подхода.       Тем временем внимание героини привлёк лёгкий шум — из противоположного сектора зала уверенной походкой направлялась Лэйн. Та самая Лэйн, первокурсница психиатрического факультета и, в отличие от Одри, уже приглашённая как староста. У Хант чуть дрогнули веки от раздражения, когда она проводила соперницу взглядом. Лэйн была безупречно причёсана, с беззастенчиво самодовольным лицом. Она остановилась у Синнера и что-то коротко прошептала ему, наклонившись ближе, чем требовалось по этикету. Так показалось Хант.       Профессор нахмурился. Сжал губы в тонкую, неуловимо раздражённую линию, и, бросив на неё взгляд, хрипло ответил:       — Посмотрим.       «Да-да, посмотрим», — ядовито подумала Одри, не отводя взгляда от разворачивающейся сцены.       Рафаил прервал её взгляд, полный колючей злобы, спокойным приглашением вернуться обратно в корпуса. Одри резко моргнула, словно выныривая из собственных мыслей, и кивнула. Он проводил её до выхода, не задавая лишних вопросов — и это было именно тем, что ей сейчас нужно. На ступенях их пути разошлись.       Одри не обернулась.       Шаги отдавались гулко в пустоте холла, но в голове её звучало только одно: беззаботная жизнь подходит к концу. И пусть в этом было что-то пугающее, всё же в груди теплела надежда. Может быть, здесь, среди этих каменных стен, среди людей, не знающих её под другим именем, ей удастся сбросить наконец груз — тот, что извивается перед камерой в полумраке, шепчет с экрана, просит ещё и не отпускает.       Мысль о новой жизни не просто грела — она становилась костяком её мотивации. Спастись. Переиначить всё. Вырваться из образа, что прирастал к ней, как вторая кожа. Она ещё не знала, как. Но впервые в жизни не чувствовала себя совершенно униженной.       Хант поднималась по лестнице к кабинету, не спеша, с задумчивым видом. Под ногами мягко скрипели ступени, а в ушах еще звучали отголоски недавнего разговора с Рафаилом. Но стоило ей свернуть в коридор, как привычная, пусть и странноватая, картина вернула ее в реальность.       У окошка двери стояли Ааронс и Грейсон — неразлучные юмористы, которых в группе давно прозвали «братьями-акробатами», хотя гимнастикой они никогда не занимались. Просто уж слишком ловко скакали от одной шутки к другой, подбирая фразы, как акробаты — опору в воздухе. Оба, как всегда, оживлённо комментировали происходящее за стеклом. А там, внутри, два старшекурсника — темнокожий с выразительной мимикой и светлый кудрявый с вечно приподнятыми бровями — спорили, жестикулируя так, будто делили между собой мир.       — Я изменил тебе вон там, возле мусорки, два раза! — трагично, с надрывом, проговорил Грейсон, имитируя дрожащий голос одного из парней.       — Что?! — воскликнул Ааронс, вживаясь в роль второго, — Но я думал, что ты шутил, когда говорил, как плох Синнер в постели! Ты действительно изменил мне с этим уродом?       Одри едва сдержала смех. Подошла к парочке, не говоря ни слова, схватила их за уши, как непослушных детей, и, прищурившись, всё же сказала с некой строгостью:       — Вперёд, комедианты. Или мне ещё и на ваших похоронах смеяться?       — Ай-ай, капитан, — прохрипел Грейсон, притворно морщась.       — Мы просто репетировали драму для факультативной само…де-е-ятельности, — добавил Ааронс, стараясь не усмехнуться.       Одри отпустила их и, пока они шли в кабинет, покачала головой с усталой нежностью. Иногда они раздражали, иногда спасали день. Но без них учеба точно была бы унылее.       Она вошла в лекционный зал и, не поднимая головы, устремилась к знакомому месту — рядом с Рут и одногруппницей, с которой они почти одновременно делали конспекты. Рут, как всегда, была абсолютно равнодушна к профессорским лекциям, сосредоточенно листая учебник, а её взгляд блуждал где-то в пространстве, словно совсем не здесь. Одри тихо устроилась рядом, раскрыла тетрадь и приготовилась записывать.       Внезапно покой прервал звук уведомления — тихий, но вечно раздражающий. Одри мельком взглянула на экран телефона: новое сообщение, комментарий под очередным видео с её аккаунта. Быстро смахнула уведомление и спрятала телефон в карман, стараясь, чтобы никто из соседей не заметил маленького отвлечения.       Её взгляд вновь упал на тетрадь, но мысли ненадолго укатились к онлайн-эфиру, к тем ролям, которые она играла. Когда-нибудь это закончится…