Эффект Сотворённых

Запись 147, сегодня мне исполнилось двадцать три, и я окончил начальную программу академии. Также сегодня меня переводят в средний блок, с каждым днём я замечаю странные взгляды других учащихся, в этих взглядах нет страха, уважения или чего-то в этом роде, они просто есть. В последнюю неделю я слышу голоса позади себя, я бы не обращал на них внимания, но темой обсуждения был я сам. Попытавшись прислушаться к ним, я не смог разобрать их дальнейшие слова, вместо нормальной речи я стал слышать что-то вроде помех. Возможно, кто-то уже смог добраться до моих воспоминаний о человеческой жизни, я слышу шаги моего сопровождающего, конец записи. Меня вели через длинные мрачные коридоры академии в средний блок, по пути нам встречались другие ученики, но, завидев моего сопровождающего, в страхе прыгали на стены. Что я могу сказать о самой академии? Огромный комплекс, что выпускает безжалостных фанатиков. Сама академия разделена на три блока: начальный, он же младший, в нём нам объясняют основы основ, как устроено наше общество, каковы наши законы и традиции. Удивительно, но нам не пытались запихнуть в головы, что Амун наш Господь, видимо, они понимают, что наши неокрепшие умы не способны этого понять. Средний, он же основной, тут нас учат бою, истории и религии, также можно выбрать доп. предметы, инженерное и кузнечное дело, пилотирование, археология, допросы и т.д. И последний блок, старший, или же высший блок, блок, в котором обучаются в основном аристократы, и нет, они обучаются там не по праву рождения, просто они зачастую занимают первые места в турнире за право обучения здесь. Здесь готовят элиту тал’даримов, легионеров, охотников и прочих. — Вот твоя комната, надеюсь, ты не разочаруешь своих родственников. — Я просто кивнул на его слова, благодарить его у меня и в мыслях не было, благодарность признак слабости, за который очень жестоко наказывают. А насчёт родственников, практически все дети аристократов верят в своё превосходство над учениками из обычного сословия, что часто приводит к их смерти, от таких после смерти род отрекается и считает позором. Войдя в комнату, я увидел две койки, на одной из которых сидел мой сосед, окно, из которого видно скалы, и два стола с каменными блоками, что здесь выступают в роли табурета. Заметив меня, сосед просто смотрел мне в глаза, своего рода бой на превосходство, на деле обычные гляделки, где проигравший будет подчинятся победителю. Я не знаю, сколько времени мы смотрели друг другу в глаза, но мой сосед все же отвёл взгляд. Когда я обустроился, он встал и представился: — Мейгор, сын Морокея. — И протянул руку, любой человек подумал бы о знаке доверия, но это второе испытание, армрестлинг, не спроста его рука находится над столом. Отказ от рукопожатия, признание в трусости. — Аларак, сын Арантира. — И сразу же пожимаю руку и резко принимаю позы для армрестлинга и, пока он не соображает, одерживаю победу. Запись 153, прошла неделя с перевода в средний блок, меня заселили к Мейгору, сыну Морокея, такому же аристократу, как я, что я могу о нём сказать, на первый взгляд он типичный тал’даримец, но это лишь на первый взгляд, наблюдая за ним, я смог разглядеть ребёнка, скрывающегося за маской гордыни. Если призадуматься, я не вдавался в подробности жизни детей тал’даримов, я привык думать, что они с рождения такие же безумные фанатики, что и взрослые. Чёрт, кажется, Мейгор просыпается, конец записи. Запись 176, идёт второй месяц, как меня перевели сюда, на прошлой неделе нам выдали элементы брони, хотя называть пластину металла бронёй трудно. Три дня назад прошёл первый отборочный турнир, победитель продолжал учиться дальше и сохранял свою жизнь. Я… Я отнял первую жизнь, я пытаюсь оправдать это тем, что либо он, либо я, но каждый раз, закрывая глаза, я вижу тускнеющие глаза и безумный смех. С каждым днём я теряю остатки человечности, и я начинаю мыслить как типичный тал’дарим, меня это пугает, как же хочется спать, это лишь вопрос времени, когда кто-либо начнёт замечать мои странности. Кажется, Мейгор возвращается, конец записи. — Аларак, просыпайся, подъём, Аларак!

***

— Аларак, просыпайся, подъём, Аларак! Открыв глаза от крика, я увидел потолок своей каюты, приняв сидящее положение, я посмотрел, кто решил разбудить меня, и увидел Мейгора. Убедившись, что я проснулся, он пошёл в сторону моего мини-бара и достал терразин пятидесятилетней выдержки, чем дольше терразин лежит, тем гуще он становится и его эффект становится сильнее и длительней. Разлив терразин по бокалам, он протянул мне один. — Как ты, брат? — Мы побывали во множестве передряг и спасали друг друга не раз, я уже и не вспомню, кто первый назвал другого братом, но вдали от чужих глаз мы отбрасываем маски и становимся самими собой. — Херово, брат. Лица мёртвых стали снова преследовать меня. — Что стало причиной их возвращения? Практически семьдесят лет ты перестал их видеть. — На той планете я невольно вспомнил Аззи, с тех пор эти лица вернулись, но на них мне плевать, они не влияют на меня как в прошлом, но лицо Аззи, оно источник моих мучений, и забыть я не могу, да и не хочу. — Она была лучшей из нашего народа, и мы не были достойны такой личности. Между вами ведь что-то было, после её смерти ты сильно изменился. — Я любил её, а она меня. Мы собирались создать собственную семью, даже планировали сбежать к тем же неразимам, но этот выблядок, Аргалор. Он организовал ловушку и заставил меня смотреть, как её медленно убивают, а дальше ты знаешь, в припадке ярости я убил их всех. А Аззи умирала на моих руках и шептала слова утешения, она говорила, что это не моя вина. После я узнал, что она была беременна, ты понимаешь, брат, я убил не только женщину, которую любил, но и своего ребёнка. — В тот день я узнал, что тал’даримы способны проливать слёзы, в тот день я впервые заплакал. И вспоминая тот проклятый день я снова начал плакать. — Вот почему ты тогда занял место шестого посвящённого, и вот почему ты истребил род Аргалора. Я всегда хотел узнать две вещи: причину твоей ненависти и что стало с детьми. — Причину ты узнал. Я хотел убить их всех, не щадя детей, я хотел заставить их испытать всю ту боль, что испытал я, но в момент, когда я собирался отдать приказ, я вспомнил её слова о том, что мы были другими. Тогда я понял, что для нашего общества дети были лишь инструментами. Я всегда думал, что мои родители ненавидели меня из-за моего образа мышления, но теперь я понимаю, они не видели во мне сына, они видели лишь инструмент, инструмент, которыми они были для своих родителей, а те для своих. — Я до сих пор помню её слова, Ал, я ведь был тринадцатым сыном, мои братья и сестры добились небывалых высот для такого молодого рода, как мой, а я был посредственностью, чтобы я ни сделал, мне всегда ставили в пример их достижения в моём возрасте. В восемьдесят семь лет закончил программу легионера, так Мавис закончила её в семьдесят девять, занял первое место среди легионеров старшего блока, так Марвин пять лет удерживал первое место, и так на протяжении всей моей жизни. Лишь когда ты стал пятым посвящённым и назначил меня командиром, они соизволили сказать, что я сделал что-то достойное моего рода. Я пытался добиться обычной гордости родителей за своего ребёнка, но получал лишь презрение. Тогда я начал завидовать дэлаамам и неразимам, они хотя бы любят своих детей и считают их личностями, а что у нас, мы были инструментами, который можно было выкинуть, когда он сломается. — Помню, что в годы обучения я заметил ребёнка за маской гордыни, но я никогда не спрашивал его по этому поводу, он мне не доверял в те годы, а после я забыл про это, печально осознавать, что все тал’даримы такие же сломанные дети, эти самые дети до сих пор живут где-то внутри нас. — Как думаешь, сможем ли мы изменить наш народ, дать будущему поколению шанс стать тем, кем они хотят, а не их родители, дать шанс нашему поколению стать теми родителями, о которых мечтали? — Я не знаю, Ал, мы должны меняться и адаптироваться к новым реалям, но пока есть безумцы вроде Кайфаса, это маловероятно, да и не факт, что кто-то захочет меняться. Но пока не попробуешь не узнаешь. А дальше мы вспоминали наши, так сказать, школьные годы, пародировали преподов, обсуждали бывших одногруппников и как сложилась их судьба после окончания академии, и выжили лишь я и Мейгор, кто-то умер в бою с дэлаамами и неразимами, кто-то поверил в себя и вызывал на Рак-Шир превосходящих их по силе противников, кто-то, наоборот, недооценивал врага, за что платил своими жизнями, не знаю, сколько времени мы так провели, но нас прервал вошедший Ваалок. — Смотрю я помешал тебе брат, может мне прийти позже? — Одна из моих младших сестёр, о которых я не знал, пока предыдущий Ваалок не привёл её ко мне и представил её как своего приемника. От неё я узнал минимум о еще пяти братьях. — Можешь присоединиться, если хочешь, сестра, если нет, говори, чего хотела, и уходи. — На хорошие отношения можно и не рассчитывать, нас растят в сравнении, поощряют соперничество. Я же своих радоков из жизни тал’даримов на дух не переношу, а сестричка, наоборот, считает их идеальными. Простояв в дверях минуту, она всё же вошла внутрь и сняла маску, за которой скрывалось красивое лицо, по меркам протоссов, конечно же, вон даже Мейгор начал любоваться ей, как бы ему это не аукнулось. Положив маску на стол, она взяла терразин из моего бара и, налив в бокал, присоединилась к нашим посиделкам, я, конечно, мог возмутиться, но я сам предложил присоединиться, вот она и присоединилась. — Ты не рассказывал, что у тебя есть сестра Ал. — Да я и не знал о ней и других братья и сёстрах, кстати надо бы вас представить, Мейгор это Ариэль, дочь Арантира, Ариэль это Мейгор, сын Морокея. — В знак знакомства они кивнули друг другу. До скольки мы выпивали, я не знаю, но когда половина моего бара была опустошена, а эти двое не могли нормально сформировать речь, я отправил их проспаться, и Мейгор решил проводить мою сестру до её каюты, на что она согласилась. Убрав бокалы и пустые канистры, я решил написать Аролу, чтобы он приготовил арену и гладиаторов к бою, отправив сообщение, я заметил маску Ваалока на столе, чувствует моя жопа, что после этой попойки у меня будут проблемы, но это проблемы нового дня. Достав из тумбочки фотографию Аззи, одну из немногих вещей, что осталась у меня от неё. На ней были изображены мы в обнимку, смотря на неё, я всегда мечтал, чтобы она оказалась рядом, каждый раз засыпая, я хочу открыть глаза и увидеть её живой, но просыпаясь, я ощущаю лишь пустоту в своём сердце. Прижав её к груди, я во второй раз за день заплакал, адмиралы, легионеры, посвящённые, все на флоте знают Аларака как сильного, жёсткого, но справедливого посвящённого, но на деле я лишь сломанный ребёнок с разбитым сердцем.