Горечь мяты

Возмездие

      - Уизли, на допрос! – вывел Рона из оцепенения голос охранника. Он с трудом поднялся и подошел к двери, которую уже открывал мракоборец магическим ключом. Еле передвигая ноги, Рон вышел из камеры и тут же охнул, ощутив, как охранник сжал его плечо. Сейчас каждая клеточка его тела болела так, будто его избивали несколько часов.       - Полегче, - простонал Рон, едва они покинули зону слышимости остальных заключенных.       - Что с тобой? – забеспокоился мракоборец, вглядываясь в белое лицо Рона. – Тебя, может, целителю показать?       - Нет, думаю, оклемаюсь. Ты только не спеши, - морщась от боли, проговорил Рон, с трудом волоча ноги по лестнице.       К тому моменту, когда они дошли до комнаты допросов, с Рона уже текли капли холодного пота, а от мучительной ломоты в теле немного подташнивало. Он мечтал о жестком стуле, представляя, как опустится на него и не двинется с места. Но еще у закрытой двери он услышал сдавленные рыдания. Страх начал охватывать его тело от мысли, что что-то страшное случилось с Розой, и это там сейчас плачет Гермиона. Забыв о боли, он сам ускорил шаг, и ворвался в комнату.        Но плакала не Гермиона, хотя она тоже была здесь. В дальнем углу, сжавшись в комок и закрыв лицо руками, рыдала Молли Уизли. Рону, не видевшему ее больше года, она сейчас показалась совсем маленькой и беззащитной. Она прижимала мокрый носовой платок к покрасневшим глазам, от которых бежали бороздки морщин, слишком глубокие для женщины пятидесяти пяти лет.       - Рон… - вскрикнула она, как только тот шагнул в комнату, и впилась в него долгим взглядом. Потом медленно, по крошечному шагу, она начала приближаться, словно подходила к мертвецу. На ее лице вспыхивали самые разные эмоции: неверие, боль, надежда и та самая, знакомая с детства, всепоглощающая материнская любовь.       - Мама, - голос Рона сорвался на шепот. Он застыл на месте, не в силах пошевелиться, чувствуя, как подкашиваются ноги.       Молли, наконец, преодолела расстояние между ними, медленно подняла руку и коснулась его щеки. Пальцы ее дрожали, но прикосновение было теплым, реальным. А потом она обхватила его руками и сжала так, что Рон задохнулся от боли.       - Как ты мог?! – рыдала Молли, уткнувшись ему в грудь. – Как ты мог?!       Ее маленькие ладони начали барабанить по его измученному болью телу, заставляя сгибаться в мучительных конвульсиях.       - Я забыла! Забыла собственного сына! Меня спрашивают про Рона, а я с трудом вспоминала о ком идет речь! – ее голос срывался в рыдания, а из глаз бежали крупные слезы. – А потом я стала помнить, но ничего не чувствовала к тебе, и с ума сходила от этого! Как мать можешь ничего не чувствовать к своему ребенку?!       Руки Молли продолжали колотить Рона, который громко стонал от каждого тычка, чувствуя, как темнеет у него в глазах.       - Ты понимаешь, что ты делал со мной! Ты подумал, каково мне было потерять второго сына?       - Мам, ты сейчас близка к этому, как никогда, - с трудом выдавил из себя Рон, по бледному лицу которого катился крупный пот. Он привалился к стене, ощущая, что вот-вот потеряет сознание.       - Миссис Уизли! Миссис Уизли! Пожалуйста, остановитесь! – начала взывать к ней Гермиона. – Этот обряд, который я провела, он очень тяжело переносится!        Но Молли будто не слышала. Она продолжала выкрикивать обвинения, перемешанные с рыданиями. Ее горе, долгое время сдерживаемое магией, вырвалось наружу с разрушительной силой. Каждый ее удар был не столько физическим, сколько воплощением той душевной пытки, через которую она прошла.       - Пустота! У меня в душе была пустота! Мне будто сердце вырезали!       - Миссис Уизли, хватит! – голос Гермионы стал властным, и она втиснулась между Роном и Молли. – Он сейчас сознание потеряет!       Рон действительно держался на последнем дыхании, уже не в силах даже стонать. Молли, словно очнувшись, подняла на него полные слез глаза и, прижав ладони к груди, отступила на шаг.       Гермиона обхватила Рона за талию и подвела его к стулу, на который тот рухнул, как подкошенный.       - О, Рон, - опять придвинулась к нему Молли и начала гладить по волосам. – Прости меня. Тебе очень больно?       - Нормально, - едва слышно пробормотал он, надеясь, что его экзекуция закончилась.       - Это я провела обряд, - заговорила Гермиона, обращаясь к Рону. - Вчера было идеальное положение луны. В следующий раз она встанет в эту точку только через полгода, а нам нужна сейчас поддержка твоей семьи.        Гермиона опустилась на стул, скрещивая руки на груди.       - Вчера о том, что я жива, узнали еще Билл и Перси, и меня просто взбесило, как Перси рассуждает, что ты все это заслужил и тебя стоит посадить пожизненно. – Она поджала губы, раздраженно постукивая пальцами по каменному столу. – Зато потом вместе с твоей мамой к Кингсли среди ночи помчался за тебя просить.       Губы Гермионы тронула легкая улыбка, в которой Рон прочел капельку самодовольства.       - Там же, в этом обряде, Розу нужно было использовать? – Рон начал понемногу приходить в себя. Он помнил, что повторный обряд разрыва кровных уз проводили именно потому, что во время первого не был еще рожден Джеймс, а это значило, что ритуал мог быть обратим.       - Нет. Розу я бы не подвергла такой опасности. Просто наличие нерожденного кровного родственника делает возможным обратить процесс вспять. Сложного там ничего не было. Самое тяжелое в этом обряде приходится на того, кто разрывал узы. Но что-то фраза «процесс будет неприятен для человека ранее разорвавшего узы» мне кажется приуменьшением…       Гермиона внимательно всмотрелась в бледное лицо Рона, на котором сверкали капельки холодного пота.       - Ты даже не представляешь до какой степени… - простонал он.       - Я просто поверить не могу – Гермиона жива, у вас есть дочь… - Молли качала головой, произнося это скорее себе, чем кому-то. – У меня просто голова разрывается от всего этого…       Она обхватила голову Рона руками и прижала к своей груди, словно боясь, что он сейчас раствориться в воздухе.       - Я не видела собственную внучку полтора года! – опять всхлипнула Молли. – Такая чудесная девочка!        Рон не стал говорить сейчас, что он тоже дочь не видел первые восемь месяцев ее жизни. Он знал, что для его мамы принять такое слишком тяжело. Семья – это ее главная ценность и ничего дороже быть не может.       - У нее наши волосы! – произнесла миссис Уизли и наконец улыбнулась. – А глаза мамины – умные.        В этот момент она перевела взгляд на Гермиону, в котором читалась и нежность, и гордость, и забота.       - Надеюсь, мозги у нее тоже мамины, - попытался пошутить Рон.       - Да. Хотелось бы надеяться на это, - без тени улыбки согласилась с ним Молли.       - А с кем сейчас Роза? – Рон попытался высвободить свою голову, но материнские объятия сейчас стали железным капканом, вырваться из которого было невозможно.       - С Джинни, - ответила Гермиона, наблюдая, как Молли целует макушку сына. – Она, кстати, перед тобой извиняется. Она ужасно подавлена, что не поверила Гарри…       - Время! – прокричал охранник за дверью и миссис Уизли сжала Рона еще сильнее.       - Тебя тут нормально хоть кормят? – опять заплакала она.       - Да. Все нормально, мам. Условия отличные.        Гермиона грустно усмехнулась и поднялась со своего стула.       - Пойдемте, миссис Уизли. Не стоит злоупотреблять добротой мистера Кингсли. Вам здесь быть вообще не положено.       Молли еще раз прижала к себе сына, который вновь охнул от боли, и, цепляясь за Гермиону, вышла из комнаты. Рона отвели в его камеру, где он тут же свалился на лежанку, лишенный последних сил.       - Что, опять на завтрак водили? – послышался завистливый голос Фрэвела.       - Ага, - только и смог произнести Рон.       - Умеешь же ты хорошо устроиться! – тяжело дыша, проговорил сокамерник. – У Хантера в любимчиках ходил! Тут на особом положении. Как у тебя так получается?         Рон молчал, слишком измотанный обрядом и встречей с матерью. И даже если бы он сейчас был способен говорить, то все-равно у него никогда не было ответа на этот вопрос. Но стойкое предчувствие ему подсказывало, что Хантер не оставил бы его в покое и не дал жить безмятежной жизнью.       Суд над Роном был назначен через два месяца. Они растянулись перед Роном бесконечной вереницей одинаковых серых часов, каждый из которых состоял из боли, тоски и гнетущего ожидания. Физические последствия обряда постепенно отступали, сменяясь ноющим чувством вины, которое въедалось в кости глубже любой магической лихорадки.       Гермиона появлялась в Азкабане один раз в неделю – она была единственной, кому позволялось навещать Рона, и то лишь по той причине, что она была его адвокатом. Посещение Молли Уизли было одноразовым актом доброй воли министра. Визиты родных до суда в Азкабане были запрещены, но после обряда, когда Молли, рыдая, вспоминала своего сына не умом, а сердцем, она не могла ждать. Вместе с Перси, который еще несколько минут назад считал справедливым пожизненное наказание для Рона, они среди ночи помчались в дом Кингсли. Они стояли на пороге министра, и умоляли дать матери шанс увидеть сына, прикоснуться к нему, убедиться, что он жив. И Кингсли, человек и друг, победил в тот миг Кингсли-министра, разрешив тот единственный, противозаконный визит, как акт милосердия.       Видимо, доброта министра также отразилась и на содержании Рона. Кормить его стали лучше – в металлической кружке приносили молоко, а еда стала вполне съедобной. В мисках же сокамерников он видел то же тошнотворное месиво. Также, раз в неделю, ему даже разрешали помыться в раздевалке охранников. Делать это, правда, приходилось всегда под наблюдением и выделялось только семь минут, но Рон был и этому благодарен.       А вот Гермиона, появляющаяся раз в неделю в Азкабане, выглядела все измотанней. Они проговорили уже кажется все возможные вопросы от членов Визенгамота и отрепетировали ответы Рона, но она продолжала досконально продумывать даже маловероятные варианты развития событий. Гермиона приносила с собой целые кипы пергаментов, ее речь была быстрой и отточенной, но взгляд становился все усталей и туманней.       Сегодня был предпоследний ее визит – до суда оставалось всего две недели. Но когда Рон вошел и увидел Гермиону, его сердце сжалось от острой жалости. Ее лицо было бледнее обычного, темные тени лежали под глазами, а пучок из волос был собран так криво, что казалось, это делал ребенок.       Оторвав глаза от разложенных перед ней документов, Гермиона взглянула на Рона.       - Неплохо выглядишь, - улыбнулась она ему.       - Чего не скажешь о тебе, - ответил Рон, тревожно всматриваясь в ее лицо.       - Все в порядке. Давай поговорим о твоем деле.       Гермиона опустила глаза опять в бумаги, видимо, ожидая, что Рон сядет напротив, но он приблизился прямо к ней.       - Гермиона, ты спишь хоть иногда?       - Конечно! – тут же отозвалась она.       - Тогда почему ты такая замученная?       - Рон, все хорошо. На сколько это, конечно, возможно в наших условиях. Просто устала немного.       - Немного?       - Хорошо. Сильно устала, но дело не в тебе. Теперь всем известно, что я жива, и моя жизнь превратилась в кошмар…       Гермиона, не вставая со стула, повернулась всем корпусом к Рону и обняла его за талию, уткнувшись носом в солнечное сплетение.       - Все хотят со мной поговорить, а при встрече начинают рыдать, кричать, падать в обмороки… Профессор Треллони, которую я встретила в Хогвартсе, вообще спросила, что я видела в загробной жизни… Журналисты просто, как с цепи сорвались…       Гермиона потерла нос о тюремною робу Рона, которую, к счастью, он вчера тоже выстирал, и подняла не него глаза.       - Я так привыкла за полгода, что ты рядом и всегда готов помочь, что сейчас без этой опоры чувствую себя какой-то потерянной…       Рон опустился перед ней на корточки и взял в свои руки ее ладони.       - Гермиона, это ты тогда была моим спасением! - горячо произнес он. –Посылай их всех, включая журналистов. Ты им ничего не должна!       - Нет, - Гермиона грустно улыбнулась, - Сейчас ссориться ни с кем нельзя – вдруг кто-то из членов Визенгамота оскорбится и это повлияет на твой приговор?       Рон сжал ее руки, нестерпимо жалея, что не может сейчас поделиться с ней хоть каплей своей силы, которая накопилась за полтора месяца лежания на койке в камере Азкабана.       - Я так и не успела на свою могилу сходить - ее уже убрали, а тело эксгумировали. Говорят, там все было завалено цветами, - сменила тему Гермиона.       - Гермиона, - тут же скривился Рон. – Можно в следующий раз я первый умру? Я больше не могу слышать о твоей смерти…       - Давай еще поживем, – произнесла она уже бодрее и вернулась к документам. –Хватит терять драгоценное время. Садись.       Рон прошел к своему стулу и с тяжелым вздохом опустился в него.       - Гарри опять продвигает свою идею, что он применил к тебе Империус, и ты в Братство вступал под действием заклятия, - сказала Гермиона, раскрывая папку.       - Ты же сказала, чтобы он не смел этого делать? - спросил Рон, складывая руки в замок на столе и опуская на них подбородок.       - Конечно, сказала! – Гермиона с раздражением отложила очередной плотно исписанный лист. – Но, судя по тому, что эту тему он поднимает в третий раз, я уже не уверена, что он не ляпнет это на суде. Вот теперь еще и о его показаниях волнуйся, будто мне мало Клауса…       Она прижала пальцы к вискам и помассировала их.       - Гарри сам на волоске от ареста с этим мальчиком. Внук Хантера доставляет одни проблемы… - пробормотала Гермиона.       - А может быть мы с тобой сейчас вместе, только благодаря ему? - задумчиво произнес Рон. – Если бы он не послал ту черную метку, мы бы не встретились с тобой тогда в библиотеке Хогвартса после мальчишника Гарри. Да и вообще до их с Джинни свадьбы не встретились бы…       - Ну, тогда я погибла бы еще в пустыне...       Они немного помолчали, на мгновение переносясь в те воспоминания, казалось, которые происходили в прошлой жизни.       - Странная штука жизнь, - произнес задумчиво Рон. – Хантер так мечтало наследнике и видел его в своем внуке, а он ему вот так отплатил…       - Этот Клаус, - заговорила Гермиона, накручивая прядь волос на палец, - Он очень странный. Я с ним разговаривала трижды и каждый раз мне казалось, что это разные люди. Не одобряю я решение профессора МакГонагалл дать ему возможность доучиться. Там в Хогвартсе для него специальную башню построили, где он заперт, а учителя к нему приходят сами.       - Ему четырнадцать. Азкабан – не слишком подходящее место для подростка, - проговорил Рон.       - В семнадцать все-равно его посадят. Я сейчас только надеюсь, что на суде он не скажет ничего лишнего.       Клауса арестовали в тот же день, когда Рон дал показания Кингсли. Он почти сразу сознался в убийстве своего деда, но к Гарри воспылал лютой ненавистью – он помнил, что тот пообещал ему никому не рассказывать об этом. Гарри после этого признания тоже поместили под домашний арест - его действия противоречили кодексу мракоборца. Он узнал об убийстве и не сообщил в министерство. Хоть в то время он и был в отпуске, но это не снимало с него ответственности.       Суд над Клаусом состоялся спустя две недели и за убийство деда ему дали десять лет. Три из них – до своего совершеннолетия – он будет находится в Хогвартсе, запертый в отдельной башне. А оставшиеся семь лет проведет уже в Азкабане.       - Теперь из-за него и у Гарри проблемы. Прямо не мальчик, а вершитель судеб, - произнесла Гермиона. – Страшно представить, что из него вырастет…        Она опустила глаза опять в документы и до конца отведенного им часа они бесконечно повторяли возможные вопросы и ответы. Гермиона была безжалостна, заставляя Рона проговаривать каждую фразу снова и снова, пока она не звучала идеально - искренне, но без лишней эмоциональности, раскаивающе, но без самоуничижения.        Но всю следующую неделю Рона не отпускали мысли о Клаусе, и чем больше он о нем думал, тем сильнее поражался, какую роковую роль этот ребенок сыграл в его жизни. Не будь его – Рон бы сейчас не сидел к камере Азкабана, но зато и не было бы Гермионы в его жизни, не было бы Розы… Не было бы сотни счастливых моментов, которые они подарили ему.       А вот в жизни своего деда он стал самым настоящим палачом. Рон никогда не стал бы утверждать, что знает мысли и мотивы поведения Хантера, но в его любви к своему внуку, он был абсолютно уверен. Ричард Хантер мечтал о сыне, которого не смогла ему родить жена, но во внуке он сумел увидеть свое продолжение. Он считал, что тот похож на него, и это скорее всего была правда. Только он не учел, что Клаус беззаветно любил свою мать, за смерть которой так жестоко отомстил. Судьба сыграла с Хантером злую шутку. Он, стремившийся создать себе преемника, вложивший в мальчика все, вырастил того, кто в итоге уничтожил его наследие и погубил его самого. Железная логика, неумолимая, как приговор.        Суд приближался черной грозовой тучей, все большее погружая Рона в мрачные мысли. До процесса оставалось чуть больше недели, и завтра должна была быть их с Гермионой последняя досудебная встреча. Ужин был два часа назад и все заключенные уже готовились ко сну, но Рону не спалось. Тяжелое предчувствие давило на грудь гранитной плитой, и привычный ритуал репетиции ответов для судебного заседания сегодня не успокаивал, как обычно, а только взвинчивал нервы. Слишком многое нужно будет утаить и Рон боялся, что если хоть кто-нибудь сболтнет лишнее, то вся их выстроенная с Гермионой линия защиты тут же разрушится. Судебный процесс, все больше начинал казаться безнадежно проигранным, и последние крохи оптимизма покидали его организм. Тоска, похожая на ту, что накрыла Рона в погоне за ламией, опять начала тянуть к нему свои черные лапы.       «Лучше поспать», решил он, заворачиваясь в тонкое одеяло с головой. Привычные звуки Азкабана - крики чаек за каменной стеной, шум волн, скрежет замков - обычно усыпляли, но сегодня лишь нагнетали тревогу. Вдруг сквозь привычный шум он уловил другой звук – приглушенные вскрики, какая-то возня. Что-то явно происходило на первом уровне тюрьмы.       Рон прислушался, скидывая одеяло с головы. До него уже отчетливо долетали крики мракоборцев, произносящие защитные заклятия. И эти звуки неумолимо приближались.       - Вызывай подкрепление, Джонс! – в голосе кричащего отчетливо слышалась паника. – Авада Кедавра!       - Авада Кедавра! – вторили еще несколько голосов, становясь все ближе и ближе.       - Что происходит?! – раздался шепот Фрэвела, в котором отчетливо сквозили страх и надежда.        Рон вскочил с лежанки и вплотную приблизился к решетке. Обведя глазами доступное ему для обзора пространство, он видел, что остальные заключенные поступили также.       - Братство нас спасает! – радостно проговорил Фэнг, сверкнув глазами из-за прутьев камеры.       - Вот черт, - едва слышно выдохнул Рон и сделал шаг назад, отчетливо понимая, что бежать ему некуда.        Крики мракоборцев были уже совсем рядом и по количеству новых голосов, можно было догадаться, что подкрепление прибыло. Вот только звуки битвы не стихали, а становились только яростнее.       «Они внутри, – с холодным ужасом осознал Рон. – Они прорвались в сам Азкабан».       – Да! Да! Убейте их! – неистово вопил Фрэвел, тряся прутья своей камеры. Его восторженный крик подхватили и братья Фэнг.       За стеной, отделявшей их тюремный отсек от коридора, воздух гудел от непростительных заклинаний, отскакивающих от стен. Металлическая дверь дрогнула дважды, прежде чем с оглушительным треском была вырвана из каменной стены. В отсек сразу хлынул яркий свет из коридора, и Рон, с бешено колотящимся сердцем, отпрянул от решетки. От стен отскочило несколько ярких лучей заклятий мракоборцев и наступила тишина.       Заключенные замерли – Рон в ужасе, Фрэвел с братьями в предвкушении, а в проеме уже показалась первая фигура. И это были совсем не те, кого ожидали увидеть заключенные. В тюремный отсек медленно вползли три огромные змеи.        Они остановились в центре, одна за другой принимая женское обличье. Мракоборцы все толпой застыли в выломанном проеме и с ошарашенными лицами взирали на ламий, больше не решаясь атаковать.       - Я же говорила, что могу выследить кого угодно, - сладким голосом произнесла девушка с желтыми зрачками, и Рон узнал в ней Елену.       - Кто применял к тебе магию, Юджиния? – спросила обнаженная мулатка, сверкнув фиолетовыми глазами.       - Все, Мелита, все! – третья девушка с красными глазами даже в преображенном виде была слишком худой и истощенной. Это была та самая Юджиния, над которой несколько веков измывалось братство.       - Значит за работу! – скомандовала Мелита и все три повернулись к разным камерам. Рон видел, как Елена подошла к камере Фрэвела и тот, отскочив к самой дальней стене, буквально вжался в нее. Ламия взялась руками за прутья решетки и легко, словно тонкую проволку, развела их в стороны. Затем шагнула в образовавшийся проем и приблизилась к заключенному. Рон наблюдал, как перекосилось лицо Фрэвела в беззвучном крике. Его открытый рот зиял кривой ямой на сером от ужаса лице. Очень медленно и плавно ламия наклонилась к нему, даря долгий поцелуй в дрожащие губы. Затем отвернулась и с легкой улыбкой на лице выскользнула обратно сквозь щель в решетке. Остальные две ламии вышли из камер братьев, видимо, совершив те же действия, и втроем застыли перед решеткой Рона.        Рон стоял, не понимая, что именно делают ламии, но ожидая того же. В крови бурлил адреналин, понуждая тело бежать, но бежать ему было некуда. Мракоборцы, окаменевшими статуями, толпились в проеме.       - Здравствуй, путник, - заговорила Мелита. В ее голосе не было ни злости, ни ярости. – Ты нас обманул в прошлый раз.       Это звучало не как упрек, а лишь как сухая констатация факта.       - Зачем вы пришли? – сбивчиво произнес Рон, судорожно втягивая воздух.       - Рассчитаться со всеми, кто терзал нашу сестру Юджинию, - Мелита растянула губы в холодной улыбке.        Рон понял, что это конец. Он под руководством Хантера несколько раз применял заклятия к ламии, когда был в Братстве. Он уже был готов увидеть, как раздвигаются прутья его камеры, но ламии отчего-то медлили.       - Там, в Черной Луне, было много людей. Мы решили покарать всех причастных.        Кровь в ушах Рона стучала так громко, что он с трудом уже слышал Мелиту. Они все втроем сделали шаг вперед, но к решетке все еще не прикасались.       - Но вот Елена считает, что тебе нужно сохранить жизнь. Ведь только благодаря тебе мы смогли найти сестру и, наконец, объединить наши силы.       - Он тоже пытал меня! – прошипела Юджиния и ее красные глаза кровожадно сверкнули. – Они все должны погибнуть!       - Но благодаря ему я освободилась от хозяина Осмунда! И мы все теперь свободны! – произнесла Елена, искоса поглядывая на Мелиту. – Ты у нас старшая сестра, тебе решать.        Мелита внимательно всмотрелась в лицо Рона, словно пытаясь прочесть все его мысли, затем заговорила.       - Ты хотел быть с Черной Луной? Вступить в их Братство и, истязая тело моей сестры, продлевать себе жизнь?       - Нет… - выдохнул Рон.       Ламия кивнула, принимая ответ.       - Ты несколько раз применил заклятье к нашей сестре и в этом твоя вина. Но ты освободил нашу вторую сестру, убив ее хозяина, и хоть и не хотел, но свел нас с сестрами вместе. А вместе мы уже непобедимы…       Мелита сделал еще шаг, приближаясь к решетке впритык, а Рон шагнул назад, упираясь в холодный камень.       - Ты принес нам больше пользы, чем вреда, - проговорила ламия, обхватывая прутья ладонями. – За это я дарю тебе жизнь.       Она резко оттолкнулась от решетки и обратилась опять в змею. Юджиния с Еленой тут же последовали ее примеру. Три огромные рептилии выскользнули в разрушенный проем и быстро скрылись из глаз. Рон, выхватил среди мракоборцев лицо Кингсли, который спешно отдавал какие-то приказы. В глубине камеры напротив зашевелился Фрэвел, пытаясь подняться. Сам Рон сполз по стене, уже не в силах стоять на ватных ногах.        Один из охранников прошел в их тюремный отсек, нервно водя волшебной палочкой по сторонам. Где-то вдали доносились опять звуки заклятий, посылаемые мракоборцами.       - Вы там живые? – подал голос аврор, заглядывая в камеры.       - Кажется, да, - дрожащим голосом ответил Фрэвел.       - А что они тут несли, что всех покарают? Что они вам сделали?        Рон видел, как открылся рот Фрэвела, видимо, стремясь ответить, но в этот момент лицо его скривила гримаса боли. Он схватился за живот, падая на колени, и истошно заорал. Такие же душераздирающие крики летели и из камер братьев. На глазах у Рона, живот Фрэвела начал раздуваться, за секунды достигая размера беременной женщины на последнем сроке. Его тюремная роба лопнула по швам, обнажив кожу, натянутую до прозрачности. Под ней что-то шевелилось, извивалось, выпирая острыми углами.       - Что со мной?! - завопил Фрэвел, его глаза, полные ужаса, бешено завращались. – Вытащите это! Вытащите!       Мракоборец, стоявший у его камеры, отшатнулся, бледнея. Крик Фрэвела оборвался, превратившись в булькающий хрип. Его тело содрогнулось в последней судороге, а затем живот буквально разорвался изнутри. Но вместо крови и внутренностей наружу хлынули черные, блестящие, склизкие змеиные яйца. Они падали на каменный пол с мягким шлепком. То же самое происходило и в камерах братьев Фэнг. Тюремный отсек наполнился звуками лопающейся плоти и тихим, жутким шелестом падающих яиц.       Рон сидел на полу своей камеры, не в силах отвести взгляд от этого кошмара. Холодный пот струился по спине. Мракоборцы метались, не зная, что делать. Их голоса доносились, словно сквозь толстое стекло. Появился Кингсли, который несколько раз обратился к Рону, прежде, чем тот начал распознавать его речь.       - Уизли, ты в порядке? – прокричал министр в третий раз.       - Да… - кивнул Рон, но всем было очевидно, что это не так.       - Переведите его в подследственный отсек. – Отдал приказ Кингсли уверенным голосом, но Рон заметил, как ходит ходуном волшебная палочка в его руке.       Едва Рон с охранником вышли через дыру в стене, как за их спинами раздался очередное распоряжение министра.       - Жгите здесь все.       - Игнис Максимус, - послышались выкрики, когда Рона уже вели по лестнице, переводя в другое помещение.