Небо догорает

      Отец упал на колени, ошарашенный ничуть не меньше Загрея, и исчез в кровавых водах Стикс.       Принц не сразу понял, что происходит.       Это всё? Он сбежал? Он на поверхности? Там, куда он стремился так долго, что цель стала похожа на несбыточную глупую мечту. Под ногами белое и холодное. В груди жжёт из-за сбитого дыхания и сломанных рёбер. Это ничего. Он сбежал из дома, как и мечтал. Надо идти дальше.       В груди всё сжимается от страха.       Он прошёл не очень далеко. Раздвинул холодные кусты. На обнажённые руки упало белое и холодное. Надо будет спросить Тана, что это. Или Ахиллеса. Боль в груди разрастается. Мерзко.       Почему-то захотелось провалиться в сон, под одеялом у себя в покоях.       Поворачивать назад нельзя. Возвращаться назад нельзя. Ему надо к Олимпу идти.       Неведомая сила заставляла идти вперёд.       Кусты наконец-то закончились, и перед ним раскинулось небо, но внизу. Огромное, необъятное. Оно соединялось с тем небом, что наверху. Небо было живым, текучим, дышащим, и цвет его менялся каждое мгновение.       Море.       Царство дяди Посейдона.       Так вот что это такое…       Загрей смотрел на море, не в силах отвести взгляд.       В море тонул огромный светящийся, как сотни молний, шар. Солнце.       Закат.       Солнце, тонущее в море, было величественным.       Его свет обнимал горизонт багрово-золотым сиянием, выкрашивая белые пятна на небе в розовый и окрашивая воду в пурпурный.       Свет резал глаза, но принц подземного мира не мог отвести взгляд. Это было великолепно. По рукам пробежали мурашки от восхищения. Заг, несмотря на свою недалёкость и ребячество, очень тонко чувствовал красоту. Это было легко: музыка Орфея, песни Эвридики, профиль Танатоса — или вот… солнце, тонущее в море.       Воздух пах необычно. Не так, как в доме Аида.       Свобода для Загрея теперь пахнет так. И выглядит так. Свобода и победа.       Он вдохнул полной грудью, стараясь запомнить этот запах, напитаться им, но лёгкие тут же сжались. Кашель сдавил глотку.       Принц зажал рот рукой, стараясь удержать кровь, что хлынула горлом.       Больно.       Он сделал ещё шаг вперёд, ближе к склону, по холодной белой земле. Очень хотелось посмотреть, что же там внизу.       Каждое движение отзывалось в теле протестующей болью. Всё это было не важно. Просто не важно. Важно лишь идти.       Если остановиться, закрыть глаза, дать боли взять верх, он…       Он вынырнет из купальни Стикс, наверное. И больше никогда не увидит этого неба.       Алое, бордовое, золото и медь, густой индиго и даже чёрный, как камни отцовского трона.       Облака горели, как пламя Асфодея. Их края были такими же яркими. Казалось, в небе сейчас разгорается безумный пожар.       Он никогда не видел ничего подобного.       Все рассказы наставника о поверхности не шли ни в какое сравнение с этим видом.       Здесь не было мрака, о котором говорил отец. Не было страха, которым пугала его Мегера. Только восхищение до душащей дрожи и слёз, как в детстве.       Принц рухнул на колени в очередном приступе кашля.       Как же больно.       Солнце, как и он, умирало и таяло буквально на глазах.       Последние лучи разрезали небо, касаясь воды и согревая лицо мятежного принца.       В груди разрасталась тяжесть, каждый новый вздох давался труднее предыдущего. Кровь уже постоянно текла по подбородку, когда он её сплевывал. Тело не выдерживало.       Вот что значит «тебе нет места на поверхности».       Он продолжал смотреть.       Закат обнимал его багрянцем, даря счастье.