Безудержное соперничество

Воздух в переполненном конференц-зале лас-вегасского отеля был густым и спёртым, пахший озоном от вспышек фотокамер, дорогим парфюмом и сладковатым запахом человеческого пота. Шарль Леклер сидел за длинным столом, застеленным синей скатертью, и старался дышать ровно. Его пальцы, скрытые от посторонних глаз, нервно перебирали её плотную ткань. Третье место. Для тысяч болельщиков за пределами этого зала — повод для гордости. Для него — горькое, солёное послевкусие поражения. Всего одна десятая. Одна ничтожная, проклятая десятая секунды, украденная у него на последнем секторе, отделяла его от поула. И от него. Макс Ферстаппен восседал в центральном кресле, под ярким светом софитов, который, казалось, любил его больше, чем всех остальных. Он отвечал на вопросы ровным, слегка монотонным голосом, изредка позволяя себе что-то вроде улыбки — короткой, неискренней, исключительно для камер. Шарль ненавидел это спокойствие. Ненавидел ту лёгкость, с которой Макс принимал свои победы, как нечто само собой разумеющееся, как ежедневный отчет о проделанной работе. Будто это был естественный, неоспоримый порядок вещей — он наверху, а все остальные, включая Шарля, где-то внизу, в его пыли, довольствуясь крохами с его стола. — Шарль, — голос журналиста, резкий и настойчивый, вернул его из мрачных размышлений. — Вы показали великолепный первый и второй сектор, но в последних поворотах снова была заметна потеря. Пусть и небольшая. Не кажется ли вам, что когда дело доходит до решающей, финальной попытки, Ферстаппен всё же находится на другом, ментальном уровне? Что ему даётся то, что не даётся вам? Вопрос, отточенный как лезвие бритвы, был задан с подобострастной улыбкой. Шарль почувствовал, как у него застывает дыхание и сжимаются челюсти. Он заставил себя расслабить плечи, сделать небольшой глоток воды из бутылки перед собой, выигрывая секунды. — Макс был невероятно быстр сегодня, я поздравляю его с поулом, — он произнёс это, глядя прямо в камеру, сознательно не поворачивая голову в сторону голландца. — Мы со своей командой упорно работаем над нашей квалификационной формой, над каждой мелочью. Уверен, в гонке мы сможем показать другой темп и побороться. — Бороться? — журналист, казалось, только этого и ждал. Он приподнял бровь. — Бороться за второе место, вы имеете в виду? Из бокового зрения Шарль увидел, как Макс слегка, почти незаметно, повернул голову в его сторону. Он не видел его выражения, но физически чувствовал этот взгляд на своей коже — тяжёлый, изучающий, будто рентгеновский, пронизывающий насквозь. — Мы будем бороться за победу, — парировал Шарль, и в его собственном, обычно таком ровном голосе, впервые за весь вечер прозвучали отчётливые, стальные нотки. — Всегда. Больше ему вопросов не задавали. --- Когда официальная часть, наконец, закончилась, и они покидали сцену под оглушительный щелчок затворов, Шарль попытался проскользнуть в сторону служебного выхода, раствориться в толпе закулисной суеты. Но едва он сделал шаг, как чья-то твёрдая, тёплая рука легла на его локоть, чуть выше манжета комбинезона. Прикосновение было лёгким, почти вежливым, но от него по всей руке пробежали предательские мурашки, а сердце неприлично громко и резко стукнуло где-то в основании горла. Он узнал бы это прикосновение с закрытыми глазами, даже спустя семь долгих лет. — Шарль. Голос был низким, без прежней публичной уверенности. В нём слышалась усталость. Знакомая усталость. Он замер на месте, не оборачиваясь, глядя прямо перед собой в бетонную стену. —Что, Макс? — его собственный голос прозвучал резко и холодно. — Хочешь лично поздравить меня с успешной борьбой за второе место? Или дать ещё пару советов, как улучшить мою «ментальную форму»? Он почувствовал, как пальцы на его локте слегка, почти рефлекторно, сжались, а затем убрались, будто обожжённые. — Ты прекрасно знаешь, что это не так, — Макс произнёс это тише, и теперь они оба стояли в полумраке узкого служебного коридора, скрытые от всевидящих объективов. — Это просто работа. Для всех. Шарль наконец резко, почти что дёрнуто, обернулся к нему. Они оказались в сантиметрах друг от друга. Так близко, что Шарль мог разглядеть мельчайшие детали его лица — усталые морщинки у глаз, которые не было видно под ярким светом софитов, лёгкую, невыбритую щетину на подбородке. Макс смотрел на него с тем самым невыносимым выражением, которое Шарль ненавидел больше всего на свете — со смесью досады, раздражения и чего-то такого, что он когда-то, в своей юношеской глупости, принял за понимание и близость. — Я знаю только то, что вижу, — прошипел Шарль, отступая на шаг, чтобы создать хоть какую-то дистанцию, чтобы снова иметь возможность дышать. Ему нужно было пространство. Воздух. Любой ценой. — Ты впереди. Я сзади. Всё как и было последние семь лет. Ничего не изменилось, Макс. Ровным счётом ничего. — Всё изменилось, — тихо, но отчётливо, так, что слышал только Шарль, сказал Макс. Его глаза, такие же пронзительные и ярко-голубые, как в те далёкие дни, когда им обоим не было и двадцати, пробежались по лицу Шарля, будто ища в его чертах что-то утерянное, какую-то знакомую тень. — И ты это прекрасно знаешь. Мы оба это знаем. В этот момент из-за угла, словно ангел-хранитель или, наоборот, дьявол-искуситель, появился PR-менеджер Ferrari, сияя натянутой, дежурной улыбкой. —Шарль, прости, что перебиваю! Тебя уже ждёт итальянское телевидение, у них жёсткий лимит по времени. Макс, извините за беспокойство. Шарль воспользовался моментом, чтобы отступить ещё дальше, окончательно разорвать этот опасный, натянутый до предела контакт. Он почувствовал странное облегчение и одновременно пустоту. —Да, конечно. Сразу иду. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, но на спине он отчётливо, почти физически чувствовал жгучий, ненавистный вес взгляда Макса Ферстаппена. Тот самый взгляд, который преследовал его все эти годы — на трассе, в паддоке, в редкие минуты одиночества перед сном. И в самой глубине души, в самой потаённой её части, которую он никогда и никому не показывал, Шарль с холодным, тошнящим ужасом осознавал — Макс был прав. Всё изменилось в тот день, семь лет назад, когда они были ещё мальчишками с горящими глазами и наивными сердцами, делившими одну мечту на двоих. И в то же время ничего не изменилось с тех пор, потому что боль от того давнего, но до сих пор не зажившего предательства была так же свежа и остра, как вчера. А яд их вынужденной, постоянной близости отравлял его с каждым новым днём, с каждой новой гонкой всё сильнее и сильнее. Он вышел в освещённый неоновыми прожекторами паддок, где его уже ждали улыбки фанатов, раздававшиеся на автографы маркеры и бесконечные вопросы о завтрашней стратегии. Он заставил свои губы растянуться в привычной, отработанной улыбке, заставил себя шутить с механиками. Но глубоко внутри, под всеми этими слоями притворства, оставалась только тихая, холодная, как лёд, ярость и одно-единственное, данное себе много лет назад обещание, которое он носил в себе как талисман или как проклятие: он заставит Макса Ферстаппена пожалеть. Пожалеть о том, что он когда-то сделал. Или, может быть, о том, чего так и не сделал, когда у них был шанс.