Сверхпроводимость и капелька любви

Взгляд со стороны. Монолог Бараша Сидишь иногда в общем зале, потягиваешь свой чай, и наблюдаешь. Ну, а что поэту еще делать, как не наблюдать за жизнью? И вот видишь их — Лосяша и Нюшу. Зашли, сели за столик у иллюминатора. Раньше-то Лосяш всегда один был, нос в планшет уткнут, бормочет что-то про «кварки» да «флуктуации». А Нюша, бывало, порхала как мотылек, но в глазах — какая-то незаметная для других грустинка. А теперь смотришь на них — и будто на двойную звезду смотришь. Он ей что-то объясняет, чертит на салфетке. Не монолог, как раньше, а именно объясняет, смотрит в глаза — понимает ли? А она кивает, потом говорит что-то в ответ, и он — представьте! — задумывается. Серьезно так, брови шевелит. И в его глазах не раздражение, а уважение. Как будто она ему не просто симпатичная девушка, а… коллега по какой-то тайной, великой работе. И между ними эта… тишина. Не неловкая, а насыщенная. Будто они общаются на частоте, которую другие просто не улавливают. Он ей передал кексик, она отломила кусочек, ему протянула. Мелочь. А смотришь на это — и в груди что-то щемит. Не от зависти. От понимания. Понимания, что это и есть та самая гармония, о которой я в стихах своих пытаюсь сказать. Та, что не кричит о себе, а просто есть. Фундаментальная. Как закон всемирного тяготения. А потом мой взгляд цепляется за Нюшу. За ее улыбку. Она теперь у нее другая. Не вымученная, не веселая через силу, а спокойная. Исходящая изнутри. И от этого щемящее чувство в груди сменяется… стыдом. Горячим, едким, знакомым стыдом. (Флешбэк) Помню тот день. Помню, как она пришла ко мне после всего этого кошмара с астероидом. Глаза пустые, сама вся разбитая. А я… я вместо того, чтобы обнять, дать плечо, вылил на нее ушат своих собственных, выстраданных страхов. «Ты просто хочешь, чтобы о тебе заботились! Ты ищешь того, кто будет решать твои проблемы! Я так не могу, я — хрупкий творческий человек!» Какой же я был идиот. Какое чудовище. Я видел, что ей плохо. Но мне стало так страшно. Страшно ее боли, страшно ответственности, страшно, что моя упорядоченная, построенная вокруг вдохновения жизнь рухнет под грузом ее отчаяния. Мой собственный эгоизм закричал в ней так громко, что я перестал видеть и слышать ее саму. Я обвинил ее в том, чего она не делала, лишь бы оттолкнуть, лишь бы убежать от этого давящего чувства вины и собственной несостоятельности. А когда она ушла, и хлопнула дверь… наступила тишина. И в этой тишине ко мне пришло осознание. Я не хрупкий. Я просто трус. Я не поэт, воспевающий чувства. Я паяц, который боится настоящей, живой, неидеальной боли. И самый страшный стыд накатил позже, когда я узнал, что ее убежищем, ее настоящей опорой стал Лосяш. Этот неуклюжий, сухарь, «робот в жилете». Тот, кого я в глубине души считал неспособным на настоящие чувства. Он оказался человечнее меня. Сильнее. Он не испугался ее слез, ее разбитости. Он просто… был рядом. Не словами, а делом. Своим молчаливым, практичным присутствием. Я тогда неделю не выходил из своей каюты. Сжег кучу черновиков. Все казалось таким фальшивым, таким ненастоящим на фоне их тихой, настоящей истории. (Настоящее время) Смотрю на них сейчас, и этот стыд никуда не делся. Он притих, но он здесь. Но вместе с ним пришло и какое-то странное, горькое спокойствие. Да, я облажался. Да, я вел себя как последний эгоист. Но увидев их такими… понимаешь, что все вышло так, как должно было выйти. Она нашла свою точку опоры. Настоящую. А я… я получил свой жестокий, но необходимый урок. Они встали, собираются уходить. Лосяш помогает ей накинуть накидку, его движение немного неуклюжее, но исполненное такой бережной внимательности, что у меня снова сжимается сердце. Нюша, проходя, ловит мой взгляд и улыбается. Тепло, без упрека. И в этой улыбке — прощение, которое я, пожалуй, до сих пор не заслужил. Я поднимаю свою чашку в немом тосте. За них. За эту странную, прекрасную, двойную звезду. И тихо шепчу себе под нос: — Учись, Бараш. Учись. Настоящая поэзия — не в рифмах, а в молчаливой поддержке. Не в страстных монологах, а в том, чтобы просто быть рядом, когда темно и страшно. Они — это и есть поэма. А мои стихи… мои стихи пока просто черновики.