Cura te ipsum (часть 2)

      Стук в дверь, говоря по правде, был совсем тихим — но потерявшийся в собственных мыслях Ян подскочил так, словно дверь в его покои вынесла тараном армия Сигизмунда. Оправив вмиг повлажневшими ладонями на себе гамбезон, он, силясь придать голосу обыкновенное звучание, прочистил горло.       — Кхм… кх… х… Войдите, — получилось не слишком уверенно, но, пожалуй, сойдет. Дверь отворилась медленно, но с чересчур громким скрипом: не удержавшись, Ян свел к переносице брови. В проеме показалось лицо — бледное, но решительное — интересно, с таким идут на проповедь еретики? Супруга смотрела на него… непонятно: с немым упреком в глазах, но все же — с решимостью.       — Не помешаю? — ха, а ведь голос, как у него самого: вроде бы и храбрится, но говорит явно надтреснуто.       — Я был занят, — чем, интересно? Стену разглядывал? Вот важное дело. Ян с досадой бросил взгляд на бумаги, разбросанные по столу: цифры в расходных книгах ни в какую не желали сходиться с расписками о займах, да со счетами от поставщиков: семь тысяч грошей за камень — где это видано?       — Я ненадолго, — вслед за лицом показалась и робкая фигура супруги и прикрыла за собой дверь, — Мне… Нам. Нам надо поговорить.       Ничего хорошего с таких слов не начинается. Ян слишком много раз выслушивал нагоняи от дядюшки, чтобы знать: эта фраза предвещает долгую и занудную речь — наполненную преимущественно сложносочиненными ругательствами вперемешку с цитатами из Святого Писания — впрочем настолько переиначенными, что, услышь их приходской священник — дядя мигом бы заработал себе епитимью.       Потому Ян принял свой привычный вид для подобных сему разговоров: оперся руками о стол, будто ища в том поддержки, изобразил на лице вселенскую усталость и набросил небрежную усмешку: мол, что опять я учудил, что тебе не по нраву?       Житка же, оказавшись в мужниных покоях с супругом наедине — не в первый раз, между прочим! — приступать к делу не торопилась. Руки ее будто не находили себе достойного пани занятия: оправляли складки на юбке, переплетали пальцы между собой и царапали ногтями нежную кожу.       — Ну что ж, говори, какое у тебя ко мне дело, — не выдержал Ян.       Словно ища взглядом поддержки у проема в стене у него за спиной, Житка промолвила:       — Погода сегодня чудесная, не находишь?       Ян скептически обернулся к окну: дождь, что зарядил пару дней назад — сразу, как только разошлись последние гости со свадьбы — на чудесную погоду не тянул совершенно. Но светские разговоры на то и нужны, чтоб не подмечать очевидного, так ведь?       — Прекрасная, — хмыкнул он, — Как раз для подобных этому разговоров.       Молчание. Это уже начинало слегка раздражать. Что ей от него нужно?       — Присядешь? — опомнился он. Как бы Яну ни казалось, что последние несколько дней — если честно, и месяцев! — выбили из него все воспитание, правила этикета были высечены где-то в подкорке: именно так нужно поступать с благородными дамами — предложить отдых усталым ногам, — Позвать, может, служанку? Чего-нибудь принести?       — Нет, благодарю.       Житка по-прежнему стояла посреди комнаты: не принимая любезностей, но и не выдавая намерений. Пальцы ее продолжали лихорадочно цеплять кожу возле ногтей; заметив взгляд Яна, она с явным усилием сцепила руки в замок.       — Я сегодня услышала нечто… Что, наверное, слышать не стоило. Но пролитое молоко не соберешь, — произнесла она, смотря в пол.       На слова не было сил. Да и любопытство, признаться, тоже куда-то девалось: что такого можно было подслушать в Ратае? Как о свадьбе трепались прохожие сплетники? Или кто-то подслушал их с Индро ночной разговор? Так в том Ян отчет себе отдавал — прокрутил в голове сотню раз: ничего там такого не было сказано, чтобы их обличить. Ну а то, что их слышало пол-гарнизона — черт бы с ним, наверняка не впервой. Да и к тому же, злиться пан имел полное право: беспокойство за супругу — ведь благородная вещь?       Жестом Ян велел продолжать.       — В обеденном зале… Ваш дядюшка говорил с паном Радцигом.       Ничего себе новость: Гануш да с Радцигом. Наверняка снова обсуждали бюджет да скалицких беженцев: Яну было достаточно тех их дел, что чудом рассыпались по его нессесеру. Хотя, если подумать… может, эта беседа могла пролить свет на расхождение в цифрах.       — Продолжай, — выдавил он, почти против воли.       — Я не скажу, что поняла весь их разговор…       То и видно: но может быть, хоть по обрывкам…       — Пусть так: говори, я, наверно, пойму.       — Они обсуждали, кого за Прокопом послать…       Не о счетах, надо же. Все заботятся о приличиях, разумеется: а в каком состоянии ему принимать владения — больше не в счет. Между прочим, Гануш сам требовал участия Яна в этой дискуссии: "Твое дерьмо, тебе и расхлебывать!»" А вот, посмотрите, снова за стол для взрослых забыли даже позвать.       — Так, и что? — больше из вежливости, чем из интереса.       — Они постановили Индро отправить!       Индро… Наверняка он сам напросился: ни минуты на месте не мог усидеть — и ведь предупреждал, увещевал, умолял его: нет же — Индро сам лучше знает! Ян шумно выдохнул через нос: нет, думать об Индро сейчас решительно было нельзя — каждый звук его имени отдавался тупой болью в горле и где-то в середине груди, перехватывая очередной вдох на входе — для чего бередить открытую рану?       В конце концов, Индро — черт, снова будто копьем да под ребра: соберись, соберись! — сам изъявил желание отправиться в путь, Ян помнит прекрасно; Индро — шипящий вдох сквозь сжатые зубы — не маленький мальчик, а закаленный в сражениях воин, со своей головой на плечах. Ему не потребен ни проповедник в лице Яна, ни отпускатель грехов: ежели его общество больше тому не по нраву, то Яну гордость не позволит настаивать — хоть и вмешаться хотелось до сжатых в кулаки кистей рук.       Сколько Ян так простоял, погруженный в собственные мысли? И как много можно было прочитать на его открытом лице? Он поднял взгляд на супругу, ища в ней ответа: но выражение лица ее даже не переменилось: все так же выжидательно смотрит — будто бы ждет, что он примет решение, словно на Яна возложена кем-то ответственность думать за всех вокруг.       — Не знаю, милая, что ты себе успела надумать, — криво усмехнулся он, — но на рыцаря со страниц твоих книг я ничуть не похож. Индро, — голос на этом имени предательски дрогнул, — вправе сам решать за себя: от должности я его освободил и согласовывать свои перемещения он со мной не обязан — пусть у пана Радцига теперь о том болит голова.       Житка смотрела на него так, словно видела в первый раз: неужели и сейчас его выставят виноватым — за что? За то, что Индро решил его вдруг оставить? — так Ян-то тут каким боком? С чужими тараканами в голове — бой заведомо проигрышный.       Видно, собравшись наконец с мыслями, супруга промолвила:       — Он же твой… — неожиданно фраза оборвалась: что, не могла подобрать верное слово? Удивительно: Ян ожидал, что поток обвинений обрушится на него горной лавиной: благоверной еще долго учиться, чтобы сравняться с Ганушем — уж тот бы успел проклясть самого Яна до седьмого колена, и роль Индро подметил бы в своей неизменной манере: с потрясающей точностью и в таких выражениях, что у Сухого Черта бы уши завяли.       — Мой — кто? — с неожиданной для себя злостью выплюнул Ян, вцепившись пальцами в стол, — Оруженосец? Так я для глухих повторяю: я его отпустил. Друг, быть может, ты хотела сказать? Так дружба моя Индржиху, — черт, да что же такое! — без надобности, как он сам показал. Господом Богом молю, свет очей моих, не испытывай моего терпения: судьбу Индржиха я не решаю. Если полезное что подслушала, ты мне расскажи: быть может, у меня так хоть отчеты сойдутся. Кстати, это какое-то прикладное руководство для пани по вступлению в брак — с первых дней вместе с мужем интриги плести?       Поток слов, выплеснутых на одном дыхании, забрал весь воздух из легких: кажется, такую длинную речь он давно не произносил. Втянув носом воздух и прикрыв глаза — вдруг за закрытыми веками хоть немного спокойней? — Ян распрямился и с усилием оттолкнулся от деревянной столешницы.       — Так что: это все? — уже спокойнее, холоднее произнес он, — Или есть новости лучше? Переведя дух, поднял взгляд и мысленно выругался: в глазах напротив заблестело подозрительно влажно. Вот уж кем он не нанимался — так это утешителем нежной барышни: неужели даже сейчас ему нужно решать чьи-то проблемы еще?       — Я… подумала, что тебе может быть интересно, — голос Житки еще не дрожал, но слова явно выдавливались из ее горла по одному и с усилием, — Прости, не хотела тебя отвлекать. Мне нужно идти, я зашла всего на минуту, — каждое новое слово звучало будто уверенней прежнего.       Слава Господу, сама справилась. Сквозь раздражение прорезалась даже тень благодарности: все же учебник для пани, похоже, имел и главу о тактическом — и тактичном — отступлении.       — Хорошо. И — спасибо, — собравшись с силами, произнес Ян, — Сегодняшние твои вести значения для меня не несли, — какая же наглая ложь! — но в будущем все равно приходи ко мне первому: может случиться и так, что мне о твоих наблюдениях нужно знать.       Житка кивнула — не слишком уверенно, но лучше закончить на такой ноте: ведь, если вдуматься, в чем ее-то вина? А иметь соглядатая внутри замковых комнат на своей стороне может быть… даже выгодно: с этой стороны брак доколе Яну не представлялся.       Уже стоя в дверях, супруга вдруг обернулась:       — Ян?       Подавив тяжелый вздох, произнес монотонно — даже удалось растянуть губы в подобии ободряющей улыбки:       — Что еще? — грубовато, не так, — Ты что-то забыла?       — Лекарь сказал, что за здоровье мое уже можно не переживать. И сегодня… — лицо ее стремительно приобретало розоватый оттенок.       — Я понял, — ну нет, хотя бы на это его благородства уж хватит: не заставлять ее произносить это вслух, — Сегодня приду после заката. И лекарю, кстати, скажу, чтоб лично ко мне с такими новостями ходил.       — Спасибо.       Дверь за Житкой закрылась, и Ян наконец опустил напряженные плечи и спрятал в ладонях лицо. Хотелось осесть на пол, да так и свернуться на ковре под столом. Сам так и не спросил у супруги, каково ей пришлось, не осведомился о том, как здоровье — как есть рыцарь из сказок, вылитый идиот. Лекарь, кстати, мог бы и подсобить — точно, выпороть! — не нашел и минуты, чтоб к панычу заглянуть?       Отведя назад руки и вцепившись пальцами в волосы, выдохнул: нет, так не пойдет. Если продолжать думать в том же ключе, то к вечеру от него ничего не останется. Пока кровь прилила к голове, можно вернуться к работе: может быть, с новыми силами — ха, откуда бы? — лучше пойдет. Окинув тяжелым взглядом беспорядочный ворох бумаг на столе, Ян снова устроился в кресле: может, смелость и в этот раз не подведет?

***

      Гонцы — оказалось, что их было послано трое: по нескольким из селений, где Радциг ожидал найти своего давнего друга и должника — вернулись только под вечер: один — с хорошими новостями.       — Пан Куно передает вам почтение, — поклонился он и протянул Радцигу сверток.       Отец — до сих пор непривычно; пан Радциг — раздражающе неторопливо его развернул. Его взгляд пробежался по строчкам, губы едва шевелились, не озвучивая, впрочем, написанного. Индро пытливо вглядывался в лицо пана, и потому лишь с запозданием отметил, как гонец, спешившись и наклонившись тому под ноги, подобрал с земли сверток поменьше.       — Пан Радциг, из письма выпало… — произнес он, подавая скрученный лист, обмотанный синей тесьмой и с оттиском в воске.       Радциг бросил быстрый взгляд на посланника:       — Не из письма, у меня из кармана, — тоном, не терпящим возражений, поправил он, — Благодарю, не заметил, — и второй сверток исчез в складках его гамбезона, — Индро, мой мальчик, — поднял он взгляд на сына, — Новости славные: Куно с отрядом оказался совсем неподалеку — его лагерь под Ледечко. В этот раз он оставит своих, — пан едва заметно поморщился, — товарищей за делами следить, и отправится с вами. Вы с Ульрихом можете встретить его уже завтра к обеду, если выдвигаться с утра.       — С утра? — Индро, как мог, старался не выдать голосом бурлившей в нем злости: какое, к чертовой матери, утро? Уже без того потеряли два дня!       Казалось, что он тут единственный осознает срочность дела: что Радциг, что Ян, дай им волю, проведут в кабинетах неделю. Будут неторопливо разрабатывать план, потягивая вино из серебряных кубков, раскладывать карты, спорить, чертить на них пальцами линии — все те неоспоримо важные вещи, которыми самое время заняться, пока враг на свободе, замышляет неизвестно что и направляется неизвестно куда!       — С утра, Индро: солнце уже клонится к западу — отправитесь сей же миг и ночевать все равно придется в корчме. И лишь только к утру повстречаетесь с Ульрихом: какой прок в этой спешке?       Индржих отчетливо скрипнул зубами: какой сон в корчме, когда жизнь на кону? Набрав воздуха в легкие, он было собрался изложить пану свои соображения: о проволочках, что в таком деле совершенно не к месту, о судьбе бедного Яна, ежели знание будет использовано против него, и о панах, расчетливо отмеряющих каждый шаг, когда столкнулся со взглядом Радцига — прямым, предупреждающим, готовым блокировать удары меча.       В груди защипало давно позабытое чувство: названия ему Индро не знал — помнил только, как в совсем младом возрасте та же волна, исходящая из чужих глаз, могла остановить его бурю на полушаге: посмотри матушка так, забывались любые проказы, любые планы по завоеванию мира — или двора.       Чувство, сказать по правде, лишь едва коснулось сознания: и то сказать, заметишь ли очередную иголку под ногтем, когда все нутро разворочено кочергой палача? Потому Индро от него отмахнулся, будто от назойливой мухи: держать фокус на важном, не на деталях.       — Отец, я бы хотел испросить разрешения… — упрямо начал он.       — Выдвигаться сейчас же, я знаю. Разрешения я не даю. Мне нужны мои люди в целости; мой единственный сын — тем паче: отправишься засветло и в компании ко всему готового воина.       Ульрих, верно. В душе поселилось мрачное чувство: неприятный ночной разговор снова всплыл в памяти. Кажется, Индро его все же обидел, и извинения после лучше не сделали.       — Но мы…       — Договаривались на сегодня. Урок первый, Индро: не всегда все идет по нашему плану — иногда приходится поступиться импульсом в угоду практичности. Мы нашли Куно, и это главное. Теперь важно тщательно продумать детали и к делу подойти деликатно. Промедление тебе сейчас только на пользу — и я бы хотел в будущем не служить тебе компасом: ты парень взрослый, разумный, и обязан научиться справляться со своим характером сам.       Взгляд Радцига был по-прежнему насторожен: наверняка как-то так смотрит на крупного зверя искусный охотник — следит за малейшим движением: предугадать, предупредить, успеть защититься или атаковать, когда даже доля секунды может решить исход поединка.       Правда, у Яна подобного взгляда Индро не замечал: может быть, дело в том, что охотиться вместе им приходилось на зверя помельче — такого, что не мог развернуть охоту в обратную сторону — а быть может, не таким уж искусным охотником был его друг? Да нет, самым лучшим; почему же тогда… Мысль потонула в вязкости пустоты: почему он тогда не смотрел так на Индро? Почему не видел в нем монстра даже в тот момент — когда тот… Перед глазами стоял один-единственный образ: поднимай, опускай веки — видению все равно.       Наверное, Индро был погружен в свои мысли чересчур долго — потому как голос отца прозвучал словно из небытия, словно бы в раннее утро, когда разум по-прежнему качается в колыбели полуночных грез. Сфокусироваться на нем вышло не сразу — и начало речи потонуло в пелене собственных мыслей.       — … и я бы хотел, чтобы именно ты за этим и проследил, — завершил Радциг, внимательно всматриваясь в глаза сына: словно надеялся прочесть в них запись собственных слов. В руке отца неведомым образом оказался давешний пергаментный свиток: тесьма на нем свисала безвольными нитями, печать сургуча была сломана.       За чем Индро должен был проследить? Это связано как-то с посланием? Что, если это вообще не обращенный к Индро призыв, а цитата из текста? Разум неохотно цеплялся за ускользающие обрывки образов и услышанных слов. Речь шла вроде бы о задании — о поиске неприятеля, о погоне, что самым раздражающим образом откладывалась уже в который раз.       "Куно? И проследить? За Прокопом? Так вроде затем и едем, к чему повторять? И причем здесь этот развернутый свиток — еще откуда-то новости?"       — Индро, могу я рассчитывать на тебя? — вкрадчиво, как кот перед прыжком, поинтересовался пан Радциг.       — Разумеется, — Индро отвесил легкий полупоклон — наверняка поторопился — слишком уж насмешливо-настороженным сделался взгляд отца.       — Отлично, мой мальчик — я всегда знал, что могу на тебя положиться: что ж, отправляйся немедля — черти времени зря не теряют: вызнай у кухарки, где та их видела, да к оружейнику зайти не забудь!       — Че… черти? Откуда? — наверняка отец тут полчаса распинался, объясняя причину внезапной своей суеверности: если бы Индро его только слушал!       — Урок номер два, сын: в каких бы ты ни был расстроенных чувствах, не вздумай ни на что соглашаться, не выяснив, каковы будут условия, а лучше всего — навяжи оппоненту свои.       Наверняка вид у Индро сейчас был потешный — так деревенский дурачок на мельницу смотрит: "Крутится — и сама, вот чудеса-то!". Отец, тем временем, смеяться не торопился:       — Ложь во спасение, недомолвки — я их понимаю, и, прожив на этой грешной земле столько лет, никого за них не виню. Но между нами с тобой, Индро, это исключено: скажи честно, что не услышал, не понял — что твои думы тяжкие мешают тебе выполнять свой долг хорошо — я постараюсь понять. Но прямой лжи я не потерплю — не от тебя — это, надеюсь, понятно?       — Да, я понял, отец: в другой раз не подведу.       — Очень на это надеюсь. Итак, мне нужно, чтобы ты приглядел за отрядом нашего доброго друга. Знать об этом ему необязательно — много лучше, если он будет тебе доверять. Я хотел бы понять, каковы пределы его верности мне и что последует за выполнением этой просьбы: каковы планы у них, стоит ли ждать неприятностей. Да к тому же — до тех пор, пока вы в этих землях, я бы предпочел, чтобы от моего имени действовали деликатно, не как… иногда. Раз уж в прошлый раз, с куда меньшим опытом, ты смог этих молодцев держать в рамках приличия, то сейчас я в тебе и подавно не сомневаюсь.       Сказать по правде, приличий и в самом Индро осталось немного: еще и в других их воспитывать — задача явно не по нему. Но какое кому дело до этого? Тот же Радциг явно не в силах понять, какую угрозу несет промедление. Сейчас важнее всего — эта погоня: и так упустили Господь только ведает, сколько времени и возможностей.       В сознании промелькнуло: можно ослушаться — ведь это так просто: гонец — явно на скаковой лошади; нужно его лишь стащить из седла. Парень легкий, проворный: будет сопротивляться — просто смешно: словно поставить кролика против медведя. Тогда Индро вскочит быстро на лошадь, отправится в путь, в одиночку: все равно попутчики только замедлят.       Перед мысленным взором развернулась картина: гонец — ему совсем не соперник, в расчет не берем. Радциг — тот, разумеется, воспротивится: и — что он сделает? Лошадь одна, он попробует… остановить? Бесполезно, против всадника пеший не выстоит. Правда, на том меч — и возможность окликнуть стражников у ворот. Что тогда — опустят перед Индро решетку? Возможно.       Нет, и через ворота, конечно же, можно прорваться — и бросить вызов дозорным? Шансы не так чтобы хороши, но все-таки есть, когда он — на коне против двух пеших воинов. Рука дернулась влево — коснуться рукояти меча — и моментально отдернулась: не хватало еще выдать планы врагу.       Представилась схватка: на ходу выхватить меч, и держать поднятым как угрозу. Не сработает — сбить одного из дозорных. Или, может быть, сразу размах — и под дых? Выживет — только без воздуха останется на минуту; быть может, второй, растерявшись, пропустит вперед. Что, если нет? В таком случае — бой, и бой беспощадный. Да, в своих силах сомнения нет — но решетка сама не поднимется от победы: придется подниматься над воротами самому. Вариант так себе: на клич соберутся стражники на стенах — ведь сам же расставил так, чтобы, случись беда, добежали за полминуты.       Значит, хорошо бы обойтись без излишнего шума. Как поступить? Ответ — на поверхности: отец не должен успеть кинуть клич. Кинжал на поясе по-прежнему занимал свое место — казалось, что холод металла колол даже сквозь латный доспех. Секунда — меньше! — на то, чтобы вытащить: противник не закован в броню, и его Индро застанет врасплох: победе благоволят все вероятности.       В этот раз импульс в руке удалось удержать: выдать стремление к орудию незаметных убийц равно подписать себе приговор — этот инстинкт был, по счастью, отточен до идеала. Значит, дело за малым?       — Индро? — прозвучал вопросительный голос помехи.       Помехи. С заботливыми — явно напускными — отеческими интонациями. Отеческими — потому что?..       Вдруг образ мужчины напротив обрел более четкие контуры — и в разыгравшейся в голове сцене лицо его стало вполне различимо. Отец, пан Радциг — противник? Кинжал; тело, оседающее наземь с глухим хрипом — со знакомым лицом.       — Отец, — прохрипел Индржих внезапно севшим голосом; рука дернулась вверх, к лицу — как если бы он хотел удержать ее как можно дальше от пояса, — Я… услышал. Я понял. Прослежу за бойцами; постараюсь держать их в узде.

***

      В дверь постучали: уверенно, громко — входящий явно был в полной уверенности в своем праве присутствовать, и лишь из вежливости предупреждал о вторжении. Что ж, справедливо: хоть покои нынче и находились в распоряжении Житки, принадлежали они все тому же Пиркштайну — и хозяин его мог их посещать по первому изъявлению воли. Но раз уж он стуком изволил проявить вежливость, супруга ему подыграет — чего ж в этом сложного?       — Входите, — произнесла она, надеясь, что голос вышел не слишком уж робким. Дверь отворилась, и в проеме ее показался супруг. Отвесил легкий поклон в сторону пани и потянулся к щеколде. Лязгнул железный замок.       — Лекарь мне доложил, что твое здоровье уже вне опасений, — он прошел в центр комнаты и взял руки Житки в свои, — Однако его мнение — на его совести, а спросить я хочу у тебя: все ли в порядке? Как сама себя чувствуешь?       На мгновение Житка даже потеряла дар речи — вот уж чего она не ожидала после давешнего их разговора. Интересуется самочувствием, надо же! Будто бы перед ней снова тот Ян, который приехал в отчий дом свататься — ничего общего с тем истуканом, который ей демонстрировался после свадьбы.       Впрочем, новости небольшие: не раз она видела, как собственный дядя превращался в милейшего человека с одними людьми, только чтобы мгновением позже предстать старым брюзгой перед другими. Мужчины, политики — что с них взять? Хотелось, чтоб Ян оказался другим — все же честность его в их первую встречу вселяла надежду — но обманываться было бы тяжелей, чем признать, что никакой разницы нет между ним и другими.       — Благодарю, пан Ян, я в полном порядке.       — Ты уверена? Мы вполне можем еще подождать.       Ах, вот оно что.       — Пан, ежели вам не мила — будьте добры сказать прямо; прошу не прикрываться напускным благородством! — Житка скрестила на груди руки и даже отошла на пару шагов, — Я, быть может, тоже не сказать чтоб была от вас без ума — но решили за нас, и я свою сторону сделки держу.       — Пани, я вовсе не… — супруга даже стало несколько жаль: до того тот принял сконфуженный вид.       — К чему это притворство? Мне жаль, пан, что вы уже влюблены и что вместо него вас женили на кошеле, полном звонких монет — но нашей судьбы это никак не меняет.       Захотелось отойти от него дальше — насколько позволяла просторная спальня; повернуть время вспять и не стучать днем в ту злосчастную дверь: пусть бы сам выяснял, что там у нее со здоровьем, и когда им пора становиться супругами друг перед другом. Была б воля Житки — так вообще бы сказалась больной до Рождества — а там, глядишь, и чудо бы помогло зачать непорочно.       Ян, тем временем, отмер и двинулся к ней: подняв ладони в примирительном жесте и осторожно ступая, словно боясь потревожить пугливого зайца.       — Ты во всем права, моя милая пани, — протянул он с хитрой улыбкой и Житка вмиг поняла, отчего пан слыл охотником на девиц даже лучшим, чем на оленя.       Ян приближался, медленно сужая между ними пространство:       — Права абсолютно: я не выбирал. Но Господь, как известно, умнее нас, смертных: и мне в жены досталась красавица, какой больше нигде не сыскать. Так важно ли, что твой неразумный супруг так задобрил фортуну?       Ян протянул в ее сторону руки — одновременно властным и почти умоляющим жестом. Заметив, что она не отдернулась, позволил себе коснуться ладони кончиками ледяных пальцев. Провел по запястью и выше, ускоряя пульс в венах; лицом оказался прямо напротив нее.       — Пан Ян, вы в таких выражениях только деревенскую дурочку бы могли соблазнить, — усмехнулсь Житка лукаво, но назад шагу не сделала — только лишь потому, что отступать было некуда: за спиной — оконный проем. Не бросаться же, в самом деле, с башни — от необходимости выполнить супружеский долг?

***

      Сон никак не шел. В оружейной, где пришлось провести вторую ночь кряду, Индро лежал на постели — снова в одежде, снова поверх покрывала. Взгляд его был устремлен в потолок — в неровную гармонь досок. Узоры на дереве в темноте ночи, разбавленной только тончайшим светом луны из окна, складывались в причудливые видения.       Парой часов ранее Индро, сняв с себя латный доспех, прошелся под дверью комнаты Яна. Хотелось бы сказать, что случайно и один раз — но то было бы ложью. Впрочем, была ли ложь — к тому же, себе самому, в одиночестве комнаты, что могла служить исповедальней — худшим его грехом? Точно нет — а потому чего уж теперь корить себя за такую оплошность.       За дверью не было слышно ни звука. Казалось, что комната скована тишиной склепа — ни души живой, ни движения, ни случайного выдоха. Может, хозяин комнаты спит? Спустя пару часов после заката — исключено. Наверняка снова засиделся над книгами — но читать тихо Ян не умел: перелистывал с шумом страницы, бормотал себе что-то под нос, оставлял на листе пергамента, что непременно держал рядом, пометки — его сосредоточенное изучение книг по всему замку должно было быть слышно.       Может быть, он и не в комнате вовсе? Да где ж еще ему быть? Индро за час обошел все места притяжения паныча в Ратае: нет, не для того, чтобы встретиться — чтобы… увидеть? Узнать силуэт, знакомую стойку на стрельбище; услышать голос — знакомый до боли, насмешливый — как отчитывает оружейника, что стрелы ему подает, обсуждает с Бернардом удары… да хоть в корчме властным жестом требует поднести больше вина! Хоть один взгляд, хоть намек на то, что его жизнь — продолжается, что сумасшедший любовник не убил в нем искру, что горела желанием жить.       На лестнице зазвучали шаги: нужно пройти мимо двери еще раз — естественно, будто он здесь следовал в первый — не в пятнадцатый — раз. Разворот, шаг вперед — деловой, но неторопливый: оруженосец направляется к покоям своего господина. До двери — два шага, за спиной наконец — тяжелая поступь непрошеного свидетеля его беспокойства. Оклик:       — Эй, Индро?       Обернуться: безмятежно, не выдать чувств.       — Янек?       — Ты паныча ищешь? Он час тому как ушел в покои супруги, — в голосе стражника прорезалось что-то смешливое, — впервые со свадьбы. Нынче, похоже, у них, — его брови задвигались, ухмылка на лице расцвела еще ярче, — первая брачная ночь. Или какая она там по счету — уж третья? В первую ты ведь с невестой сбежал — оруженосец обязан пробовать все блюда пана, не так ли? — улыбка его стала совсем сальной: казалось, еще пару слов — и с губ начнет сочиться слюна.       Вот черт: именно так и восприняли — может, не стоило в ту ночь так быстро сбегать к себе спать? Хотя если попробовать объясниться — еще хуже бы вышло, пожалуй.       — Янек, ты бы поостерегся подобное говорить, — Индро сделал к нему два неторопливых шага, лениво, касанием обозначив на поясе меч, — у стен уши есть: могут, знаешь, превратно понять.       — Да я ж не… — стражник попятился, — Не то, что… Я ничего такого не думал.       — Вот именно. Не подумал — бывает. А ну как шел бы кто мимо, и тоже не думая слушал? — Индржих приблизился вплотную к нему, — Будь впредь осторожнее, за такое и язык могут вырвать.       Не слушая оправданий, что тонко звучали у него за спиной, Индро двинулся дальше — на лестницу. Только пройдя два пролета, позволил себе выдохнуть и обернуться: никто за ним не последовал.       Однако что однажды услышал, из разума уже не изгонишь — и, лежа в компании мечей и щитов, он снова и снова себе повторял: "ушел в покои супруги". Конечно, ушел — куда ж ему было деваться. Неприятное чувство кололо куда-то под ребра, и Индро никак не мог его отогнать.       "Ты знал, что так будет. Знал, что следует после свадьбы. Так чего ж теперь о том слезы лить?" — повторял он себе, не помня, в который уж раз, — "Даст Бог, Ян забудется в объятьях супруги — той, что под стать ему, что разделит его панские горести — поцелуем ли, совместным ли чтением книг — обласкает, согреет, заставит похоронить воспоминания о том, кто был должен его защищать, и ранил больнее всего."       Узоры на досках в потолке словно начали двигаться: немудрено, если смотреть на них битый час. Набор темных линий принял очертания знакомого лика — с насмешливой полуулыбкой на благородном лице. Ян что-то ему говорил: слов не разобрать, но к чему это, если на одно движение губ можно вечно смотреть? Второй силуэт — чуть поодаль — принял форму чужого лица — как у римских скульптур. Дева склонялась к любимому, их губы сомкнулись — и отвернуться бы, чтобы на них не смотреть, но Индро не мог: несгибаемой силой его взгляд был пригвожден к этой картине, и отвести глаз от нее было нельзя.       В комнате — Ян с супругой и безмолвный свидетель: обвитые веревками конечности не позволяли сдвинуться ни на пол-дюйма, и Индро вынужден был смотреть, как нежные руки обвивают шею любимого друга, как проходятся по крепким плечам — тем, что когда-то ему самому служили опорой! — как сам Ян касается тонкими пальцами шеи жены и приникает губами. Невыносимо.       Лицо друга вдруг обратилось к нему; тот взглянул прямо на Индро и отчего-то промолвил голосом Радцига:       — Урок третий, сын: не отпускай то, что любишь — ни при каких обстоятельствах, не стесняясь ни в средствах, ни в методах.       Кто бы это ему говорил; словно слепой зрячему путь указывает. Индро моргнул — и лицо Яна вдруг обернулось ликом отца: суровым и строгим, смотрящим с укором и злостью. Обманщик, предатель — проник к нему в душу под личиной любимого и вздумал читать сыну нотации — хотя сам совершил ту же ошибку — и даже хуже!       Кинжал, все это время незримо присутствовавший на поясе Индро, вдруг напомнил о себе, раскалившись: всего-то и дел — аккуратно вытащить левой рукой да разрезать веревку, обвивающую запястье. Дальше дело за малым: тихонько освобождается вторая рука, перерезаются крепкие путы на обеих лодыжках. Затем — легче легкого: вонзить безоружному неприятелю в горло и позволить времени — секундам, ну точно не больше минуты! — завершить начатое.       Ведомый одним лишь голым инстинктом, Индро шаг за шагом повторил впитанные в мышцы действия — наполовину. Освободившись от пут и оказавшись напротив врага, он повалил того наземь и приставил кинжал к обнаженному горлу:       — Вздумал учить меня, когда сам — никому не пример? — прохрипел он в лицо, впрочем, давно не различая черт.       Закончить дело одним лишь ударом показалось ему недостаточным — и кинжал прочертил путь под ключицей. Тело под ним дрогнуло, послышался рваный вдох. Еще одна линия, и еще одна, ниже:       — Разрешишь ли, пан Радциг, — протянул он, издеваясь, — отправиться в путь? Или по-прежнему мне слишком рано и нужно голову остудить?       Под весом Индро тело обмякло; еще поверхностно вздымалась грудь от дыхания, но собеседник молчал — испытывал терпение, насмехался. Подняв взгляд вверх — всмотреться в глаза, найти в них смирение и покорность судьбе — Индро резко отпрянул. Под ним, лежа в луже собственной крови, почти не дышал тот, кого он всем сердцем любил. Затухал его взгляд, прерывавлось дыхание. Из последних сил — тише вдоха — он вымолвил:       — Почему… не сказал раньше, Индро? Для чего оставил меня одного?       Широко распахнув глаза, Индро всматривался в деревянные доски на потолке. Постель была насквозь мокрой от пота, за окном забрезжил рассвет.